Лабиринт сожжённых крыльев

      Дверь закрылась за ними с мягким, почти ласковым звуком. Хоукс успел заметить, как цветы на косяке вздрогнули, роняя лепестки — белые, с розовыми краями, они кружились в воздухе, как миниатюрные балерины. А потом тьма взорвалась неоновым светом. Это было похоже на удар. Белый, безжалостный, операционный свет хлынул со всех сторон, ввинчиваясь в глазницы, проникая под веки, добираясь до самого мозга. Хоукс зажмурился, но свет проходил сквозь кожу, сквозь кости, сквозь всё. Рядом Даби издал сдавленный звук — что-то среднее между стоном и шипением, — и Хоукс почувствовал, как его пальцы сжимаются крепче, до хруста, до боли. Мирко вырубилась — он слышал её голос где-то позади, резкий, как удар хлыста: «Какого хрена?!» А потом пол ушёл из-под ног. Хоукс не успел даже вскрикнуть. Одна секунда — он стоял, чувствуя под ногами твёрдую поверхность, ощущая тепло руки Даби, слыша дыхание Мирко за спиной. Следующая — мир раскололся. Трещина побежала по полу — ровно между ними, как линия разреза на операционном столе. Бетон крошился, обнажая чернеющую пустоту под ними, и Хоукс почувствовал, как его тянет вниз, вправо, прочь от Даби. — Даби! — крикнул он, пытаясь удержать его руку. Пальцы Даби сжались в ответ — крепко, отчаянно, с животной силой. Хоукс чувствовал каждый сустав, каждую косточку, каждое сухожилие под его кожей. Но трещина расширялась, и пол расходился, как разорванная рана. Их руки натянулись, мышцы задрожали от напряжения, и Хоукс увидел, как лицо Даби искажается — не от боли, от ужаса. — Кейго! Он попытался взлететь. Крылья ударили по воздуху — левое работало, но правое, повреждённое в бою с Мускулом, подвело. Острая боль прострелила от основания до кончиков перьев, мышцы свело судорогой, и он рухнул на колени. Пальцы Даби скользнули в его хватке — он пытался держать, но пот и кровь сделали своё дело. Их руки разъединились. Это было самое страшное — не падение, не боль, не ослепительный свет. А ощущение, как тепло ладони Даби исчезает. Как будто кто-то вырвал у него часть тела. Как будто его снова лишили крыльев, но на этот раз — хуже. Намного хуже. Он летел вниз — или вбок, в этом безумном пространстве было не понять, — и видел, как Даби остаётся на другой стороне пропасти. Видел, как тот бросается вперёд, как его рука тянется к нему, как из горла вырывается беззвучный крик. Видел, как за его спиной Мирко пытается удержаться на уходящем из-под ног полу, вцепляясь в стену сломанными пальцами. А потом между ними выросла стена. Прозрачная. Из бронестекла — толстого, матового по краям, но кристально чистого в центре. Хоукс врезался в неё плечом, и боль прострелила до самого позвоночника. Он поднял голову — и увидел Даби. Тот стоял по другую сторону, прижав ладони к стеклу, и его лицо было бледным, искажённым яростью и страхом. Его губы двигались — Хоукс видел, как они произносят его имя, снова и снова, — но звука не было. Тишина. Густая, ватная, удушающая. Хоукс прижал ладони к стеклу. Холод поверхности обжёг кожу — после тепла руки Даби это было как пощёчина. Он видел каждую деталь его лица: шрамы, разошедшиеся швы, сукровицу на виске, дрожащие губы. Видел его глаза — расширенные, безумные, полные того же ужаса, который разрывал его самого изнутри. Сбоку, в соседней секции, Мирко колотила кулаком по стеклу своей камеры. Её лицо было искажено яростью — чистой, незамутнённой, животной. Она что-то кричала, но Хоукс не слышал ни звука. Только видел, как её единственный глаз мечет молнии, как мышцы на здоровой руке напрягаются от усилий. Их было трое. И каждый был абсолютно, чудовищно одинок.

***

      Экраны вспыхнули одновременно. Десятки панелей, покрывающих стены лаборатории, ожили, и с каждой на них смотрело одно и то же лицо. Гараки. Он выглядел... обычно. Это пугало больше всего. Никаких безумных гримас, никакого зловещего смеха. Просто пожилой мужчина в белом халате, с аккуратной седой бородкой и усталыми глазами учёного, который провёл слишком много времени в лаборатории. Он сидел в кресле, потягивая что-то из стеклянного стакана — прозрачная жидкость, может быть, вода, может быть, что-то покрепче, — и смотрел на них с выражением лёгкого разочарования. — Кейго.Тойя.Руми. — Его голос звучал отовсюду, мягкий, вкрадчивый, проникающий прямо в мозг. Каждая согласная была острой, как скальпель, каждая гласная — тягучей, как яд. — Вы так трогательно держались за руки. Особенно вы двое. Это было... мило. Он сделал глоток из стакана. Хоукс видел, как его собственное отражение в стекле искажается гримасой ненависти — рот кривится, глаза сужаются, на лбу выступает вена. — Но в биологии нет понятия «любовь», — продолжил Гараки, ставя стакан на стол. Его пальцы были длинными, тонкими, как у пианиста или хирурга. — Есть только «адгезия» — прилипание одного поражённого участка к другому. Ваши травмы резонируют. Ваши причуды, как оказалось, имеют схожие частотные характеристики. Это не чувство, дети. Это физика. Химия. Биология. Хоукс ударил кулаком по стеклу. Костяшки хрустнули, кожа лопнула, кровь брызнула на прозрачную поверхность. Бесполезно — броня даже не дрогнула. — Ты лжёшь! — крикнул он, хотя знал, что Гараки, скорее всего, не слышит его за звукоизоляцией. Но он должен был кричать. Должен был хоть что-то сделать. Доктор, казалось, прочитал его мысли. — Ты думаешь, я лгу, Кейго? — Он улыбнулся — мягко, почти по-отечески. Его зубы были ровными, белыми, идеальными. Слишком идеальными для человека его возраста. — Я покажу тебе правду. Я разделю вас, чтобы вы увидели, насколько вы бесполезны по отдельности. А потом... потом я соберу вас заново. Правильно. Без этих... эмоциональных примесей. Он щёлкнул пальцами. Звук был сухим, резким, как выстрел. И стены камер пришли в движение. Хоукса отбросило назад. Невидимая сила толкнула его в центр камеры — он врезался спиной в холодную стену, и рёбра, которые только начали срастаться после удара Мускула, снова заныли. Крылья распластались по стене, перья встали дыбом, цепляясь за гладкую поверхность. Он попытался подняться, но пол под ногами дрожал, уходя из-под ног. Камера двигалась. Медленно, неумолимо, она отъезжала от стекла, уходя вглубь лаборатории. Хоукс рванулся вперёд, но прозрачная стена уже была перед ним — он врезался в неё плечом, и боль прострелила до самого позвоночника. — Нет! — он заколотил кулаками по стеклу. — Нет, нет, нет! С той стороны Даби делал то же самое. Его камера тоже отъезжала — в противоположную сторону. Хоукс видел, как он бьёт по стеклу, как его губы двигаются, произнося его имя. Но расстояние увеличивалось. Десять метров. Пятнадцать. Двадцать. Мирко была где-то между ними — её камера остановилась, но она была так же изолирована. Хоукс видел её краем глаза: она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и её единственный глаз был закрыт. Она не билась. Она ждала. Экономила силы. Как всегда. Теперь Хоукс был в медицинском боксе — белые стены, белый пол, белый потолок. Прозрачная передняя стенка позволяла видеть лабораторию, но не ту её часть, где находился Даби. Он метался по камере, пытаясь найти хоть какую-то щель, хоть какой-то способ увидеть его. И нашёл. Маленькое окошко в боковой стене — узкое, как бойница. Хоукс прижался к нему лицом и увидел Даби. Тот был в такой же камере, метрах в двадцати от него. Между ними было два слоя бронестекла и вакуум. Звук не проходил. Воздух не проходил. Ничего. Даби стоял у своего окошка, прижав ладони к стеклу. Его лицо было бледным, искажённым яростью и чем-то ещё — чем-то, что Хоукс не мог назвать, но что заставляло его сердце сжиматься. Страх. Не за себя — за него. Хоукс поднял руку и прижал ладонь к стеклу. Оно было холодным. Безжизненным. Таким же, как всё в этой проклятой лаборатории. Даби, с той стороны, сделал то же самое. Их ладони разделяло двадцать метров вакуума и два слоя брони. Но Хоукс чувствовал тепло. Не физическое — что-то другое. Что-то, что Гараки не мог измерить своими приборами, не мог препарировать своими скальпелями. Память о том, как Даби сидел рядом, когда ему снились кошмары. Как держал его руку. Как шептал его имя во сне. «Я здесь, Тойя. Я здесь». Он не знал, слышит ли его Даби. Но он должен был сказать это. Хотя бы мысленно. Когда он открыл глаза, Даби всё ещё смотрел на него. И на его губах — Хоукс мог поклясться — была тень улыбки. Слабой, едва заметной, но настоящей. Так улыбаются люди, которые уже потеряли всё, но нашли что-то, ради чего стоит жить. А потом экраны в их камерах вспыхнули снова.

***

      Газ пришёл незаметно. Хоукс почувствовал его как лёгкое головокружение — сначала едва заметное, как после долгого полёта на большой высоте. Потом сильнее. Воздух в камере стал густым, сладковатым, с привкусом чего-то химического, лекарственного. Он попытался задержать дыхание, но лёгкие горели, и он сдался, хватая ртом отравленный воздух. А потом пришли образы. Сначала — серые стены Комиссии. Хоукс узнал их мгновенно — этот цвет преследовал его в кошмарах годами. Серый пол. Серый потолок. Единственное окно, забранное решёткой, выходящее на серое небо. И зеркало. Он стоял перед зеркалом — маленький, худой, с большими глазами и детскими крыльями за спиной. Перья были белыми, мягкими, ещё не закалёнными тренировками. Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Потому что у него больше не было имени. — Такамацу Кейго, — раздался голос из динамика. Безликий, механический, лишённый интонаций. — С сегодняшнего дня ты — проект «Хоукс». Твоё имя аннулировано. Твоя семья аннулирована. Твоё прошлое аннулировано. Ты — оружие. Ты — инструмент. Ты — никто. Маленький Кейго в зеркале заплакал. Беззвучно. Так, как плачут дети, которых уже сломали. Образ сменился. Тренировочный зал. Белые стены, покрытые бурыми пятнами старой крови. Хоукс висел на цепях, подвешенный за запястья, едва касаясь пола кончиками пальцев. Крылья были расправлены и зафиксированы в специальных зажимах, которые не давали им сложиться. Перед ним стоял отец — лицо жёсткое, холодное, лишённое всего человеческого. — Ты должен научиться терпеть боль, — говорил он. — Враг не будет щадить тебя. Враг будет бить в самые уязвимые места. Ты должен знать свои пределы. Он протянул руку и взялся за перо. Маленькое, белое, у самого основания крыла. — Не надо, — прошептал маленький Кейго. — Пожалуйста... Отец вырвал перо. Боль была белой, ослепительной, всепоглощающей. Как будто кто-то вырвал кусок его души. Он закричал — высоко, пронзительно, как кричат дети, которых предают самые близкие. — Хорошо, — сказал отец. — Теперь ещё одно. Второе. Третье. Четвёртое. Он работал методично, как садовник, пропалывающий грядку. Кейго кричал, пока не сорвал голос, пока из горла не начал выходить только хрип. — Достаточно, — сказал наконец отец, отступая. — Предел боли — двадцать семь перьев. Запомни это. Если враг вырвет больше, ты потеряешь сознание. Не допускай этого. Он ушёл. Кейго висел, истекая кровью, и смотрел на пол, усыпанный его собственными перьями. Белыми. Чистыми. Мёртвыми. — Смотри, Кейго, — голос Гараки прорезался сквозь видение, мягкий, вкрадчивый. — Твой мозг ищет Тойю как защиту. Твой пульс учащается, когда ты думаешь о нём. Твои зрачки расширяются, когда ты видишь его лицо. Но это не любовь. Это паттерн. Ты ищешь того, кто защитит тебя от одиночества. Тойя — просто удобная цель. Его собственная сломанность резонирует с твоей. Это не чувство, Кейго. Это акустика. — Нет! — Хоукс закричал, но голос прозвучал глухо, как под водой. — Это не правда! — Правда, Кейго. Ты — продукт дрессировки. Тебя приучили искать авторитетную фигуру, на которую можно опереться. Сначала — Комиссия. Потом — твой куратор. Теперь — Тойя. Это паттерн. Это зависимость. Это не любовь. Образы стали ярче. Хоукс видел себя со стороны — как он тянется к Даби, как ищет его взгляд, как прижимается к нему в темноте ниши. И голос Гараки комментировал каждое движение, каждое прикосновение, каждую секунду их близости. Как будто он препарировал его чувства, раскладывал их на стерильном столе, показывал: вот здесь — травма, вот здесь — страх одиночества, вот здесь — потребность в защите. Никакой любви. Только механика. — Он злодей, Кейго. Он убивал твоих коллег. Он сжигал людей заживо. Он хотел уничтожить пол-Японии. Ты действительно думаешь, что он способен на что-то, кроме разрушения? Ты действительно думаешь, что ты для него — что-то большее, чем способ выбраться из Лабиринта? Хоукс упал на колени. Образы душили его, давили на грудную клетку, мешали дышать. Он видел лицо Даби — и оно искажалось, превращалось в лицо отца, в лицо куратора, в лицо всех, кто когда-либо использовал его. Те же холодные глаза. То же разочарование. Та же уверенность в том, что он — всего лишь инструмент. — Нет, — прошептал он, сжимая голову руками. — Тойя не такой. Он... он держал меня за руку. Он сидел со мной, когда мне снились кошмары. Он назвал меня по имени. — Он делал то, что должен был, чтобы выжить. Ты сам говорил — вы союзники поневоле. Правило Лабиринта. Без тебя он не выберется. Как только правило исчезнет, исчезнет и его... привязанность. Хоукс закричал. И бросился на стекло. Он бил кулаками, локтями, лбом — бил до крови, до хруста костей, до темноты в глазах. Стекло покрылось красными разводами — его собственная кровь, смешанная с потом и слезами. Он должен был увидеть Даби. Должен был убедиться, что тот настоящий. Что их близость — не иллюзия, не «синхронизация травм», не «акустика». Сквозь кровавую пелену он увидел его. Даби стоял у своего окошка, прижав ладони к стеклу, и смотрел на него. Его губы двигались — он что-то говорил, что-то, что Хоукс не мог услышать, но мог почувствовать. «Я здесь. Держись. Я не уйду». И этого было достаточно. Хоукс перестал биться. Он прижал окровавленный лоб к стеклу и закрыл глаза. Холод поверхности немного успокаивал — якорь в море безумия, которое Гараки пытался создать в его голове. «Я держусь. Я держусь, Тойя. Я не верю ему. Я верю тебе».

***

      В камере Даби не было газа. Было кое-что хуже. Экраны на стенах его бокса вспыхнули, и на них появилось лицо. Лицо, которое он ненавидел больше всего в мире. Лицо, которое снилось ему в кошмарах годами. Лицо, которое он поклялся уничтожить. Энджи. Но это была не просто проекция. Гараки пошёл дальше — он использовал записи, архивы, восстановленные нейросетями движения и голос. Энджи на экране двигался, говорил, смотрел на Даби с тем же холодным разочарованием, которое тот помнил с детства. Каждая морщина на его лице, каждый отблеск пламени в глазах, каждая интонация — всё было до жути настоящим. — Тойя, — голос отца звучал ровно, безэмоционально. Так он говорил всегда, когда смотрел на своего старшего сына. Без гнева. Без любви. Просто... никак. — Ты снова меня разочаровал. Даби почувствовал, как внутри закипает ярость. Старая, знакомая, выжигающая всё остальное. Она поднималась откуда-то из живота, растекалась по венам, как жидкий огонь, добиралась до кончиков пальцев, требуя выхода. — Заткнись, — прошипел он. — Ты не настоящий. — Я более чем настоящий, — ответил Энджи с экрана. — Я — правда, от которой ты бежишь всю жизнь. Ты думаешь, тот герой в соседней камере видит в тебе что-то, кроме жертвы? Ты для него — способ искупить свои грехи. Он герой, Тойя. Он приучен сочувствовать жертвам. А ты — самая большая жертва, которую он нашёл. — Заткнись! Даби ударил кулаком по стене. Боль прострелила руку — ожоги, которые только начали заживать после боя с Мускулом, снова открылись. Кожа лопнула, кровь брызнула на белый пол, и он почувствовал, как горячая влага стекает по пальцам. — Ты думаешь, он любит тебя? — продолжал Энджи. Его голос стал мягче, вкрадчивее. Так он говорил, когда хотел казаться заботливым отцом. Фальшиво. Мерзко. — Он любит свою вину перед тобой. Свою вину перед всеми, кого он предал, работая на Комиссию. Ты — просто самый яркий пример. Самая громкая трагедия. Если он спасёт тебя, он спасёт и себя. Это эгоизм, Тойя. Не любовь. Даби закрыл уши руками, но голос проникал сквозь пальцы, сквозь кости, прямо в мозг. Он резонировал с чем-то внутри него — с тем самым страхом, который он никогда не признавал. Страхом быть ненужным. Страхом быть ошибкой. Страхом, что однажды Кейго проснётся и поймёт: он не любит его, он просто жалеет. — Как только вы выйдете отсюда, он сдаст тебя властям. С той же нежной улыбкой, с которой он смотрел на тебя в нише. Потому что он герой. А герои всегда выбирают систему. Они не выбирают таких, как ты. — Он не такой! — крикнул Даби. — Он... он назвал меня по имени. Он держал меня за руку. Он сидел со мной, когда мне снились кошмары. Он... — Он делал то, что должен был, чтобы выжить. Ты сам говорил — вы союзники поневоле. Правило Лабиринта. Без тебя он не выберется. Как только правило исчезнет, исчезнет и его... привязанность. Даби закричал. И ударил по экрану. Пламя вырвалось из его ладони — синее, яростное, всепожирающее. Экран взорвался, осыпав камеру дождём искр и расплавленного пластика. Осколки вонзились в его кожу, но он не чувствовал боли. Только ярость — чистую, белую, выжигающую всё остальное. Но голос не исчез. Он перешёл на другие экраны, на динамики под потолком, на саму структуру камеры. Он звучал отовсюду, проникал в каждую клетку его тела, отравлял каждую мысль. — Ты можешь сжечь экраны, Тойя. Но ты не можешь сжечь правду. Ты — ошибка. Ты всегда был ошибкой. И он поймёт это. Рано или поздно. Даби выпускал огонь снова и снова. Стены камеры плавились, пол дымился, воздух наполнился запахом горелого пластика и озона. Его кожа трескалась — старые швы расходились, новые ожоги накладывались на старые. Кровь и сукровица стекали по лицу, по рукам, по груди, капали на пол, шипели на раскалённом пластике. Но он не останавливался. Потому что если он остановится, он начнёт думать. А если он начнёт думать, он может поверить. А если он поверит... он потеряет единственное, что у него есть. Единственное, что делает его человеком, а не оружием. Единственное, ради чего стоит жить. «Кейго... Кейго, пожалуйста... скажи, что это не так. Скажи, что ты не жалеешь меня. Скажи, что я для тебя — не просто искупление». Он не знал, слышит ли его Хоукс. Но он должен был спросить. Хотя бы мысленно.

***

      Мирко не видела образов. Не слышала голосов из прошлого. Гараки не стал тратить на неё галлюциногены или нейропроекции. Он сделал кое-что другое. Он показал ей правду. Экраны в её камере вспыхнули, и на них появились записи. Не из её прошлого — из настоящего. Из Лабиринта. Мирко увидела себя со стороны — хромающую, опирающуюся на стену, с гноящейся ногой и пустой глазницей. Увидела, как Хоукс и Даби сражаются с Мускулом. Увидела, как она лежит без сознания у стены, пока они рискуют жизнями. — Руми Усагияма, — голос Гараки звучал мягко, почти сочувственно. — Герой номер пять. Кролик, который никогда не сдаётся. Посмотри на себя. Мирко смотрела. Её единственный глаз был прикован к экрану, и она видела каждую деталь. Свою беспомощность. Свою слабость. Свою ненужность. — Ты была сильной когда-то, — продолжил Гараки. — Ты могла пробить бетонную стену одним ударом. Ты могла сражаться с десятком Ному одновременно. А теперь... теперь ты обуза. Ты висишь на них мёртвым грузом. Они тащат тебя, потому что ты — герой, а они всё ещё помнят, что это значит. Но ты и сама знаешь правду. Он замолчал, давая ей время осознать. Мирко смотрела на экран и видела, как Даби встаёт между Хоуксом и Мускулом. Как принимает удар на себя. Как горит заживо, чтобы защитить его. Она видела их лица в тот момент — искажённые болью, страхом, решимостью. И понимала: она никогда не была частью этого. Она всегда была третьей лишней. — Они не бросят тебя, — сказал Гараки. — Они слишком... сломанные, чтобы бросить. Они будут тащить тебя до самого конца, даже если это убьёт их. Но ты можешь сделать выбор. Ты можешь перестать быть обузой. Ты можешь доказать, что ты всё ещё герой. На полу перед ней открылся люк. Из него поднялся пульт — маленький, с единственной красной кнопкой. — Эта кнопка активирует протокол самоуничтожения лаборатории. Если ты нажмёшь её, ты умрёшь. Но они получат шанс выбраться. Гараки будет вынужден эвакуироваться, и его хватка ослабнет. Это твой выбор, Руми. Остаться обузой или уйти героем. Мирко смотрела на кнопку. Её пальцы дрожали — не от страха, от ярости. Она знала, что Гараки лжёт. Знала, что кнопка, скорее всего, активирует что-то другое. Знала, что это очередная ловушка. Но она также знала, что он прав. Она была обузой. Она висела на них мёртвым грузом. И если у неё был шанс изменить это — даже ценой собственной жизни, — она должна была его использовать. Она протянула руку к пульту. Пальцы коснулись холодного пластика. Замерли в миллиметре от кнопки. «Нет. Я не дам ему победить. Я не стану играть по его правилам. Я выберусь отсюда. Я выберусь и надеру ему задницу. Я — Мирко. Я никогда не сдаюсь». Она отдёрнула руку. Сжала кулак и ударила по пульту — не по кнопке, а по корпусу. Пластик треснул, посыпались искры. Пульт задымился и погас. — Пошёл ты, — сказала она. — Я не твоя марионетка. Гараки на экране вздохнул. — Какая жалость. Я думал, ты умнее. И отключил экраны.

***

      Голос доктора вернулся, когда они все трое были на грани. Хоукс лежал на полу своей камеры, прижимая окровавленные руки к груди. Его лицо было в крови — своей и той, что осталась на стекле, — и перед глазами всё ещё плыли образы из прошлого. Даби стоял, прислонившись к оплавленной стене, и тяжело дышал, чувствуя, как его лёгкие горят изнутри. Его кожа дымилась, швы сочились сукровицей, но огонь внутри наконец утих. Мирко сидела в своей камере, сжимая и разжимая кулаки, и её единственный глаз горел яростью. — Достаточно, — сказал Гараки. Его лицо снова появилось на уцелевших экранах. — Вы продемонстрировали... устойчивость. Особенно ты, Руми. Я думал, ты нажмёшь. Пора перейти к финальному эксперименту. Стены камер дрогнули. Бронестекло, разделявшее их, стало тоньше — Хоукс видел, как оно меняет цвет, становится более прозрачным. Но всё ещё непроницаемым. Всё ещё разделяющим. — Ресурсы жизнеобеспечения в этом секторе ограничены, — продолжил Гараки. — Кислород. Охлаждение. Всего хватит только на одного. Я даю вам выбор. В полу перед Хоуксом и Даби открылись люки. Из них поднялись пульты — маленькие, с единственной красной кнопкой. У Мирко пульта не было. Гараки исключил её из эксперимента — она уже сделала свой выбор. — Нажмите кнопку — и ваш партнёр получит дозу паралитика. Он уснёт, но будет дышать. А вы получите кислород и охлаждение. Вы выживете. — Гараки улыбнулся. — Не нажмёте — вы оба задохнётесь через... скажем, пять минут. Воздух уже начали откачивать. Хоукс почувствовал это. Дышать стало труднее — воздух в камере стал разреженным, горячим, как в печи. Каждый вдох давался с трудом, лёгкие горели, сердце колотилось в груди, пытаясь выжать из воздуха последние молекулы кислорода. Он посмотрел на Даби. Тот стоял у своего пульта, глядя на кнопку. Его лицо было бледным, губы посинели, но глаза... глаза были ясными. Он смотрел на кнопку, и Хоукс видел, как в его голове идёт борьба. — Это не выбор, — прохрипел Хоукс. — Это пытка. — Это наука, — поправил Гараки. — Я хочу увидеть, что сильнее — ваш инстинкт самосохранения или ваша... привязанность. Время пошло. Первая минута была терпимой. Воздух стал горячее, но Хоукс всё ещё мог дышать. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел на Даби. Тот стоял, вцепившись в пульт, и его лицо было искажено внутренней борьбой. Мирко в своей камере колотила кулаком по стеклу — она что-то кричала, но звук не проходил. Хоукс видел её искажённое яростью лицо, видел, как она пытается разбить стекло, как её кулаки оставляют кровавые следы на прозрачной поверхности. Вторая минута — хуже. Кислорода становилось всё меньше. Хоукс чувствовал, как лёгкие горят, как сердце колотится в груди, как перед глазами начинают плыть чёрные круги. Даби опустился на колени — его тело, ослабленное ожогами и лихорадкой, страдало сильнее. Его дыхание стало частым, поверхностным, грудная клетка вздымалась в тщетных попытках вдохнуть. Третья минута — ад. Хоукс уже не мог сидеть. Он лежал на полу, хватая ртом воздух, которого не было. Перед глазами плыли чёрные круги, звуки стали глухими, далёкими, как будто он был под водой. Он видел Даби — тот корчился на полу, прижимая руки к горлу. Его губы посинели, кожа приобрела серый оттенок, швы на лице потемнели от недостатка кислорода. Мирко больше не билась. Она сидела, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на них. Её единственный глаз был полон не страха — ярости. Бессильной, всепоглощающей ярости от того, что она не может помочь. «Я не могу... я не могу смотреть, как он умирает...» Хоукс потянулся к пульту. Его пальцы коснулись холодного пластика, нащупали кнопку. Она была гладкой, прохладной — единственное, что имело чёткую форму в расплывающемся мире. «Если я нажму, он уснёт. Он не будет страдать. Он будет дышать. А я... я выживу. Я смогу выбраться. Я смогу...» Он посмотрел на Даби. Тот лежал на полу, но его глаза были открыты. И он смотрел на Хоукса. Смотрел так, как никто никогда не смотрел — с отчаянием, с мольбой, с чем-то, чему Хоукс не мог подобрать имя. Его губы шевельнулись, произнося одно-единственное слово, которое Хоукс прочитал по губам: «Нет». Не нажимай. Пожалуйста, не нажимай. Лучше умереть вместе, чем жить с этим. Хоукс отдёрнул руку от пульта.

***

      Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Секунды? Вечность? Он лежал на полу, глядя в потолок, и чувствовал, как жизнь покидает его. Лёгкие горели, сердце замедлялось, мысли путались. Но где-то на краю сознания теплилась одна-единственная мысль. «Я не предам его. Я не нажму. Лучше умереть здесь, с ним, чем жить без него». С трудом, превозмогая боль и удушье, он повернул голову. Даби смотрел на него. Их взгляды встретились через два слоя бронестекла, через вакуум, через удушающую пустоту. Хоукс видел его лицо — бледное, с посиневшими губами, с кровью из разошедшихся швов. Но глаза... глаза были живыми. Отчаянными. Настоящими. Даби поднял руку. Медленно, преодолевая сопротивление умирающего тела, он прижал ладонь к стеклу. Хоукс сделал то же самое. Их ладони встретились на холодной поверхности. Разделённые сантиметрами брони. Но Хоукс чувствовал тепло. То самое, которое Гараки не мог измерить, не мог препарировать, не мог уничтожить. «Вместе, — подумал он. — До конца». Он не знал, слышит ли его Даби. Но ответ пришёл — не словами, а взглядом. Даби смотрел на него, и в его глазах Хоукс прочитал то, что не требовало перевода. «Вместе». Мирко в своей камере тоже прижала ладонь к стеклу. Она не могла дотянуться до них, но она была там. С ними. До конца. А потом воздух вернулся.

***

— Иррациональные животные, — голос Гараки был полон разочарования. — Вы должны были нажать кнопки. Любой нормальный организм выбирает выживание. Но вы... вы сломаны. Безнадёжно сломаны. Даже ты, Руми. Ты могла уйти героем, но выбрала роль зрителя. Хоукс жадно хватал ртом воздух — холодный, пахнущий озоном, самый вкусный воздух в его жизни. Рядом, за стеклом, Даби тоже приходил в себя, кашляя и задыхаясь. Мирко сидела, прижавшись лбом к стеклу, и её плечи вздрагивали — не от слёз, от бессильной ярости. — Раз вы не хотите играть по правилам, — продолжил Гараки, — я закончу эксперимент иначе. Я извлеку ваши причуды и создам нечто более... послушное. Стены лаборатории дрогнули. Где-то в глубине загудели механизмы, и Хоукс услышал, как открываются двери. Много дверей. Тяжёлые шаги — не человеческие, механические — зазвучали в коридорах. А потом стекло между ними взорвалось. Не от их усилий — от перегрузки систем. Гараки, пытаясь активировать «Протокол Извлечения», перегрузил энергосеть лаборатории. Бронестекло, разделявшее их, пошло трещинами и осыпалось дождём осколков. Острые, сверкающие, они посыпались на пол, и Хоукс инстинктивно прикрыл голову руками. Когда он поднял глаза, Даби уже бежал к нему. Они столкнулись в центре, посреди осколков и искр. Хоукс вцепился в него — в его плечи, в его изорванную одежду, в его живое, тёплое, настоящее тело. Даби ответил тем же — его руки сомкнулись на спине Хоукса, прижимая его так крепко, что рёбра заныли. Но Хоукс не жаловался. Эта боль была желанной. Она означала, что они живы. Что они вместе. — Жив, — выдохнул он, утыкаясь лицом в плечо Даби. — Ты жив. — Ты тоже, — ответил Даби. Его голос был хриплым, сломанным, но живым. — Идиот. Почему не нажал? — Потому что ты бы не нажал. Даби не ответил. Но его руки сжались крепче. Хоукс чувствовал, как его пальцы впиваются в спину, как он дрожит — не от холода, не от слабости. От чего-то другого. От того же, от чего дрожал сам Хоукс. Мирко подошла к ним, хромая, опираясь на стену. Её лицо было в крови — она разбила кулаки о стекло, — но в единственном глазу горел знакомый огонь. — Вы двое закончили обниматься? — спросила она. — У нас компания. Хоукс обернулся. Из темноты коридоров выходили они. Их было трое. Существа, вышедшие из капсул, выглядели почти как люди. Но это сходство было хуже, чем любое уродство. У первого было лицо Энджи — молодого, полного сил, с горящими глазами и огненной бородой. У второго — лицо матери Хоукса, той самой, что смотрела на него с безразличным ужасом, когда Комиссия забирала его из дома. У третьего — лицо самой Мирко, но искажённое, с пустыми глазами и механическими протезами вместо ног. — Ному-Зеркала, — прошептал Хоукс. — Гараки использовал наши воспоминания. Наши страхи. — Он использовал нашу боль, — поправил Даби. Его голос дрожал от ярости. — Он думает, это сломает нас. Мирко сжала кулаки. Кровь с разбитых костяшек закапала на пол. — Значит, покажем ему, как он ошибается. Ному двинулись вперёд. Тот, что с лицом Энджи, поднял руку, и на его ладони вспыхнуло пламя — не синее, как у Даби, а оранжевое, как у настоящего Энджи. Второй Ному, с лицом матери Хоукса, расправил крылья — уродливые, кожистые, как у летучей мыши. Третий, с лицом Мирко, припал к полу, готовясь к прыжку — его механические ноги загудели, набирая энергию. — Вместе? — спросил Хоукс. — Вместе, — ответил Даби. — Всегда, — добавила Мирко. И они бросились в бой. Это было не похоже на их предыдущие сражения. Раньше они дрались рядом, но не вместе — каждый использовал свою причуду, каждый прикрывал свой фланг. Теперь всё изменилось. Хоукс взлетел — правое крыло болело, но слушалось, — и метнул веер перьев в Ному-Энджи. Тот прикрылся огненной стеной, но перья, закалённые в пламени Даби, прошли сквозь неё и вонзились в плечо существа. Чёрная кровь брызнула на пол, и Ному взревел — голосом, похожим на голос Эндживора, но искажённым болью. Даби не терял времени. Он встал под Хоуксом и выпустил струю синего пламени вверх, туда, где Хоукс создавал воздушный вихрь своими крыльями. Огонь подхватило потоком воздуха, закрутило в спираль, и через секунду на Ному-Энджи обрушилось огненное торнадо. Пламя и воздух смешались в смертоносный коктейль — синий огонь Даби, усиленный аэродинамикой Хоукса, прожигал даже регенерирующую плоть Ному. Существо закричало. Хоукс почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не жалость, не страх. Освобождение. Он убивал не отца Даби. Он убивал то, что Гараки сделал из их боли. Мирко взяла на себя Ному-копию. Она не могла бегать — сломанная нога не слушалась. Но она всё ещё была Мирко. Когда механический двойник прыгнул на неё, она встретила его ударом здоровой ноги — прямым, мощным, вложив в него всю свою ярость, всю свою боль, всё своё бессилие последних дней. Удар пришёлся в грудь, и Ному отлетел к стене, врезавшись в неё с тошнотворным хрустом. — Это тебе за то, что украл моё лицо, — прорычала Мирко, наступая. Ному попытался подняться, но она уже была рядом. Удар коленом — механические рёбра треснули. Удар локтем — челюсть свернулась набок. Она била и била, не останавливаясь, выплёскивая всё, что накопилось за эти дни. За свою беспомощность. За свою ненужность. За то, что Гараки посмел использовать её образ. Второй Ному — с лицом матери Хоукса — атаковал сбоку. Крылья хлестнули по воздуху, и Хоукс почувствовал, как острые края рассекают его плечо. Боль была острой, но он не остановился. Он развернулся в воздухе и выпустил оставшиеся перья — они вонзились в крылья существа, пригвоздив его к стене. — Даби, сейчас! Даби уже был там. Он не колебался ни секунды. Схватил Ному за горло — туда, где на шее матери Хоукса должна была быть родинка, — и выпустил пламя. Синее, яростное, всепожирающее. Существо забилось в конвульсиях, его лицо исказилось, и на секунду Хоукс увидел в нём не монстра, а женщину, которая когда-то держала его на руках. Которая смотрела на него с безразличным ужасом, когда его забирали. Которая не пыталась его спасти. Он отвернулся. Когда он снова посмотрел, все три Ному лежали на полу — обугленные, сломанные, мёртвые. Наконец-то освобождённые. — Серверная, — выдохнула Мирко, опускаясь на пол. Её нога дрожала, из разбитых кулаков текла кровь, но она улыбалась. — Я видела её на экранах. В конце коридора. Хоукс кивнул. Крылья дрожали, рёбра ныли, плечо кровоточило. Но он стоял. Они все стояли. Они нашли серверную в конце коридора — огромную комнату, уставленную стойками с аппаратурой. Экраны всё ещё показывали записи их прошлого, их кошмаров, их самых слабых моментов. Гараки хранил здесь всё — каждую слезу, каждый крик, каждую секунду их боли. Даби поднял руку. Пламя вспыхнуло — синее, яркое, последнее, что у него осталось. — Это за Кейго, — сказал он. — За его вырванные перья. За его украденное детство. Огонь ударил по серверам. Пластик плавился, металл горел, экраны взрывались один за другим. Хоукс встал рядом. Его перья — то, что осталось, — взлетели в воздух и вонзились в уцелевшие стойки, разрывая кабели, уничтожая данные. — Это за Тойю, — сказал он. — За его ожоги. За его украденную жизнь. Мирко подошла к последней стойке. Подняла здоровую ногу и ударила по ней — один раз, точно, вложив всю свою силу. Металл смялся, искры посыпались, и последний экран погас. — Это за меня, — сказала она. — За то, что посмел использовать моё лицо. Вместе они смотрели, как горит наследие Гараки. Как исчезают записи их слабости. Как умирает прошлое, которое пыталось их сломать. А потом лаборатория начала рушиться. — Вы победили этот уровень, — голос Гараки звучал из последнего уцелевшего динамика. — Но Лабиринт — это я. Посмотрим, как долго вы продержитесь в Железном Сердце. Пол под ногами дрогнул. Хоукс почувствовал, как мир уходит из-под ног — буквально. Плиты пола расходились, открывая чернеющую бездну под ними. Стены трескались, потолок осыпался дождём бетонной крошки и искр. — Все ко мне! — крикнул он. Даби рванулся к нему. Мирко попыталась прыгнуть, но сломанная нога подвела — она споткнулась и начала падать. Хоукс метнулся к ней, подхватил под руку, потянул на себя. Даби вцепился в его другое плечо. И они упали вместе. Темнота поглотила их. Хоукс не видел ничего — только чувствовал. Чувствовал, как воздух свистит в ушах, как желудок подступает к горлу, как пальцы Даби впиваются в его плечо с отчаянной, животной силой. Чувствовал, как Мирко вцепилась в его руку, как её ногти царапают кожу, оставляя кровавые борозды. Он попытался расправить крылья. Правое не слушалось — боль прострелила от основания до кончиков, и он закричал. Левое работало, но его не хватало, чтобы замедлить падение троих. Они падали всё быстрее, и темнота вокруг становилась всё гуще, всё плотнее. Даби притянул его к себе. Обхватил руками, прижал к груди, развернулся так, чтобы оказаться снизу. Мирко он тоже притянул — она оказалась зажатой между ними, и её лицо исказилось от боли, когда сломанная нога ударилась о что-то. — Нет! — крикнул Хоукс. — Тойя, нет! — Заткнись, — прошептал Даби ему в ухо. — Я приму удар. У меня нет крыльев, но у меня есть шрамы. Они крепкие. — Я тоже приму, — прохрипела Мирко. — Я всё ещё герой, чёрт возьми. Хоукс попытался вырваться, но сил не было. Он мог только вцепиться в них обоих — в Даби, в Мирко, в их живые, тёплые, настоящие тела. Они были вместе. Все трое. И это было единственное, что имело значение. Они падали. Секунды растянулись в вечность. Где-то наверху грохотала рушащаяся лаборатория, выл Гараки, трещали механизмы. А здесь, в темноте, были только они трое, сплетённые в один живой клубок. А потом — удар. Хоукс пришёл в себя в темноте. Холодной, влажной, пахнущей ржавчиной и старым металлом. Где-то капала вода — мерный, ритмичный звук, похожий на биение сердца. Пахло сыростью, железом и чем-то ещё — чем-то древним, как будто он попал в место, которое не видело света сотни лет. Он лежал на чём-то твёрдом. Рядом — тепло. Два источника тепла. Даби и Мирко. Хоукс повернул голову и увидел лицо Даби — бледное, в крови, с закрытыми глазами. Но грудь вздымалась. Он дышал. Рядом, привалившись к его плечу, лежала Мирко — её единственный глаз был закрыт, но она тоже дышала, и её пальцы всё ещё сжимали руку Хоукса. — Тойя, — прошептал Хоукс. — Руми. Очнитесь. Никто не ответил. Он попытался поднять руку. Получилось не сразу — мышцы не слушались, суставы ныли, как будто его пропустили через мясорубку. Но он заставил себя. Дотянулся до ладони Даби — холодной, но живой — и сжал её. Другой рукой сжал ладонь Мирко. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь. Мы выбрались. Мы живы. Все трое. Где-то в темноте капала вода. Где-то далеко, наверху, рушилась лаборатория Гараки. А здесь, на дне Лабиринта, трое сломанных людей лежали в обнимку, не в силах пошевелиться, но всё ещё держась друг за друга. Хоукс закрыл глаза. Он чувствовал тепло их тел, слышал их дыхание, ощущал биение их сердец. И впервые за долгое время он не боялся темноты. Потому что он был не один.