Лабиринт сожжённых крыльев

      Потолок рушился. Хоукс почувствовал это раньше, чем увидел — низкая, утробная вибрация прошла сквозь пол, поднялась по позвоночнику, отдалась в зубах. Он поднял голову, и в тусклом свете детской лампы увидел, как по белоснежному потолку побежали трещины. Мелкие, как паутина, они расползались от центра комнаты, от того места, где только что стоял мальчик с глазами Даби. Мальчик исчез. Одна секунда — он стоял там, маленький, беловолосый, с протянутыми руками, и его бирюзовые глаза смотрели на Даби с детским непониманием. Следующая — Даби закричал, и пламя вырвалось из его ладони, синее, яростное, всепожирающее. Хоукс не успел остановить его. Не успел даже вскрикнуть. Огонь ударил в мальчика, и тот... растаял. Не сгорел, не взорвался, не закричал. Просто растаял, как мираж, как иллюзия, как то, чем он и был с самого начала. И комната начала умирать. Трещины на потолке расширялись. Кусок штукатурки рухнул на ковёр, подняв облако белой пыли. За ним — ещё один, больше. Стены задрожали, и Хоукс увидел, как обои пошли волнами, обнажая под собой не кирпич, не бетон, а голый металл. Лабиринт сбрасывал маскировку. Лабиринт показывал своё истинное лицо. — Уходим! — крикнула Мирко. — Сейчас же! Она уже была в движении. Здоровая нога напряглась, мышцы вздулись, и она рванулась к Даби — туда, где он стоял, покачиваясь, глядя на то место, где только что был мальчик. Его лицо было белым, как мел, глаза — пустыми, мёртвыми. Пламя на ладони погасло, но рука всё ещё была поднята, пальцы скрючены, как будто он всё ещё держал невидимую цель. — Тойя! — Хоукс схватил его за плечо, встряхнул. — Тойя, очнись! Нужно уходить! Даби моргнул. Взгляд сфокусировался — медленно, неохотно, как будто он возвращался откуда-то издалека. — Я... — его голос был хриплым, сломанным. — Я убил его. — Это была иллюзия. Копия. Ненастоящий ребёнок. Ты не убил никого. А теперь — двигайся! Они подхватили его с двух сторон. Мирко — под правую руку, Хоукс — под левую. Даби застонал, когда его сломанная нога коснулась пола, но не закричал. Только сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей, и позволил тащить себя к двери. Дверь. Которая была выходом из этой проклятой детской. Которая вела не обратно в Железное Сердце, а куда-то ещё — в коридор, залитый мягким, тёплым светом. Коридор, который выглядел как приёмная дорогой клиники. Белые стены. Светлый ламинат на полу. Картины с абстрактными пейзажами. Горшки с искусственными растениями. Они шагнули в этот коридор, и позади них детская рухнула окончательно. Грохот обрушения ударил по ушам, и Хоукс почувствовал, как волна горячего воздуха толкает в спину. Он споткнулся, чуть не уронив Даби, но Мирко удержала их обоих — её пальцы впились в его плечо с силой гидравлического пресса. — Шевелись! — рявкнула она. — Не останавливайся! Они двинулись по коридору. Каждый шаг давался с трудом. Даби висел между ними мёртвым грузом, его сломанная нога волочилась по ламинату, и металлическая шина, которую Мирко соорудила из трубы и рубашки Хоукса, скребла по полу с противным, режущим слух звуком. Вж-жих. Вж-жих. Вж-жих. Этот звук ввинчивался в мозг, смешиваясь с их тяжёлым дыханием, с хрипами Даби, с глухими ударами сердца Хоукса, которое колотилось где-то в горле. Хоукс чувствовал, как его крылья волочатся по полу. Перья, слипшиеся от мазута, превратились в тяжёлую, мёртвую массу, которая цеплялась за каждую неровность, за каждый стык ламината. Он не мог их поднять. Не мог даже пошевелить ими. Они были как два мешка с песком, привязанные к спине, — тянули вниз, мешали держать равновесие, делали каждый шаг пыткой. Мирко хромала, опираясь на здоровую ногу, но Хоукс видел, как она дрожит. Видел, как мышцы на её бедре напрягаются до предела, как вена на лбу пульсирует, как пот — смешанный с мазутом и кровью — стекает по лицу, оставляя грязные разводы на белоснежном ламинате. Она не жаловалась. Она никогда не жаловалась. Но Хоукс знал: её силы на исходе. Как и его собственные. Коридор закончился дверью. Не металлической, не бронированной — обычной стеклянной дверью, какие бывают в дорогих офисах. За ней виднелся зал — просторный, светлый, с мягкими диванами, журнальными столиками и пальмами в горшках. Зал Ожидания. Идеальный. Стерильный. Мёртвый. Мирко толкнула дверь плечом, и они ввалились внутрь. Диван. Хоукс увидел его первым — длинный, белый, с мягкими подушками, обитыми чем-то, похожим на кожу. Он стоял у стены, между двумя пальмами в горшках, как символ недостижимого комфорта. Как насмешка. — Туда, — выдохнул он. Они дотащили Даби до дивана. Мирко подхватила его под мышки, Хоукс — под колени, стараясь не задеть сломанную ногу. На счёт «три» они подняли его и уложили на мягкую обивку. Даби застонал — глухо, сквозь стиснутые зубы, — и его голова откинулась на подушку. Глаза закрылись. Дыхание было частым, поверхностным, с хрипом. Хоукс выпрямился, и мир поплыл перед глазами. Он пошатнулся, схватился за спинку дивана, пытаясь удержать равновесие. Рёбра, сломанные ещё в бою с Мускулом, заныли с новой силой. Крылья, мёртвые и тяжёлые, тянули назад. Каждое движение отдавалось болью во всём теле — тупой, разлитой, всепоглощающей. Он заставил себя открыть глаза и оглядеться. Зал Ожидания был именно таким, каким его задумал Гараки. Идеальным. Стерильным. Издевательски мирным. Мягкий свет лился из невидимых источников на потолке, создавая атмосферу спокойствия и уюта. Диваны — белые, кожаные, с идеально ровными подушками — стояли вдоль стен. Между ними — журнальные столики из стекла и хромированного металла, на которых лежали глянцевые журналы. Обложки были яркими, красочными, но Хоукс не узнавал ни одного названия. Какие-то несуществующие издания из несуществующего мира. В углу стоял кулер с водой. Настоящий, работающий — он слышал, как булькает вода в бутыли. Рядом — стопка пластиковых стаканчиков. Идеально белых. Идеально чистых. В другом углу — кофейный автомат. Хромированный, сверкающий, с рядами кнопок и маленьким экраном, на котором светилась надпись: «Выберите напиток». На стене висели часы. Круглые, с белым циферблатом и чёрными стрелками. Они показывали без пятнадцати три. Хоукс не знал, утро это или день, и имело ли это вообще какое-то значение в мире, где не было солнца. И тишина. Глубокая, ватная, поглощающая звуки. Даже их дыхание, даже хрипы Даби, даже скрежет шины по ламинату — всё это тонуло в этой тишине, как в толстом слое ваты. Хоукс заставил себя двигаться. Подошёл к кулеру, взял стаканчик. Руки дрожали — он едва не уронил его, наливая воду. Поднёс к губам, сделал глоток. Вода была холодной, чистой, без привкуса ржавчины и химикатов. Самой обычной водой. От этого становилось ещё страшнее. Он налил второй стаканчик и вернулся к дивану. Мирко сидела на полу, привалившись спиной к подлокотнику, и её единственный глаз был закрыт. Грудь вздымалась тяжело, неровно. Здоровая нога была вытянута, и Хоукс видел, как мышцы на ней подрагивают — мелко, часто, на грани судороги. — Руми, — позвал он. — Вода. Она открыла глаз. Взяла стаканчик, выпила залпом, не отрываясь. Несколько капель стекли по подбородку, оставляя дорожки на грязной коже. — Ещё, — сказала она. Хоукс принёс ещё. И ещё. Они пили, не разговаривая, просто восполняя то, что потеряли за эти бесконечные часы в Железном Сердце. Вода была единственным, что имело смысл. Единственным, что было настоящим в этом ненастоящем месте. Потом Хоукс занялся Даби. Тот лежал на диване, и его лицо было серым. Не бледным — серым, как пепел, как бетонная пыль. Губы потрескались, запеклись кровью. Глаза были закрыты, но Хоукс видел, как под веками движутся глазные яблоки — быстро, хаотично, как будто Даби смотрел какой-то свой, внутренний кошмар. Хоукс опустился на колени рядом с диваном. Протянул руку, коснулся его лба. Кожа была горячей. Слишком горячей. Лихорадка, которая то отступала, то возвращалась, теперь, кажется, решила остаться надолго. — Тойя, — тихо позвал он. — Тойя, ты меня слышишь? Веки дрогнули. Даби открыл глаза — медленно, с видимым усилием. Взгляд был мутным, расфокусированным, но он смотрел на Хоукса. Узнавал. — Кейго... — выдохнул он. — Где... где мы? — В Зале Ожидания. Так это место называлось на плане. Здесь безопасно. Пока. Даби попытался приподняться на локтях, и его лицо исказилось болью. Он рухнул обратно на подушки, зашипев сквозь зубы. — Ноги, — прохрипел он. — Я всё ещё не чувствую их. Не могу пошевелить. Хоукс опустил взгляд. Ноги Даби лежали на диване, вытянутые, зафиксированные импровизированной шиной. Одна — та, что была сломана, — выглядела неестественно, сустав был смещён, и Хоукс видел, как под кожей проступает тёмное пятно. Внутреннее кровоизлияние. Кровь скапливалась в тканях, не находя выхода. Он протянул руку, осторожно коснулся бедра Даби — там, где заканчивалась шина. Кожа была холодной. Неестественно холодной для человека с лихорадкой. Кровообращение нарушено. Это было плохо. Очень плохо. — Нужно снять шину, — сказал он. — Проверить, не передавлены ли сосуды. — Не надо, — прошептал Даби. — Больно. — Надо. Если кровь не будет циркулировать, ты потеряешь ногу. Даби закрыл глаза. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Потом он кивнул — коротко, едва заметно. Хоукс начал развязывать узлы. Ткань, пропитанная мазутом и кровью, заскорузла и не поддавалась. Он дёргал, тянул, ругался сквозь зубы. Даби стонал, вцепившись пальцами в обивку дивана, но не кричал. Только дышал часто, поверхностно, и пот стекал по его вискам. Наконец шина поддалась. Хоукс снял её и отбросил в сторону. Металлическая труба с глухим стуком упала на ламинат. Он осмотрел ногу. Кожа была бледной, с синеватым оттенком, но когда он надавил пальцем на бедро, осталось белое пятно, которое медленно, но заполнялось кровью. Капиллярный ответ был замедлен, но присутствовал. Кровь циркулировала. Плохо, слабо, но циркулировала. — Жить будешь, — сказал он. — Ногу, скорее всего, сохранишь. — Утешил, — прохрипел Даби. Хоукс не ответил. Он стащил с себя остатки того, что когда-то было его курткой, и начал рвать на полосы. Нужно было сделать новую шину — более мягкую, не передавливающую сосуды. Но из чего? В этом стерильном зале не было ничего, кроме декоративных пальм и глянцевых журналов. Он огляделся в поисках хоть чего-то полезного. Журнальный столик — стеклянный, хрупкий, бесполезный. Пальмы в горшках — пластиковые. Кулер — пластиковый. Кофейный автомат — металлический, но как его разобрать? У него не было инструментов. У него не было ничего. Отчаяние подкатило к горлу, сжало его спазмом. Он, Хоукс, герой номер два, человек, который мог летать быстрее звука, который сражался с Ному и выживал в самых безнадёжных ситуациях, — он сидел на коленях в стерильном зале и не мог найти даже палки для шины. Всё его мастерство, вся его подготовка, все годы тренировок — всё это было бесполезно здесь. Здесь имели значение только базовые, животные вещи: вода, еда, тепло, способность двигаться. И ничего из этого у него не было в достатке. — Кейго. Голос Даби вырвал его из оцепенения. Хоукс поднял голову. Даби смотрел на него — мутным, лихорадочным взглядом, но в нём было что-то ещё. Что-то, чего Хоукс не ожидал увидеть. Нежность? — Хватит, — сказал Даби. — Ты ничего не найдёшь. Просто... просто будь здесь. Хоукс хотел возразить. Хотел сказать, что должен что-то сделать, должен помочь, должен... Но сил не было. Он просто кивнул и сел на пол рядом с диваном, прижавшись спиной к мягкой обивке. Его плечо касалось бедра Даби — холодного, но живого. Он закрыл глаза. Всего на минуту. Только чтобы перевести дух. И провалился в темноту. Его разбудил звук шагов. Хоукс открыл глаза резко, рывком, и мир на секунду поплыл перед глазами. Он заморгал, прогоняя остатки сна — сколько он проспал? Минуты? Часы? В этом месте без окон и без часов было невозможно понять. Часы на стене всё ещё показывали без пятнадцати три. Шаги приближались. Мягкие, ровные, уверенные. Не крадущиеся, не тяжёлые — просто шаги человека, который идёт по коридору, не скрываясь. Которому не нужно скрываться. Хоукс повернул голову. Из коридора, через стеклянную дверь, в Зал Ожидания вошёл человек. Он был высоким, стройным, с белыми волосами, аккуратно зачёсанными назад. Одет в светлый костюм — безупречно сидящий, дорогой, с иголочки. Белая рубашка, светло-серый пиджак, тёмные брюки. На ногах — начищенные до блеска туфли. Он выглядел так, как будто только что вышел из офиса крупной корпорации, а не из глубин подземного лабиринта. Его лицо было спокойным. Почти безмятежным. Тонкие черты, острые скулы, прямой нос. И глаза — бирюзовые, яркие, пронзительные. Глаза Тодороки. Но холодные. Лишённые той ярости, что горела в глазах Даби. Лишённые той боли, что Хоукс видел в них каждую секунду. Нацуо Тодороки. Хоукс узнал его по фотографиям из досье Комиссии. Средний сын Энджи. Тот, кто выжил. Тот, кто не унаследовал огонь отца и не сгорел, как Тойя. Тот, кто смог построить нормальную жизнь — или то, что считалось нормальной жизнью в семье Тодороки. Но этот Нацуо был другим. Не таким, как на фотографиях. В его глазах не было ни тени тепла, ни намёка на человеческие эмоции. Только холод. Глубокий, всепоглощающий, как арктическая пустыня. — Здравствуй, Тойя, — сказал он. Голос был ровным, спокойным, лишённым интонаций. — Давно не виделись. Даби открыл глаза. Хоукс видел, как его тело напряглось — мышцы на руках вздулись, пальцы вцепились в обивку дивана. Он попытался приподняться, но сломанная нога не дала — он рухнул обратно с глухим стоном. — Нацуо, — выдохнул он. — Ты... ты не настоящий. — Я более чем настоящий, — ответил Нацуо, делая шаг вперёд. Его туфли бесшумно ступали по ламинату. — Доктор Гараки дал мне новую жизнь. Новое тело. Без слабостей. Без сомнений. Без... семейных уз. Он остановился в нескольких шагах от дивана. Его взгляд скользнул по Даби — по его грязному, израненному телу, по сломанным ногам, по лицу, искажённому болью. На этом идеальном лице не дрогнул ни один мускул. Только лёгкая тень брезгливости — едва заметная, как рябь на воде. — Ты выглядишь... плохо, — сказал Нацуо. — Очень плохо. Гараки говорил, что ты сломлен. Но я не думал, что настолько. — Зачем ты здесь? — прохрипел Даби. — Зачем он послал тебя? — Чтобы предложить тебе выбор. — Нацуо слегка склонил голову набок, изучая Даби, как учёный изучает подопытное животное. — Ты можешь остаться здесь и умереть. Медленно. Мучительно. Твои ноги сломаны, твоё тело разрушается, твоя причуда пожирает тебя изнутри. Без медицинской помощи ты протянешь от силы несколько дней. А можешь... согласиться на реконструкцию. — Реконструкцию? — переспросил Хоукс, хотя уже знал ответ. Нацуо перевёл взгляд на него. Холодные бирюзовые глаза встретились с золотистыми глазами Хоукса, и тот почувствовал, как по спине пробегает холодок. В этом взгляде не было ненависти. Не было злобы. Только пустота. Бесконечная, всепоглощающая пустота. — Полная реконструкция тела, — пояснил Нацуо. — Гараки может восстановить всё. Кости, мышцы, кожу. Он может сделать Тойю сильнее, чем когда-либо. Быстрее. Выносливее. Без боли. Без слабостей. Идеальное оружие. — Ному, — выплюнул Даби. — Ты говоришь о том, чтобы превратить меня в Ному. — Я говорю о том, чтобы дать тебе второй шанс. Шанс стать тем, кем ты всегда хотел быть. Сильным. Неуязвимым. Свободным от... этого. — Он небрежно махнул рукой в сторону сломанных ног Даби. — Разве не этого ты хотел, Тойя? Разве не за этим ты сжигал себя годами? Чтобы стать сильнее? Чтобы превзойти отца? Даби молчал. Его лицо было бледным, искажённым внутренней борьбой. Хоукс видел, как желваки ходят под кожей, как пальцы впиваются в обивку дивана. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. — Я не... — начал Даби. — Я не хочу становиться... этим. — Ты уже стал этим, — перебил Нацуо. — Посмотри на себя. Ты — ходячий труп. Твоё тело разваливается на куски. Твоя причуда убивает тебя. Ты — ошибка, Тойя. Ты всегда был ошибкой. Но у тебя есть шанс исправить это. Он сделал ещё один шаг вперёд. Теперь он стоял совсем близко — на расстоянии вытянутой руки от дивана. Его взгляд опустился на сломанные ноги Даби, и Хоукс увидел, как уголок его губ дёрнулся — не в улыбке, в чём-то другом. В чём-то, похожем на отвращение. — Бедный Тойя, — сказал Нацуо. — Ты всегда хотел быть сильным. Всегда хотел доказать отцу, что достоин. И вот ты здесь. Сломленный. Беспомощный. Неспособный даже стоять на собственных ногах. Он поднял ногу — медленно, почти лениво, — и коснулся носком начищенной туфли сломанного бедра Даби. Легко. Почти невесомо. Даби закричал. Это был не тот крик, что Хоукс слышал раньше. Не крик ярости, не крик боли от ожогов. Это был животный, первобытный вопль — крик человека, чьё тело предают самым жестоким образом. Его спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в обивку с такой силой, что ткань затрещала. Пот хлынул по лицу, смешиваясь с кровью и мазутом. — Прекрати! — Хоукс рванулся вперёд, но Нацуо поднял руку, и ледяная стена выросла между ними. Тонкая, прозрачная, но твёрдая, как сталь. — Не вмешивайся, герой, — сказал Нацуо, не глядя на него. — Это семейное дело. Он убрал ногу. Даби обмяк на диване, тяжело дыша. Его лицо было мокрым от пота и слёз — Хоукс видел, как они текут по щекам, смешиваясь с грязью. Он плакал. Даби — человек, который сжигал людей заживо, который никогда не показывал слабости, — плакал от боли. — Подумай над моим предложением, — сказал Нацуо, отступая на шаг. — У тебя есть время. Немного. Когда будешь готов, просто позови. Я услышу. Он повернулся и пошёл прочь — к стеклянной двери, через которую вошёл. Его шаги были такими же ровными, такими же уверенными. Как будто ничего не произошло. Как будто он не только что пытал собственного брата. Ледяная стена растаяла, оставив после себя только лужицу воды на ламинате. Хоукс бросился к Даби. Упал на колени рядом с диваном, схватил его за руку. Пальцы Даби были холодными, как лёд, и дрожали. — Тойя, — позвал он. — Тойя, посмотри на меня. Ты в порядке? Тойя! Даби открыл глаза. В них стояли слёзы, но сквозь них пробивался знакомый огонь. Ярость. Чистая, незамутнённая, выжигающая всё остальное. — Я убью его, — прошептал он. — Я убью их всех. Гараки. Нацуо. Всех, кто посмел... кто посмел сделать это со мной. С нами. — Мы убьём их, — поправил Хоукс. — Вместе. Но сначала тебе нужно отдохнуть. Набраться сил. Даби закрыл глаза. Его дыхание постепенно выравнивалось, но пальцы, сжимающие руку Хоукса, не расслаблялись. Он держался за него, как утопающий держится за спасательный круг. Хоукс сидел рядом, не двигаясь, и смотрел на его лицо — измученное, искажённое болью, но всё ещё живое. Всё ещё человеческое. И он думал о том, что Нацуо — или то, что Гараки сделал из Нацуо, — был прав в одном. Даби нуждался в медицинской помощи. Срочно. Если они не найдут способ вылечить его ноги, он умрёт. Не от лабиринта. Не от монстров. Просто от того, что его тело больше не может держаться. Но он скорее умрёт, чем примет помощь от Гараки. Хоукс знал это. И он знал, что сам сделал бы тот же выбор.

***

Время в Зале Ожидания текло странно. Часы на стене всё ещё показывали без пятнадцати три. Стрелки не двигались. Свет не менялся. Тишина оставалась такой же глубокой, ватной, поглощающей звуки. Хоукс не знал, сколько прошло времени с тех пор, как Нацуо ушёл. Может, час. Может, три. Может, целая вечность. Он сидел на полу рядом с диваном, привалившись спиной к мягкой обивке, и смотрел на Даби. Тот спал — или был без сознания, Хоукс не мог определить. Его дыхание было ровным, но слабым. Лицо оставалось бледным, с сероватым оттенком. Лихорадка не отступала. Мирко сидела в другом конце зала, на таком же диване, вытянув больную ногу. Она не спала — её единственный глаз был открыт и устремлён в потолок. Но она не двигалась. Экономила силы. Как всегда. Хоукс думал. Он думал о том, что они в ловушке. Зал Ожидания был тупиком. Входная дверь вела обратно в коридор, который, в свою очередь, вёл в разрушенную детскую. Выхода не было. Только стеклянная дверь, через которую ушёл Нацуо, но она, скорее всего, вела ещё глубже в логово Гараки. Туда, где их ждали новые ловушки, новые монстры, новые пытки. Он думал о том, что Даби умирает. Медленно, но верно. Его сломанные ноги, лихорадка, ожоги, которые не заживали, — всё это убивало его. Без медицинской помощи он не протянет долго. А медицинской помощи здесь не было. Только предложение Нацуо — превратиться в Ному. Он думал о том, что Мирко тоже на пределе. Её сломанная нога, её пустая глазница, её истощённое тело — она держалась на чистой силе воли. Но сила воли не бесконечна. Рано или поздно она сломается. Как сломались они все. Он думал о себе. О своих мёртвых крыльях, которые волочились за ним, как два мешка с песком. О своих сломанных рёбрах, которые ныли при каждом вдохе. О своей беспомощности. Он, герой номер два, человек, который мог летать быстрее звука, — он сидел на полу и не мог ничего сделать. Не мог защитить Даби. Не мог найти выход. Не мог даже встать без боли. Отчаяние накатывало волнами. Оно поднималось откуда-то из живота, сжимало горло, давило на грудь. Хоукс закрыл глаза и попытался дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как учили в Комиссии. Контролируй дыхание — контролируешь разум. Но здесь, в этом стерильном аду, техники Комиссии не работали. Потому что Комиссия учила его быть оружием. А оружию не нужно чувствовать. Оружию не нужно бояться. Оружию не нужно любить. Он любил. Он боялся. Он чувствовал. И это делало его бесполезным в бою. Но, может быть, это делало его человеком. Дверь открылась. Хоукс поднял голову. Нацуо снова стоял в проёме — всё такой же безупречный, холодный, пустой. За его спиной клубился туман — не пар, не дым, а именно туман, густой, белый, медленно вползающий в Зал Ожидания. — Время вышло, — сказал Нацуо. — Ты принял решение, Тойя? Даби открыл глаза. Его взгляд был мутным, но осознанным. Он посмотрел на Нацуо — на это идеальное, пустое лицо, — и Хоукс увидел, как его губы кривятся в усмешке. — Пошёл. Ты. — выдохнул он. Нацуо вздохнул. Почти по-человечески. — Я так и думал. Жаль. Гараки будет разочарован. Он поднял руку. И холод начал расползаться по залу. Сначала Хоукс почувствовал это кожей. Лёгкое покалывание на лице, на руках, на шее — как будто тысячи крошечных иголочек впивались в кожу. Потом холод стал глубже. Он проникал под одежду, под кожу, добирался до мышц, до костей. Воздух в зале начал остывать — быстро, неестественно быстро, как будто кто-то открыл дверь в арктическую пустыню. Хоукс увидел, как на стеклянной двери выступает иней. Тонкий, белый, он расползался по поверхности, рисуя причудливые узоры. На журнальных столиках, на пластиковых пальмах, на белоснежных диванах — везде появлялась изморозь. Свет ламп, казалось, потускнел, стал холодным, голубоватым. Мирко вскочила с дивана — на одной ноге, но вскочила. Её лицо было напряжённым, единственный глаз прищурен. — Ледяная причуда, — сказала она. — Как у Рей Тодороки. Но сильнее. Намного сильнее. Нацуо стоял в центре зала, и холод исходил от него волнами. Его дыхание превращалось в облачка пара, но сам он, казалось, не чувствовал холода. Его лицо оставалось спокойным, почти безмятежным. Он смотрел на Даби — на то, как тот начинает дрожать. Хоукс перевёл взгляд на Даби — и похолодел сам. Даби дрожал. Мелко, часто, всем телом. Его губы посинели, кожа приобрела сероватый оттенок. Он пытался сжаться, свернуться в клубок, но сломанные ноги не позволяли — они лежали вытянутые, неестественно прямые, и холод добирался до них быстрее, чем до остального тела. Кровообращение. У Даби было нарушено кровообращение в ногах. Холод убивал его быстрее, чем любого здорового человека. Его конечности отмирали — в прямом, самом буквальном смысле. — Прекрати! — крикнул Хоукс, бросаясь к Нацуо. — Ты убьёшь его! Ледяная стена выросла перед ним. Он врезался в неё плечом и отлетел назад, на пол. Боль прострелила рёбра, и он застонал, хватая ртом воздух. — Не вмешивайся, — повторил Нацуо. — Это не твоя битва. — Это моя битва, — прохрипел Хоукс, поднимаясь на колени. — Он мой. И я не дам тебе убить его. Нацуо даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к Даби — к тому, как тот корчится на диване, пытаясь согреться, пытаясь выжить. — Смотри, Тойя, — сказал он. — Смотри, во что ты превратился. Ты всегда был слабым. Всегда был ошибкой. Отец знал это. Мать знала это. Все знали. А теперь ты умираешь — не в бою, не в пламени, а просто от холода. Как жалко. Даби не ответил. Он даже не смотрел на Нацуо. Его глаза были закрыты, губы шевелились — он что-то шептал, но слов было не разобрать. Его тело сотрясала крупная дрожь, и Хоукс видел, как синеют его пальцы, как бледнеет кожа на лице. Он должен был что-то сделать. Хоукс поднялся на ноги — превозмогая боль в рёбрах, тяжесть мёртвых крыльев, холод, который пробирал до костей. Он обошёл ледяную стену — она не была сплошной, Нацуо создал её только с одной стороны, — и, шатаясь, побрёл к дивану. — Кейго, — голос Мирко. — Что ты делаешь? — Единственное, что могу. Он забрался на диван. Лёг рядом с Даби — осторожно, стараясь не задеть сломанные ноги, — и прижался к нему всем телом. Обхватил руками, притянул к себе, накрыл своими мёртвыми, тяжёлыми, но всё ещё тёплыми крыльями. Перья, слипшиеся от мазута, пахли ржавчиной и химикатами. Они были грязными, мокрыми, холодными. Но под ними, в самом основании, у позвоночника, ещё теплилась жизнь. Ещё было тепло — его собственное, человеческое тепло, которое он мог отдать. — Что ты... — прошептал Даби. Его зубы стучали так сильно, что он едва мог говорить. — Кейго, ты... ты замёрзнешь... — Заткнись, — ответил Хоукс, утыкаясь лицом в его плечо. — Просто заткнись и дай мне согреть тебя. Даби замолчал. Его дрожащее тело прижималось к Хоуксу, и Хоукс чувствовал каждый спазм, каждую судорогу, каждую попытку мышц согреться. Он обнимал его крепче, прижимал к себе, пытаясь передать всё тепло, что у него осталось. Крылья укрывали их обоих — грязные, мёртвые, но всё ещё способные защитить. Хоукс расправил их, насколько мог, создавая кокон. Внутри этого кокона было темно, тесно и пахло мазутом. Но там было тепло. Или, по крайней мере, не так холодно, как снаружи. — Трогательно, — донёсся голос Нацуо сквозь перья. — Герой, согревающий злодея своими крыльями. Гараки будет в восторге, когда увидит запись. — Пошёл ты, — ответил Хоукс, не высовываясь. — Я могу сделать холоднее. Могу заморозить вас обоих до смерти. Но Гараки хочет, чтобы вы страдали. Медленно. Так что я дам вам время. Немного. Наслаждайтесь своим... теплом. Шаги. Удаляющиеся. Стеклянная дверь открылась и закрылась. И они остались вдвоём в ледяном коконе из мёртвых перьев.

***

Хоукс не знал, сколько они пролежали так. Холод отступал медленно. Кокон из перьев держал тепло, но его собственное тело остывало. Он чувствовал, как пальцы немеют, как дрожь пробирает его самого. Но Даби перестал дрожать. Его дыхание выровнялось, стало глубже. Он уснул — или потерял сознание, Хоукс не знал. Но он был жив. Это главное. А снаружи, в ледяном зале, шёл бой. Хоукс слышал его сквозь перья — глухие удары, треск льда, тяжёлое дыхание. Мирко сражалась. Одна, на одной ноге, против Нацуо с его ледяной причудой. И она не сдавалась. Он осторожно высунул голову из кокона. Зал Ожидания превратился в ледяную пещеру. Стены, пол, потолок — всё было покрыто толстым слоем льда. Свет ламп преломлялся в нём, создавая причудливые радужные блики. Пальмы в горшках превратились в ледяные скульптуры. Журнальные столики — в глыбы замёрзшего стекла. В центре этого ледяного царства танцевала Мирко. Она двигалась на одной ноге, используя стены и мебель как опору для прыжков. Её тело было напряжено, мышцы вздуты, лицо искажено яростью и болью. Она отталкивалась от ледяных поверхностей, взлетала в воздух и обрушивала на Нацуо град ударов. Бум. Бум. Бум. Её кулаки врезались в ледяные щиты, которые Нацуо создавал вокруг себя. Лёд трещал, крошился, но тут же нарастал снова. Нацуо стоял в центре, почти не двигаясь, и его лицо оставалось спокойным. Он просто защищался. Ждал, когда Мирко выдохнется. Но она не выдыхалась. Хоукс смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Это было... невероятно. Она была сломана. Её нога не работала. Её тело было истощено. Но она продолжала сражаться. Продолжала прыгать, бить, уклоняться. Её единственный глаз горел огнём — не ледяным, как у Нацуо, а настоящим, живым, человеческим огнём. Она выплюнула зуб. Хоукс увидел, как маленький белый осколок вылетел из её рта и упал на лёд, оставив крошечное красное пятнышко. Она даже не заметила. Просто продолжила бить. — Сдавайся, — сказал Нацуо. — Ты не можешь победить. Твоё тело на пределе. Ещё немного, и ты сломаешься. — Я — Мирко, — прорычала она. — Я не ломаюсь. Она оттолкнулась от ледяной стены, взлетела выше, чем раньше, и обрушила на Нацуо удар ногой — здоровой ногой, вложив в него всю свою силу, всю свою ярость, всю свою боль. Ледяной щит треснул. Нацуо отшатнулся — впервые за весь бой. Его лицо дрогнуло, на нём промелькнуло что-то похожее на удивление. Мирко не дала ему опомниться. Она приземлилась, оттолкнулась снова и ударила ещё раз. И ещё. И ещё. Бум. Бум. Бум. Лёд крошился. Нацуо отступал. Его щиты не успевали восстанавливаться — Мирко била слишком быстро, слишком сильно. Она загнала его в угол, к стеклянной двери, и там, на ограниченном пространстве, её скорость и ярость давали преимущество. Она ударила в последний раз — не кулаком, не ногой, а всем телом, как снаряд. Врезалась в Нацуо, пробила остатки ледяной защиты и впечатала его в дверь. Стекло треснуло, но выдержало. Нацуо сполз по двери на пол. Его лицо было в крови — Мирко разбила ему нос. Безупречный костюм был порван, волосы растрёпаны. Он выглядел... человеческим. Впервые за всё время. Мирко стояла над ним, тяжело дыша. Её здоровая нога дрожала. Мышцы на ней были напряжены до предела, и Хоукс видел, как они подрагивают — на грани отказа. — Вставай, — сказала она. — Вставай, ублюдок. Я ещё не закончила. Нацуо поднял голову. Его бирюзовые глаза смотрели на неё — холодные, пустые, но теперь в них было что-то ещё. Уважение? Страх? Хоукс не мог определить. — Ты сильная, — сказал Нацуо. — Очень сильная. Но ты уже проиграла. Он поднял руку. И пол под Мирко превратился в лёд. Она поскользнулась. Здоровая нога, которая держала её весь этот бой, потеряла опору. Мирко рухнула на ледяной пол, и Хоукс услышал, как что-то хрустнуло. Она закричала — коротко, сдавленно, — и схватилась за бедро. Вторая нога. Которая была сломана с самого начала. Которая кое-как заживала. Теперь она была сломана снова. Мирко лежала на льду, тяжело дыша, и не могла встать. Нацуо поднялся — медленно, опираясь на дверь, — и посмотрел на неё сверху вниз. — Ты храбрый воин, — сказал он. — Я запомню тебя. Он повернулся и ушёл. Стеклянная дверь закрылась за ним. Мирко осталась лежать на ледяном полу, и из её горла вырывался хрип — не то смех, не то плач. Хоукс выбрался из кокона. Холод ударил по нему с новой силой — без защиты перьев он почувствовал, как мороз пробирает до костей. Но он не мог оставаться в укрытии. Мирко нужна была помощь. Он подполз к ней — идти не мог, рёбра болели слишком сильно, — и опустился на колени рядом. Она лежала на боку, прижимая руки к сломанной ноге. Её лицо было бледным, искажённым болью, но глаз оставался открытым. Она смотрела на него. — Нога, — выдохнула она. — Опять. Чёрт. — Я помогу, — сказал Хоукс. — Давай оттащим тебя к дивану. — Нет. — Она покачала головой. — Оставь. Я сама. — Руми, ты не можешь идти. — Я сказала, оставь! Её голос был резким, но Хоукс слышал в нём не злость — отчаяние. Она всегда была сильной. Всегда справлялась сама. И теперь, когда она стала беспомощной, когда её тело предало её, она не знала, как принять помощь. — Ты спасла нас, — сказал Хоукс. — Ты сражалась с ним одна, на одной ноге, и почти победила. Ты — самая сильная из нас. Позволь мне помочь тебе сейчас. Пожалуйста. Мирко смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом её лицо дрогнуло. Она кивнула — коротко, едва заметно. Хоукс подхватил её под мышки и потащил к дивану. Она была тяжёлой — мышцы весили много, — и каждое движение отдавалось болью в его рёбрах. Но он не останавливался. Тащил её по ледяному полу, оставляя за собой широкий след. Он уложил её на диван рядом с Даби. Два сломанных человека на белоснежной обивке. Мирко закрыла глаз и тяжело дышала. Даби всё ещё был без сознания, но его дыхание оставалось ровным. Хоукс сел на пол между ними. Прислонился спиной к дивану и закрыл глаза. Они были в ловушке. Все трое — калеки в ослепительно белом зале. Без выхода. Без надежды. Без сил. Но они всё ещё были вместе. И это было единственное, что имело значение.

***

Хоукс не спал. Он сидел на полу, привалившись спиной к дивану, и смотрел в потолок. Лёд на нём начал таять — без Нацуо холод постепенно отступал. Капли воды падали на ламинат, создавая ритмичный, почти успокаивающий звук. Кап. Кап. Кап. Он думал о том, что будет дальше. Думал о том, что они не могут оставаться здесь вечно. Что рано или поздно им придётся двигаться. Но как? Даби не мог идти. Мирко не могла идти. Он сам едва держался на ногах. Они были беспомощны. Как новорождённые. Как... Стена в конце зала отъехала в сторону. Бесшумно. Плавно. Как будто её и не было. Хоукс поднял голову. За стеной открывался проход — широкий, ярко освещённый. Оттуда пахло... едой. Настоящей едой. Жареным мясом, свежим хлебом, какими-то специями. Запах был таким сильным, таким манящим, что у Хоукса закружилась голова. Он поднялся на ноги — медленно, опираясь на диван. Шагнул к проходу. Заглянул внутрь. Это была столовая. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью. Стулья с высокими спинками. Хрустальные люстры под потолком. И еда. Горы еды. Жареное мясо, птица, рыба, салаты, фрукты, хлеб, пирожные. Бутылки с вином, графины с водой. Всё это источало ароматы, от которых сводило желудок и текли слюни. А во главе стола сидел человек. Огромный. Широкоплечий. С пылающей бородой и горящими глазами. Энджи. Или то, что Гараки сделал из Энджи. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Хоукса с выражением холодного превосходства. — Наконец-то, — сказал он. — Я уж думал, вы никогда не дойдёте. Присаживайтесь. Ужин стынет. Хоукс отшатнулся от прохода. Вернулся к дивану, где лежали Даби и Мирко. Даби открыл глаза. Его взгляд был мутным, но осознанным. — Я слышал, — прошептал он. — Я слышал его голос. — Это ловушка, — сказал Хоукс. — Мы не пойдём туда. Даби посмотрел на него. В его глазах — бирюзовых, ярких, полных боли и ярости — Хоукс увидел что-то, от чего похолодел внутри. Решимость. Безумную, отчаянную решимость. — Я пойду, — сказал Даби. — Я должен увидеть его. Должен... закончить это. — Ты не можешь идти. Твои ноги... — Значит, я поползу. И он пополз. Хоукс смотрел, как Даби сползает с дивана. Как его лицо искажается болью, когда сломанные ноги касаются пола. Как он цепляется пальцами за ворс ковра и тянет себя вперёд. Сантиметр за сантиметром. Дюйм за дюймом. Он полз к этой двери. К этому столу. К человеку, который был его отцом. Или его копией. Или его призраком. Он полз, оставляя за собой кровавый след, и не останавливался. Хоукс подошёл к нему. Опустился на колени. Взял его сломанные ноги — осторожно, стараясь не причинять лишней боли, — и переставил одну вперёд. Потом другую. Сантиметр за сантиметром. Дюйм за дюймом. Сзади раздался шорох. Хоукс обернулся. Мирко сползала с дивана. Её лицо было бледным, искажённым болью, но единственный глаз горел знакомым огнём. Она цеплялась за подлокотник, за край обивки, за что угодно, что могло удержать её вес. Её сломанные ноги волочились по полу — две бесполезные конечности, которые когда-то были самым смертоносным оружием в арсенале героев. — Руми, — выдохнул Хоукс. — Что ты делаешь? — Иду с вами, — прохрипела она. — Вы, идиоты, без меня пропадёте. — Ты не можешь идти. — Значит, поползу. Как вы. И она поползла. Хоукс смотрел на них обоих — на Даби, который тянул себя вперёд, цепляясь пальцами за ворс ковра, и на Мирко, которая делала то же самое в нескольких метрах позади. Два сломанных человека, ползущих навстречу тому, что могло быть их смертью. Два воина, которые отказывались сдаваться, даже когда их тела предали их. Что-то внутри Хоукса перевернулось. Он почувствовал, как к горлу подступает ком — не от слабости, от чего-то другого. От гордости. От восхищения. От любви к этим двум сломанным, упрямым, невозможным людям. Он не мог нести их обоих. У него не было сил. Но он мог сделать кое-что другое. Он подошёл к Мирко и опустился на колени рядом с ней. — Обними меня за шею, — сказал он. — Что? — Обними меня за шею. Я потащу тебя. — Ты не сможешь. Твои рёбра... — Заткнись и обними. Мирко смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом её губы дрогнули — не в улыбке, в чём-то похожем на благодарность. Она обхватила его шею руками, и Хоукс, превозмогая боль в рёбрах, пополз вперёд, волоча её за собой. Теперь они двигались вместе. Хоукс полз первым, таща Мирко. Даби полз чуть впереди, цепляясь за ковёр и подтягивая себя. Их движения были медленными, мучительными, неестественными — три сломанных человека, извивающихся на полу, как раздавленные насекомые. Но они двигались. Сантиметр за сантиметром. Дюйм за дюймом. Ковёр под ними пропитывался кровью. Их собственной кровью — из разбитых коленей, из содранных локтей, из открывшихся ран. Белоснежный ворс становился алым, потом бурым, потом почти чёрным. Они оставляли за собой широкий след — след страдания, след упрямства, след отказа сдаваться. Хоукс чувствовал, как его рёбра трутся друг о друга при каждом движении. Боль была острой, пронзительной, она расходилась волнами от грудной клетки по всему телу. Его крылья волочились по полу — мёртвые, тяжёлые, пропитанные мазутом и теперь ещё и кровью. Они цеплялись за ковёр, мешали двигаться, но он не обращал внимания. Он просто полз. Вперёд. К этой двери. К этому столу. К тому, что ждало их там. Даби был впереди. Хоукс слышал его дыхание — хриплое, тяжёлое, прерывистое. Слышал, как его ногти скребут по ковру, как он шипит от боли при каждом движении. Но он не останавливался. Он полз к своему отцу — или к тому, что Гараки сделал из его отца. Полз, потому что должен был. Потому что это было единственное, что имело смысл. Мирко висела на шее Хоукса мёртвым грузом. Он чувствовал её тепло, её дыхание на своей щеке, её сердцебиение — быстрое, неровное, но живое. Она не жаловалась. Не говорила ни слова. Только держалась и позволяла тащить себя. Три сломанных человека. Три воина. Три души, которые отказывались умирать. Они пересекли порог.