Лабиринт сожжённых крыльев

      Сознание возвращалось медленно, неохотно, как будто пробиралось сквозь толщу чёрной, вязкой жидкости. Хоукс почувствовал запах раньше, чем смог открыть глаза. Ржавчина. Железо. Что-то едкое, химическое, от чего першило в горле и жгло слизистую. Мазут. Он лежал в мазуте — липкая, густая субстанция обволакивала его тело, пропитывала остатки одежды, забивалась под ногти и в каждую трещинку на коже. Он попытался пошевелиться. Мышцы отозвались тупой, ноющей болью — не острой, как при переломе, а глубокой, разлитой по всему телу. Так болит всё, когда ты падаешь с высоты нескольких этажей и чудом остаёшься жив. Он чувствовал каждый ушиб, каждую царапину, каждое место, где кости соприкоснулись с металлом при падении. Крылья. Мысль о них ударила сильнее любой боли. Хоукс попытался расправить их — и не смог. Перья слиплись, пропитались мазутом, превратились в тяжёлую, мёртвую массу, которая тянула его вниз, к холодному металлическому полу. Он чувствовал их вес — неестественный, чужеродный, как будто к его спине привязали мешки с песком. Паника подкатила к горлу, сжала его спазмом. Он не мог летать. Он не мог даже пошевелить крыльями. Он был прикован к земле — в прямом, самом буквальном смысле. Рядом кто-то застонал. Хоукс повернул голову — движение отозвалось вспышкой боли в шее, — и в тусклом красноватом свете, сочащемся откуда-то сверху, увидел Даби. Тот лежал в нескольких метрах, наполовину погружённый в лужу мазута и какой-то тёмной, ржавой воды. Его лицо было бледным — даже в этом скудном освещении Хоукс видел, как неестественно бела его кожа под слоем грязи и копоти. Глаза были закрыты. Грудь вздымалась — медленно, неровно, с хрипом. — Тойя, — позвал Хоукс. Голос прозвучал слабо, сорванно, едва слышно даже ему самому. — Тойя, очнись. Даби не ответил. Хоукс заставил себя двигаться. Перевернулся на живот — мазут чавкнул, нехотя отпуская его, — и пополз. Каждое движение отдавалось болью в рёбрах, в плечах, в позвоночнике. Крылья волочились за ним, тяжёлые, мёртвые, цепляясь за выступы металлического пола. Он полз, оставляя за собой широкий след из мазута и воды, и считал сантиметры. Десять. Двадцать. Тридцать. Расстояние, которое здоровый человек преодолел бы за пару шагов, растянулось в вечность. Когда он наконец добрался до Даби, его руки дрожали от напряжения. Он протянул их — грязные, в мазуте и крови, — и коснулся его лица. Кожа была горячей. Слишком горячей. Лихорадка, которая отступила было после боя в лаборатории, вернулась с новой силой. Под пальцами Хоукс чувствовал, как пульсирует жилка на виске Даби — часто, неровно, как испуганная птица. — Тойя, — повторил он, проводя ладонью по его щеке, стирая грязь и мазут. — Открой глаза. Пожалуйста. Веки Даби дрогнули. Ресницы — тёмные, длинные, слипшиеся от мазута — затрепетали, и Хоукс увидел, как под ними движутся глазные яблоки. Медленно, с видимым усилием, Даби открыл глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, но живым. — Кей... го... — выдохнул он. Голос был хриплым, сломанным, едва слышным. — Я здесь. Я здесь, Тойя. Не двигайся. Ты упал. Мы все упали. Даби попытался приподняться на локтях — и тут же рухнул обратно с глухим стоном. Его лицо исказилось болью, и Хоукс увидел, как он сжимает челюсти, пытаясь сдержать крик. — Ноги, — прохрипел Даби. — Я не чувствую ног. Холод пробежал по спине Хоукса — не от температуры, от ужаса. Он опустил взгляд. Ноги Даби были вытянуты, одна под неестественным углом. Хоукс не был врачом, но он видел достаточно переломов за свою карьеру, чтобы понять: что-то сломано. Что-то серьёзное. Он протянул руку, осторожно коснулся бедра Даби — и почувствовал, как тот вздрагивает. — Ты чувствуешь это? — спросил он. — Да. Больно. Очень. Хоукс выдохнул с облегчением. Чувствует — значит, позвоночник не повреждён. Значит, есть шанс. Он провёл рукой ниже, к колену, к голени, проверяя каждое прикосновение. Даби шипел, но не отталкивал его. Его пальцы вцепились в край рубашки Хоукса, сжались в кулак, но он не говорил «хватит». Он позволял. Доверял. — Кажется, перелом бедра, — сказал Хоукс, закончив осмотр. — Или трещина. Я не уверен. Нужно найти что-то для шины. — Шина, — повторил Даби с горькой усмешкой. — В аду. Шина. — Мы не в аду. Мы в техническом уровне Лабиринта. — Это одно и то же. Где-то справа раздался плеск, и из темноты вынырнула Мирко. Она была вся в мазуте — белые волосы превратились в чёрные, грязные сосульки, лицо покрыто слоем липкой грязи, сквозь которую просвечивали синяки и ссадины. Единственный глаз горел яростью — чистой, незамутнённой, животной. Она хромала, опираясь на здоровую ногу, но двигалась. Всегда двигалась. — Живы, — констатировала она, оглядев их. — Уже неплохо. Что с ногой? — Перелом или трещина, — ответил Хоукс. — Нужна шина. — У меня одна нога работает, у него — обе сломаны. Отличная команда. — Мирко опустилась на колени рядом с ними, и мазут чавкнул под её весом. — Дай посмотрю. Она провела пальцами по ноге Даби — грубо, без нежности, но с опытом человека, который видел и лечил десятки переломов на поле боя. Даби зашипел, но стерпел. — Закрытый перелом бедренной кости, — вынесла вердикт Мирко. — Кость не торчит, уже хорошо. Нужна жёсткая фиксация и покой. Ни того, ни другого у нас нет. Значит, будем импровизировать. Она огляделась, и её взгляд упал на кусок металлической трубы, торчащий из стены. Мирко подползла к нему, ухватилась обеими руками и рванула. Мышцы на её руках вздулись, лицо исказилось от усилия, и труба с противным скрежетом вырвалась из креплений. — Сойдёт, — сказала она, возвращаясь. — Хоукс, снимай рубашку. — Что? — Рубашку снимай. Нужно зафиксировать ногу, а бинтов у нас нет. Твоя рубашка — единственное, что можно порвать на полосы. Хоукс стянул остатки рубашки — вернее, то, что от неё осталось после падения. Ткань была пропитана мазутом, кровью и потом, но всё ещё прочной. Мирко взяла её, разорвала на длинные полосы и начала фиксировать ногу Даби, приматывая её к металлической трубе. Даби не кричал. Его лицо побледнело ещё больше, на лбу выступила испарина, смешиваясь с мазутом, но он не издал ни звука. Только пальцы, вцепившиеся в пол, побелели от напряжения. Хоукс взял его за руку — просто взял, без слов, — и почувствовал, как холодные пальцы сжимаются в ответ. — Готово, — сказала Мирко, затягивая последний узел. — Двигаться нельзя, но жить будешь. Если мы выберемся отсюда. — Когда, — поправил Хоукс. — Когда выберемся. Мирко посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала.

***

      Вода. У них оставалась одна фляга — та самая, что Хоукс нашёл у Мускула, и которая чудом уцелела при падении. Он открутил крышку, поднёс к губам Даби. Тот попытался оттолкнуть его руку — слабо, почти символически. — Сначала ты, — прохрипел он. — Я пил, пока ты был без сознания, — солгал Хоукс. — Пей. Даби посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — и Хоукс понял, что тот не поверил. Но спорить не стал. Приоткрыл губы, и Хоукс осторожно влил ему в рот немного воды. Кадык дёрнулся, когда он глотал. Несколько капель стекли по подбородку, смешиваясь с мазутом. Хоукс сделал глоток сам — вода была тёплой, с металлическим привкусом, но живительной. Он передал флягу Мирко, и та выпила свою долю, не комментируя. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали тишину. Вернее, не тишину — звуки Железного Сердца. Где-то глубоко в недрах Лабиринта работали механизмы: поршни ходили вверх-вниз с мерным, ритмичным стуком, шестерни вращались с низким, утробным гулом, пар шипел, вырываясь из клапанов. Всё это сливалось в единый, пульсирующий ритм — как биение огромного, механического сердца. Хоукс чувствовал эту вибрацию всем телом. Она проходила сквозь холодный металлический пол, поднималась по позвоночнику, отдавалась в костях и зубах. Было в этом ритме что-то гипнотическое, затягивающее, почти медитативное. Если закрыть глаза, можно было представить, что ты находишься внутри живого существа — огромного, древнего, равнодушного. Он провёл рукой по спине Даби — осторожно, проверяя. Пальцы нащупали знакомые очертания: выступающие позвонки, напряжённые мышцы, края ожогов, которые начали затягиваться, но всё ещё были болезненными. Скобы — металлические скрепки, удерживающие его кожу, — холодили пальцы. Хоукс проверил каждую, убеждаясь, что они не вылетели при падении. Даби вздрагивал от прикосновений, но не отстранялся. Его дыхание было частым, поверхностным, но ровным. — Больно? — спросил Хоукс. — Терпимо, — ответил Даби. — Твои руки... они тёплые. Хоукс не ответил. Он просто продолжал водить пальцами по его спине, по плечам, по шее — не для лечения, для чего-то другого. Для подтверждения, что он здесь. Что он живой. Что он настоящий. Мирко сидела чуть поодаль, привалившись спиной к холодной металлической стене, и молча смотрела в темноту. Её единственный глаз был открыт, но взгляд — отсутствующий, обращённый внутрь себя. Хоукс видел, как она сжимает и разжимает кулак — ритмично, механически, словно поршень где-то в глубине Железного Сердца. Мышцы на её предплечье напрягались и расслаблялись, и в этом движении было что-то медитативное — способ справляться с болью, которая никогда не уходила полностью. Она не жаловалась. Никогда не жаловалась. Даже когда её сломанная нога пульсировала болью при каждом движении, даже когда пустая глазница ныла от перепадов давления, даже когда Гараки показывал ей её собственную беспомощность на экранах — она не издала ни звука. Просто сжимала кулак и разжимала. Сжимала и разжимала. Как сердце. Как поршень. Как всё в этом проклятом месте. Хоукс смотрел на неё и думал о том, как мало он знает о Мирко. Она была героем номер пять — сильнейшей женщиной Японии, Кроликом, который никогда не сдаётся. Но что он знал о ней за пределами боевых сводок и новостных репортажей? Ничего. Она никогда не говорила о себе. Никогда не показывала слабость. И сейчас, в этом железном аду, она продолжала быть скалой — нерушимой, несгибаемой, вечной. Но Хоукс видел трещины. Видел, как дрожат её пальцы, когда она думает, что никто не смотрит. Видел, как она прижимает руку к пустой глазнице, когда боль становится невыносимой. Видел, как она смотрит на них с Даби — не с завистью, не с осуждением, а с чем-то похожим на... тоску? Словно она была снаружи чего-то важного, чего-то, что происходило между ними двоими, и не могла войти. — Руми, — позвал он. — Как нога? — Дерьмово, — ответила она, не поворачивая головы. — Но ходить могу. Это главное. — Дай я посмотрю. Она не стала спорить. Хоукс подполз к ней — каждое движение отдавалось болью в рёбрах и тяжестью мёртвых крыльев за спиной, — и осмотрел её сломанную ногу. Повязка, которую он наложил ещё в том убежище, пропиталась мазутом и кровью, но держалась. Кожа вокруг раны была воспалённой, горячей на ощупь, но гноя не было. Заражение не распространялось — или распространялось медленно. — Нужно сменить повязку, — сказал он. — Нечем. Воды мало, бинтов нет. Оставь как есть. — Руми... — Я сказала, оставь. — Её голос был резким, но не злым. Усталым. — Ты нужен ему больше. — Она кивнула в сторону Даби. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Хоукс хотел возразить, но понял, что она права. Ресурсов не было. Приходилось выбирать, и выбор был очевиден. Он ненавидел это — ненавидел необходимость решать, кто получит помощь, а кто будет страдать. Но Лабиринт не оставлял выбора. Лабиринт всегда забирал всё. Он вернулся к Даби и сел рядом, прижавшись плечом к его плечу. Даби не открыл глаз, но его рука нашла руку Хоукса — грязную, в мазуте и крови, — и сжала. Слабо, но ощутимо. Так они сидели в темноте — трое сломанных людей, прижавшихся друг к другу в железном чреве Лабиринта. Вокруг них пульсировало Железное Сердце — мерно, ритмично, неумолимо. И где-то в этом ритме, в этой вибрации, проходящей сквозь их тела, было что-то похожее на жизнь. Что-то, что не давало им сдаться. А потом Лабиринт заговорил. Сначала Хоукс подумал, что ему показалось. Низкий, утробный гул, который он слышал с момента пробуждения, вдруг изменился. Стал громче. Ритмичнее. Он поднял голову, прислушиваясь. Ту-тум. Ту-тум. Ту-тум. Звук шёл отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Он проходил сквозь металл, сквозь кости, сквозь саму душу. Хоукс чувствовал его не только ушами — всем телом. Каждый удар отдавался в грудной клетке, заставляя сердце биться в том же ритме. — Вы слышите? — спросил он. — Да, — ответила Мирко. Её голос был напряжённым. — Это сердце. Железное Сердце. — Оно... живое? — Нет. Это машина. Огромный механизм, который управляет всем Лабиринтом. Насосы, поршни, генераторы. Всё работает в едином ритме. Даби открыл глаза. В тусклом красноватом свете его зрачки казались почти чёрными, но Хоукс видел в них отблески — слабые, как угасающие угли. — Оно ускоряется, — сказал он. — Ритм. Он становится быстрее. Хоукс прислушался. Даби был прав. Ту-тум. Ту-тум. Ту-тум. Паузы между ударами сокращались. Сердце билось чаще, как будто Лабиринт просыпался. Как будто он знал, что они здесь. Как будто он готовился к чему-то. — Нужно двигаться, — сказала Мирко, поднимаясь. Её лицо исказилось от боли, но она устояла. — Если ритм ускоряется, значит, активируются механизмы. Ловушки. Насосы. Что-то, что убьёт нас, если мы останемся здесь. — Он не может идти, — Хоукс кивнул на Даби. — Значит, понесём. Они подняли Даби вместе. Мирко взяла его под одну руку, Хоукс — под другую. Даби застонал, когда его сломанная нога коснулась пола, но не закричал. Только сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. — Куда? — спросил Хоукс. Мирко огляделась. В тусклом красноватом свете, сочащемся откуда-то сверху, были видны очертания огромного зала — нет, не зала, технического колодца. Стены из ржавого металла уходили вверх, теряясь в темноте. По ним змеились трубы разного диаметра — одни тонкие, как палец, другие толстые, в человеческий рост. Из некоторых сочился пар, из других капала какая-то тёмная, маслянистая жидкость. Пол был решётчатым, и сквозь него Хоукс видел бездну — черноту, которая уходила вниз, казалось, бесконечно. — Там, — Мирко указала на тёмный провал в стене. — Тоннель. Ведёт куда-то. Не знаю куда, но это лучше, чем ждать здесь. Они двинулись. Каждый шаг давался с трудом. Хоукс чувствовал, как его крылья волочатся по решётчатому полу, цепляясь за прутья, как мазут капает с перьев, оставляя за ними тёмный след. Даби висел между ними, стараясь не нагружать сломанную ногу, но каждый толчок, каждая неровность пола отдавались в его теле новой вспышкой боли. Его пальцы впивались в плечи Хоукса и Мирко, оставляя синяки, но никто не жаловался. Тоннель встретил их темнотой и запахом ржавчины. Он был узким — настолько, что им пришлось идти гуськом. Мирко впереди, Даби между ними, Хоукс сзади. Стены из гофрированного металла давили со всех сторон, и Хоукс чувствовал, как его крылья трутся о ржавую поверхность, оставляя на ней перья и мазут. Каждое прикосновение отдавалось болью в повреждённых нервных окончаниях, но он терпел. Другого выхода не было. Ту-тум. Ту-тум. Ту-тум. Ритм Железного Сердца преследовал их даже здесь. Он проходил сквозь металлические стены, вибрировал в воздухе, отдавался в костях. Хоуксу казалось, что его собственное сердце начинает биться в том же темпе — быстрее, быстрее, быстрее. Как будто Лабиринт пытался синхронизировать их с собой. Сделать частью своего механизма. Впереди Мирко остановилась. — Тупик, — сказала она. В её голосе не было паники — только холодная констатация факта. Хоукс выглянул из-за плеча Даби. Тоннель заканчивался глухой металлической стеной, в центре которой виднелся массивный вентиль. Ржавый, старый, но, кажется, ещё работающий. — Нужно открыть, — сказала Мирко. — Но он заклинил. Она ухватилась за вентиль обеими руками и налегла всем весом. Мышцы на её руках вздулись, лицо покраснело от напряжения, вена на лбу запульсировала. Вентиль не поддавался. Ржавчина намертво схватила механизм, превратив его в единое целое со стеной. — Пусти, — раздался голос Даби. Он оттолкнулся от плеча Хоукса и, превозмогая боль, шагнул к вентилю. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, но в глазах горел знакомый огонь. Он поднял руку, и на его ладони вспыхнуло пламя — маленькое, слабое, но достаточно горячее. — Отойди, — сказал он Мирко. Она отступила на шаг. Даби прижал ладонь к основанию вентиля — туда, где ржавчина схватила резьбу. Пламя лизнуло металл, нагревая его. Воздух в тоннеле стал горячим, пропитался запахом горелой ржавчины и раскалённого железа. Хоукс видел, как рука Даби дрожит от напряжения, как его кожа начинает краснеть от жара собственного пламени. Он сжигал себя, чтобы открыть им путь. Снова. Раздался скрежет. Вентиль дрогнул. Мирко тут же ухватилась за него и рванула — на этот раз механизм поддался. С противным визгом вентиль повернулся, и стена перед ними начала медленно отъезжать в сторону, открывая проход. За ней был свет. Тусклый, красноватый, но свет. Они выбрались из тоннеля в огромный зал, заполненный механизмами. Поршни размером с дом ходили вверх-вниз, шестерни вращались, пар вырывался из клапанов с оглушительным шипением. Всё это двигалось в едином ритме — том самом, который они слышали с момента пробуждения. Ту-тум. Ту-тум. Ту-тум. — Железное Сердце, — прошептала Мирко. — Мы в самом центре. Хоукс огляделся. Зал был огромным — потолок терялся в темноте, стены были сложены из массивных металлических блоков, покрытых ржавчиной и копотью. По ним змеились трубы, кабели, какие-то провода, свисали цепи с крюками. В центре, на огромной платформе, пульсировал главный механизм — массивный цилиндр, из которого во все стороны расходились трубы и поршни. Он светился изнутри тусклым красным светом, и каждый удар этого механического сердца отдавался вибрацией во всём зале. И в этом зале их ждали. Хоукс услышал его раньше, чем увидел. Низкий, механический гул, перекрывающий даже ритм Сердца. Скрежет металла о металл. Тяжёлые шаги — не человеческие, механические, — от которых дрожал решётчатый пол. Из-за массивного поршня выдвинулась фигура. Огромная — метра три в высоту, — сделанная из ржавого металла и движущихся частей. У неё не было лица — только массивный корпус, усеянный лезвиями, прессами, какими-то вращающимися дисками. Машина, предназначенная для одной цели. Утилизация отходов. — Чистильщик, — выдохнула Мирко. — Гараки выпустил Чистильщика. Машина двинулась к ним. Медленно, неумолимо, как сама смерть. Её лезвия вращались, прессы сжимались и разжимались, диски гудели, набирая обороты. Она не была живой — она была хуже. Она была бездушной. Её нельзя было запугать, разжалобить, обмануть. Она просто делала свою работу. Утилизировала. — В укрытие! — крикнул Хоукс. Они рванули в сторону — Мирко тащила Даби, Хоукс прикрывал их сзади, хотя что он мог сделать против машины из лезвий и прессов? Его перья были мёртвыми, крылья не слушались, тело ныло от ушибов и переломов. Но он должен был что-то сделать. Должен был дать им время. Чистильщик надвигался. Его шаги сотрясали пол, лезвия рассекали воздух с противным свистом. Одно из них задело трубу над головой Хоукса, и та лопнула, выпустив облако раскалённого пара. Хоукс отшатнулся, чувствуя, как жар опаляет лицо. — Сюда! — голос Мирко. Она нашла узкий проход между двумя массивными поршнями — достаточно широкий для человека, но слишком узкий для Чистильщика. Они протиснулись туда, и машина, дойдя до прохода, остановилась. Её лезвия вращались вхолостую, прессы сжимали воздух. Она не могла пройти. Но она могла ждать. — Он не уйдёт, — сказал Даби, тяжело дыша. Его лицо было серым от боли, но глаза оставались ясными. — Будет стоять там, пока мы не выйдем. Или пока не умрём с голоду. — Значит, нужно найти другой выход, — ответила Мирко. Она огляделась. Проход вёл в небольшую камеру, заставленную какими-то ящиками и механизмами. В дальнем конце виднелась ещё одна дверь — массивная, металлическая, с колесом вместо ручки. — Туда, — сказала она. Они двинулись к двери. Хоукс помог Даби идти, чувствуя, как тот с каждым шагом становится тяжелее. Силы покидали его. Лихорадка, боль, потеря крови — всё это делало своё дело. Но он не жаловался. Только сжимал челюсти и шёл. Мирко крутанула колесо. Дверь открылась с протяжным скрежетом, и они шагнули внутрь. И замерли. Комната была... обычной. Это пугало больше всего. После ржавого металла, мазута, поршней и Чистильщика — обычная комната. Небольшая, квадратная, с деревянным полом и светлыми обоями на стенах. На полу лежал ковёр — мягкий, пушистый, с вытертым рисунком. У стены стояла кровать — детская, с деревянными бортиками и простынями в звёздочку. Над кроватью висела полка с книгами и игрушками — потрёпанный плюшевый мишка, деревянный паровозик, несколько комиксов. У окна — настоящего окна, за которым был нарисован сад, — стоял маленький стол. На нём — лампа с зелёным абажуром, тетради, цветные карандаши. И стул. На стуле сидел мальчик. Ему было лет шесть или семь. Худой, с острыми плечами и тонкими руками. Белые волосы — неестественно белые, как снег, — падали на лоб. Он был одет в простую пижаму — синюю, с вышитым на кармане маленьким огоньком. Его ноги не доставали до пола, и он болтал ими, рассматривая что-то в своих руках. Когда дверь открылась, он поднял голову. И Хоукс увидел его глаза. Бирюзовые. Яркие, пронзительные, живые. Глаза, которые он видел каждый день — в отражении, в зеркале, в редкие моменты, когда Даби смотрел на него без своей обычной маски. Глаза Тойи Тодороки. Но на детском лице, без шрамов, без ожогов, без всей той боли, которую жизнь вырезала на нём, они казались... невинными. Чистыми. Жуткими. — Папа сказал, что вы придёте поиграть, — сказал мальчик. Его голос был звонким, детским, совершенно обычным. Он улыбнулся — открытой, искренней улыбкой, от которой у Хоукса похолодело внутри. Даби замер. Хоукс чувствовал, как его тело напряглось, как пальцы, вцепившиеся в плечо, сжались до боли. Он смотрел на мальчика — на этого ребёнка с его собственными глазами, — и его лицо было белее мела. — Кто... — голос Даби сорвался. — Кто ты? Мальчик склонил голову набок, как будто вопрос был глупым. — Я — Тойя, — сказал он. — А ты кто? Тишина. Густая, удушающая, полная невысказанного ужаса. Хоукс смотрел на мальчика, на Даби, на эту комнату — точную копию детской Тойи из поместья Тодороки, — и чувствовал, как реальность рушится вокруг него. Гараки не просто создал монстров из их воспоминаний. Он создал что-то хуже. Он создал ребёнка. Невинного. Чистого. С глазами Даби. И теперь этот ребёнок сидел перед ними и улыбался, не понимая, что он — всего лишь ещё одно оружие в арсенале безумного учёного. Мирко шагнула вперёд, заслоняя собой Даби. Её лицо было напряжённым, единственный глаз прищурен. — Это ловушка, — сказала она. — Не подходи к нему. — Я не ловушка, — обиженно протянул мальчик. — Я просто хочу поиграть. Папа сказал, что вы будете моими друзьями. — Кто твой папа? — спросил Хоукс, хотя уже знал ответ. — Доктор Гараки, конечно. — Мальчик улыбнулся шире. — Он сделал меня. Сказал, что я — особенный. Что я — новое начало. Без ошибок. Даби издал звук — что-то среднее между стоном и рычанием. Хоукс почувствовал, как его плечо под рукой Даби начинает нагреваться. Причуда. Она рвалась наружу, подпитываемая яростью, ужасом, отвращением. — Тойя, — тихо сказал Хоукс. — Не здесь. Не сейчас. — Он... он сделал копию, — прошептал Даби. — Копию меня. До всего. До огня, до шрамов, до... — Его голос сорвался. — Он украл моё детство. Он украл меня. Мальчик спрыгнул со стула и сделал шаг к ним. Его босые ноги бесшумно ступали по ковру. Он смотрел на Даби снизу вверх — маленький, хрупкий, беззащитный. — Ты злишься, — сказал он. — Почему? Я же — ты. Только лучше. Папа так сказал. И тогда Даби закричал.