Лабиринт сожжённых крыльев

      Паркет был холодным. Хоукс почувствовал это сразу, как только его ладони коснулись гладкой, отполированной до зеркального блеска поверхности. После мягкого, пропитанного кровью ковра Зала Ожидания этот холод был почти шоком — он проникал сквозь содранную кожу на ладонях, поднимался по запястьям, добирался до локтей. Хоукс вздрогнул, но не остановился. Он продолжал ползти, волоча за собой Мирко, которая всё ещё висела на его шее мёртвым грузом. Он чувствовал её дыхание на своей щеке — горячее, частое, с присвистом. Её руки, обхватившие его шею, дрожали от напряжения, но она не разжимала хватку. Её сломанные ноги волочились по паркету, и Хоукс слышал, как пятки глухо стучат о дерево при каждом его движении. Тук. Тук. Тук. Этот звук въедался в мозг, смешиваясь с его собственным дыханием, с хрипами Даби, с далёким, почти неслышным потрескиванием свечей. Даби был впереди. Он двигался рывками — выбрасывал руки вперёд, вцеплялся пальцами в стыки паркетных досок и подтягивал своё мёртвое тело. Сантиметр за сантиметром. Дюйм за дюймом. Его сломанные ноги волочились за ним, как два чужих предмета, как две ледяные глыбы, привязанные к туловищу. Его разум ещё горел ненавистью, его сердце ещё качало кровь, его лёгкие ещё вдыхали воздух. Но его ноги уже были мертвы. Они не чувствовали ни холода паркета, ни боли от трения, ни тяжести собственного веса. Они просто существовали — как балласт, как проклятие, как напоминание о том, что тело предало его раньше, чем дух. Хоукс видел, как они вывернуты под неестественными углами, как на правой ноге — той, что была сломана в бедре, — проступает свежее тёмное пятно. Кровь. Она сочилась сквозь ткань, пропитывала её, капала на паркет, оставляя за Даби цепочку тёмных капель. Запах ударил в нос, когда они пересекли невидимую границу. Жареное мясо. Настоящее, горячее, истекающее соком мясо. Запах был таким сильным, таким всепоглощающим, что у Хоукса перехватило дыхание. Его желудок — пустой, сжавшийся до размеров кулака — скрутило спазмом. Слюна наполнила рот, и он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается от голода, который он подавлял днями. К запаху мяса примешивались другие ароматы. Свежий хлеб — тёплый, с хрустящей корочкой. Красное вино — терпкое, густое, с нотками вишни и дуба. Какие-то специи, которых Хоукс не мог назвать, но которые заставляли его желудок сжиматься в новых спазмах. Фрукты — спелые, сочные, источающие сладкий аромат. И под всем этим — едва уловимый запах мазута. Его собственного мазута, пропитавшего перья, кожу, одежду. Запах ржавчины и крови, который они принесли с собой из Железного Сердца. Запах гнили, который, кажется, исходил от ног Даби. Они были грязью в этом мире. Чужеродными элементами, которые вторглись в стерильную, идеальную картину. Их присутствие оскверняло эту столовую — их кровь капала на паркет, их грязные следы тянулись от самого порога, их запах перебивал ароматы еды. И всё же они ползли вперёд. Столовая была огромной. Хоукс, подняв голову от пола, увидел её во всём великолепии — и это великолепие было ужасающим в своей неуместности. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, тянулся через весь зал. На нём, в идеальном порядке, были расставлены тарелки из тонкого фарфора, бокалы из хрусталя, столовые приборы из тяжёлого серебра. Салфетки, сложенные в замысловатые фигуры, белели на тарелках, как маленькие айсберги. В центре стола, на огромном серебряном блюде, лежала запечённая птица — не курица, что-то крупнее, может быть, индейка, может быть, гусь. Её кожа была золотистой, хрустящей, блестящей от жира. Вокруг неё были разложены печёные яблоки, картофель, какие-то овощи, которых Хоукс не узнавал. От птицы поднимался пар — лёгкий, почти невидимый, но он был. Она была горячей. Только что из духовки. Рядом стояли другие блюда. Салаты из свежих овощей — листья салата блестели от капель воды, помидоры были алыми, как кровь. Фрукты — виноград, персики, какие-то экзотические плоды, названий которых Хоукс не знал. Хлеб — несколько буханок, тёмных и светлых, с хрустящей корочкой, от которых исходил тёплый, дрожжевой аромат. Бутылки с вином — тёмное стекло, покрытое капельками конденсата. Графины с водой — хрустальные, сверкающие в свете люстр. Свечи в серебряных подсвечниках — их пламя колебалось, отбрасывая на стены танцующие тени. И во главе стола сидел он. Энджи. Или его копия. Или его призрак. Хоукс не знал, как назвать то, что он видел. Человек за столом выглядел точно так же, как Энджи на фотографиях из досье Комиссии — огромный, широкоплечий, с пылающей бородой и горящими глазами. Его волосы были огненно-красными, и в них, казалось, танцевали языки пламени. Его лицо было суровым, волевым, с резкими чертами, которые говорили о десятилетиях боёв и побед. Но его пламя было... другим. Оно не обжигало воздух. Не заставляло Хоукса щуриться от жара. Оно светило мягко, ровно, как камин в уютной гостиной. Оно создавало иллюзию тепла, иллюзию безопасности, иллюзию дома. И эта иллюзия была страшнее любой открытой угрозы. Потому что она была ложью. И Хоукс знал это. Человек за столом не двигался. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на них — на трёх сломанных людей, вползающих в его столовую. Его лицо не выражало ничего. Ни гнева. Ни отвращения. Ни жалости. Только холодное, безразличное ожидание. Он ждал, когда они займут свои места. — Садитесь. Голос Энджи — или его копии — был низким, рокочущим, как отдалённый гром. Он прокатился по столовой, отразился от стен, завибрировал в хрустальных бокалах. Это был не вопрос. Не приглашение. Приказ. Хоукс остановился. Его ладони, содранные до мяса, прилипли к холодному паркету. Он поднял голову и посмотрел на стулья, стоящие вокруг стола. Высокие, с прямыми спинками, обитые тёмной кожей. Они выглядели как троны. Как места для королей. Но они были слишком высокими. Слишком недоступными для людей, которые могли только ползать. Даби не остановился. Он продолжал двигаться — выбрасывал руки вперёд, вцеплялся в паркет, подтягивал своё мёртвое тело. Он полз к стулу, стоящему напротив отца. К месту, которое, очевидно, было предназначено для него. Хоукс смотрел на него и чувствовал, как внутри нарастает ужас. Даби не сможет сесть сам. Его ноги были сломаны. Его тело было истощено. Его мышцы отказывались слушаться. Чтобы усадить его на этот стул, потребуются усилия. Усилия, которые причинят ему боль. Невыносимую боль. — Кейго, — прохрипела Мирко ему в ухо. — Помоги ему. Я справлюсь сама. Она разжала руки и сползла с его спины на пол. Её сломанные ноги глухо стукнулись о паркет, и она зашипела сквозь зубы, но не закричала. Только вцепилась пальцами в стык досок и замерла, переводя дыхание. Хоукс пополз к Даби. Тот уже добрался до стула. Он лежал у его подножия, тяжело дыша, и смотрел вверх — на высокую спинку, на кожаное сиденье, на отца, который возвышался над ним, как гора. — Давай, — сказал Хоукс, подползая ближе. — Я помогу тебе. Даби не ответил. Только кивнул — коротко, едва заметно. Его лицо было серым, искажённым болью, но в глазах горел знакомый огонь. Ярость. Чистая, незамутнённая, выжигающая всё остальное. Ярость на отца, на Гараки, на свою собственную сломанную плоть. Хоукс подхватил его под мышки. Мышцы на его руках напряглись, рёбра — сломанные, незажившие — заныли, посылая волны боли по всему телу. Он начал поднимать Даби — медленно, осторожно, стараясь не делать резких движений. И тогда это случилось. Правая нога Даби — та, что была сломана в бедре, та, где кость сместилась и не срослась, — дёрнулась. Под собственной тяжестью она отклонилась в сторону, и Хоукс услышал звук, от которого его желудок скрутило новым спазмом. Влажный, чавкающий хруст. Звук ломающейся кости, рвущихся мышц, разрываемой изнутри плоти. Даби не закричал. Он открыл рот, но крик не вышел. Только сдавленный, захлёбывающийся хрип — как будто кто-то перекрыл ему кислород. Его лицо побелело, глаза расширились, и Хоукс увидел, как зрачки сузились в точки. Шок. Болевой шок, от которого отключается мозг. А потом пошла кровь. Хоукс увидел, как на правом бедре Даби, сквозь ткань пропитанных мазутом и грязью брюк, проступает тёмное пятно. Оно расползалось быстро — не как обычное кровотечение, а как будто что-то внутри прорвалось. Острый обломок бедренной кости, сместившись при движении, пропорол мышцу изнутри. Кровь хлынула в ткани, пропитывая их, ища выход. — Тойя! — Хоукс замер, боясь пошевелиться. — Тойя, держись! Даби не отвечал. Его глаза закатились, тело обмякло в руках Хоукса. Он терял сознание — от боли, от шока, от потери крови. Хоукс чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как паника подступает к краю сознания. — Сажай его, — раздался голос Мирко. Она уже подползла ближе и теперь смотрела на Даби своим единственным глазом. — Сажай, быстро. Чем дольше он висит, тем сильнее кость рвёт мышцу. Хоукс, превозмогая дрожь в руках, поднял Даби и усадил на стул. Тело обмякло, сползло вниз, и ему пришлось поправлять его — прислонять к спинке, устраивать так, чтобы он не упал. Сломанные ноги безвольно свисали под столом. Раздался глухой стук. Пятка левой ноги — синюшной, холодной, почти мёртвой — ударилась о ножку стула. Хоукс вздрогнул от этого звука. Но Даби не отреагировал. Он не чувствовал этого удара. Его ноги для него уже не существовали — они были просто мёртвым грузом, привязанным к туловищу. Хоукс опустился на колени рядом со стулом Даби. Его руки дрожали, дыхание было частым, поверхностным. Рёбра ныли, посылая волны боли при каждом вдохе. Но он не мог позволить себе отдых. Не сейчас. Он посмотрел на Даби. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и его лицо было серым, как пепел. Глаза были закрыты, но Хоукс видел, как под веками движутся глазные яблоки — быстро, хаотично. Сознание то возвращалось, то уходило, балансируя на грани. Губы посинели, потрескались, запеклись кровью. Дыхание было слабым, поверхностным, с хрипом. Кровь на правом бедре продолжала расползаться. Тёмное пятно становилось всё больше, пропитывая ткань, капая на паркет. Кап. Кап. Кап. Ритмичный звук, от которого у Хоукса сводило желудок. — Нужно остановить кровотечение, — сказал он. — Чем? — спросила Мирко. Она уже подползла к соседнему стулу и теперь пыталась забраться на него сама. Её лицо было искажено болью, но она не просила помощи. — У нас нет бинтов. Нет ничего. Хоукс огляделся. Белоснежная скатерть. Салфетки, сложенные в замысловатые фигуры. Он схватил одну — ближайшую, с тарелки перед Даби, — и сжал в кулаке. Ткань была мягкой, плотной, хорошо впитывающей. Идеальной. Слишком идеальной для этого места. Он прижал салфетку к ране на бедре Даби. Кровь тут же пропитала белую ткань, делая её алой. Хоукс надавил сильнее, пытаясь остановить кровотечение. Даби застонал — слабо, едва слышно, — но не открыл глаз. — Терпи, — прошептал Хоукс. — Терпи, Тойя. Я здесь. Он держал салфетку, чувствуя, как кровь просачивается сквозь ткань, как она тёплая и липкая на его пальцах. Кровотечение немного замедлилось — салфетка, пропитанная кровью, создавала давление на рану. Но Хоукс понимал: это иллюзия. Временная дамба на пути большой воды. Артерия была не разорвана полностью — лишь зацеплена острым краем сместившейся кости, надорвана, как старая ткань. И каждым ударом сердца Тойя выталкивал жизнь в эту белую ткань. Медленно, но неумолимо. Салфетка не спасёт его. Она лишь отсрочит неизбежное — на минуты, может быть, на час. Если они не найдут настоящую медицинскую помощь, он умрёт. Здесь. На этом стуле. За этим столом. И Хоукс смотрел на человека во главе стола. Энджи не двигался. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за ними с выражением холодного, отстранённого интереса. Как учёный наблюдает за подопытными животными. Как бог наблюдает за смертными. — Ты доволен? — спросил Хоукс, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Ты видишь, что ты с ним сделал? Энджи не ответил. Только слегка склонил голову набок, изучая Хоукса. Его пламя колыхнулось, но не стало горячее. Оно всё так же светило мягко, по-домашнему. Мирко наконец забралась на стул. Хоукс не видел, как она это делала — он был занят Даби, — но слышал. Слышал, как скрипят её зубы, когда она вцеплялась ногтями в кожаную обивку и подтягивалась на одних руках. Слышал, как трещат мышцы на её плечах от нечеловеческого усилия. Слышал глухой удар, когда она наконец закинула своё непослушное тело на сиденье, и как стул покачнулся, едва не опрокинувшись вместе с ней. Теперь она сидела, вцепившись в подлокотники, и её сломанные ноги свисали вниз, как у Даби. На её лбу выступила испарина, единственный глаз был прищурен от боли, но она справилась. Как всегда. Она смотрела на Энджи так, как смотрят на врага перед решающим ударом. — Садись, — сказал Энджи, переводя взгляд на Хоукса. — Твоё место за столом. Хоукс не двинулся. — Я не сяду, пока он истекает кровью. — Сядешь. — Голос Энджи не стал громче, но в нём появилась сталь. — Или я заставлю тебя. Хоукс посмотрел на Даби. Кровотечение немного замедлилось — салфетка держалась, но он знал, что это ненадолго. Он осторожно убрал руки, убедился, что салфетка держится сама, и поднялся на ноги. Движение отозвалось болью в рёбрах. Он пошатнулся, схватился за спинку стула, удержал равновесие. Мёртвые крылья за спиной потянули назад, но он устоял. Медленно, опираясь на стол, он обошёл его и сел на стул рядом с Даби. Теперь они сидели втроём. Даби — во главе стола, напротив отца. Хоукс — справа от него. Мирко — слева. Три сломанных человека за идеально накрытым столом. Три калеки, которые не могли даже держать вилку без дрожи в руках. Трапеза началась. Энджи взял нож и вилку. Его движения были точными, выверенными, почти механическими. Он подцепил кусок мяса с блюда, переложил на свою тарелку и начал резать. Нож легко входил в нежную плоть, отделяя ровные, идеальные куски. Никакой крови. Никакого жира. Только совершенство. Он поднёс кусок ко рту, прожевал, проглотил. Запил глотком вина из хрустального бокала. Поставил бокал на стол — бесшумно, аккуратно, точно в то же место, где он стоял. — Ешьте, — сказал он. — Вы голодны. Я вижу. Хоукс не двинулся. Его желудок скручивало спазмами от голода, слюна наполняла рот, но он не мог заставить себя прикоснуться к еде. Всё это было неправильным. Отравленным. Пропитанным ядом Гараки. Мирко тоже не двигалась. Она сидела, вцепившись в подлокотники, и смотрела на Энджи. Её единственный глаз был прикован к его лицу, к его рукам, к его ножу. Она не смотрела на еду. Она искала оружие. Даби не мог есть. Его руки дрожали так сильно, что он не удержал бы даже ложку. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его лицо было серым, как пепел. Глаза были открыты — мутные, расфокусированные, — но он смотрел на отца. Смотрел, не отрываясь. Энджи поднял бокал. — Вина, Тойя? — спросил он. — У меня есть прекрасный урожай. С южных склонов. Ты оценишь. Он протянул бокал через стол. Даби поднял руку — медленно, преодолевая дрожь, — и попытался взять его. Пальцы сомкнулись на тонкой хрустальной ножке. На секунду Хоуксу показалось, что у него получится. А потом рука дрогнула. Бокал выскользнул из пальцев Даби и упал на скатерть. Хрусталь не разбился — он был слишком прочным, — но красное вино выплеснулось, растекаясь по белоснежной ткани. Оно расползалось, как кровь — густое, тёмное, почти чёрное в свете свечей. Огромная лужа, которая ширилась и ширилась, захватывая тарелку, салфетку, столовые приборы. Даби смотрел на эту лужу. Его лицо не выражало ничего — ни стыда, ни гнева, ни отчаяния. Только пустоту. Пустоту человека, который уже перешёл грань, за которой заканчивается способность чувствовать. — Жаль, — сказал Энджи. — Хорошее было вино. Он щёлкнул пальцами. Из тени за его спиной выступила фигура — Нацуо, всё такой же безупречный, холодный, пустой. В его руках была бутылка и чистая салфетка. Он подошёл к столу, налил вино в новый бокал и поставил его перед Даби. Потом, не говоря ни слова, промокнул лужу салфеткой и удалился обратно в тень. Даби не пошевелился. Он продолжал смотреть на то место, где только что было разлито вино. — Твои ноги, — сказал Энджи, разрезая очередной кусок мяса. — Они не срастутся сами. Хоукс почувствовал, как внутри всё сжимается. Вот оно. Началось. — Кость в правом бедре смещена, — продолжил Энджи, не глядя на Даби. Он говорил спокойно, буднично, как врач, объясняющий диагноз пациенту. — При падении ты сломал шейку бедра. Без операции она не срастётся никогда. Более того, острый край кости повредил бедренную артерию. У тебя внутреннее кровотечение. Медленное, но постоянное. Если не остановить его, ты умрёшь через несколько дней. Может быть, раньше. Он поднёс кусок мяса ко рту, прожевал, проглотил. — Левая нога в лучшем состоянии. Перелом голени, закрытый, без смещения. Она могла бы срастись сама, если бы ты лежал в покое несколько недель. Но ты ползал. Ты нагружал её. Теперь там трещина расширилась, и кость начала расходиться. Ещё немного — и будет открытый перелом. Он запил вином. — Твои мышцы атрофируются. Кровообращение в конечностях нарушено — ты сам видишь, левая стопа уже посинела. Если не восстановить кровоток, начнётся некроз. Гангрена. Тогда ногу придётся ампутировать. Он поставил бокал и впервые посмотрел прямо на Даби. — Ты гниешь, Тойя. Заживо. Твоё тело разваливается на куски, и ты ничего не можешь с этим сделать. Тишина. Густая, удушающая, пропитанная запахом жареного мяса и крови. — Гараки — единственный, кто может это исправить, — сказал Энджи. — Он может заменить твои кости на сталь. Твои мышцы — на синтетические волокна. Твою кожу — на регенерирующий биоматериал. Ты станешь сильнее, чем когда-либо. Быстрее. Выносливее. Неуязвимее. — Ному, — выдохнул Даби. Его голос был хриплым, едва слышным. — Ты говоришь о том, чтобы превратить меня в Ному. — Я говорю о том, чтобы дать тебе второй шанс. Шанс стать тем, кем ты всегда хотел быть. Сильным. Совершенным. Достойным наследия Тодороки. Даби поднял голову. Его глаза — бирюзовые, яркие, полные боли и ярости — встретились с глазами отца. — Наследие Тодороки, — повторил он. — Ты говоришь о наследии, как будто это что-то ценное. Что-то, чем можно гордиться. Но это не так. Наследие Тодороки — это пепел. Это сломанные дети и мёртвые мечты. Это ты, сидящий здесь и предлагающий мне стать монстром, чтобы соответствовать твоим стандартам. Энджи не ответил. Только смотрел на Даби — холодно, отстранённо, как на интересный экземпляр. — Я не стану Ному, — сказал Даби. — Я лучше сгнию заживо, чем позволю Гараки сделать из меня куклу. — Ты уже гниёшь заживо, — напомнил Эндживор. — И это не метафора. Твоя плоть разлагается. Твоя кровь отравляет тебя. Твои кости крошатся. Ты умираешь, Тойя. Прямо сейчас. На этом стуле. За этим столом. Он взял нож и вилку и снова принялся за мясо. — Подумай. У тебя есть время. Немного.

***

      Хоукс слышал, как Мирко двигается. Краем глаза он видел, как она медленно, осторожно тянется к столу. Её рука дрожала — от слабости, от боли, от напряжения, — но она продолжала тянуться. К ножу. Тому самому, что лежал рядом с её тарелкой. Тяжёлое серебро, острое лезвие. Оружие. Она не собиралась есть. Она собиралась драться. Её пальцы коснулись рукояти. Сомкнулись. Медленно, осторожно, она начала тянуть нож к себе — по скатерти, чтобы не звякнуть, чтобы не привлечь внимание. Энджи не смотрел на неё. Он был занят Даби — своим блудным сыном, который отказывался от спасения. Нацуо стоял в тени, неподвижный, как статуя. Никто не замечал, что Мирко вооружается. Никто, кроме Хоукса. Он смотрел на неё и думал о том, что она — невероятна. Её ноги сломаны. Её тело истощено. Она не может стоять, не может ходить, не может даже сидеть без боли. Но она всё ещё сражается. Всё ещё ищет способ ударить. Всё ещё отказывается сдаваться. Нож исчез под столом, зажатый в её кулаке. Мирко перевела дыхание и снова замерла, как хищник перед прыжком. Она ждала. Ждала момента, когда сможет использовать это оружие. Хоукс не знал, поможет ли ей нож против Энджи — или его копии. Но он знал, что она попытается. Потому что она — Мирко. Кролик, который никогда не сдаётся. Он перевёл взгляд на Даби. Тот сидел, вцепившись в подлокотники, и его лицо было серым. Кровь продолжала сочиться из раны на бедре — салфетка, пропитанная ею, уже не справлялась. Капли падали на паркет, собираясь в маленькую лужицу под стулом. Кап. Кап. Кап. Он умирал. Прямо здесь. Прямо сейчас. Как и сказал Энджи. И Хоукс ничего не мог сделать. Только сидеть рядом и смотреть.

***

      Нацуо вышел из тени. Его шаги были бесшумными на паркете, но Хоукс почувствовал его приближение — холодом, который расползался по залу, несмотря на тепло свечей и камина. Ледяная причуда, унаследованная от матери. Или вживлённая Гараки. Хоукс не знал и не хотел знать. В руках Нацуо был поднос. На подносе — инъектор. Маленький, серебристый, с прозрачной капсулой, внутри которой пульсировала какая-то зеленоватая жидкость. Лекарство. Или яд. Или и то, и другое одновременно. Он подошёл к Даби сзади. Остановился за его стулом — так близко, что Хоукс видел, как холодное дыхание Нацуо шевелит волосы на затылке Даби. Положил руку на его плечо — белую, холёную, с идеальным маникюром. Руку, которая никогда не знала боли. Никогда не знала ожогов. Даби вздрогнул. Его тело напряглось, но он не мог отодвинуться — стул держал его, сломанные ноги не давали сбежать. Он был в ловушке. В ловушке собственного тела и этого проклятого места. — Я чувствую, как от твоих ног пахнет смертью, Тойя, — прошептал Нацуо, наклоняясь к его уху. Его голос был мягким, вкрадчивым, почти нежным. — Сладковатый запах. Запах гниющей плоти. Ты сам его чувствуешь? Или ты уже привык? Даби не ответил. Его челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили под кожей. Глаза были закрыты. Он пытался отключиться, пытался уйти в себя, туда, где не было ни боли, ни этого голоса, ни этого запаха. — Я могу помочь тебе, — продолжил Нацуо. — У меня есть то, что прекратит боль. — Он поднял инъектор, показывая его Даби. Зеленоватая жидкость внутри пульсировала, как живая. — Один укол — и всё закончится. Боль уйдёт. Ноги станут сильными. Ты снова сможешь ходить. Снова сможешь сражаться. Снова сможешь танцевать на углях, как когда-то. Даби открыл глаза. Посмотрел на инъектор. Хоукс видел, как в его взгляде борются ярость и отчаяние. Как он хочет — до дрожи, до судороги в пальцах — согласиться. Просто чтобы прекратить эту агонию. Просто чтобы снова почувствовать себя целым. — Что это? — спросил он. Голос был хриплым, сломанным. — Регенеративная сыворотка, — ответил Нацуо. — Разработана лично доктором Гараки. Она восстановит твои кости, мышцы, нервы. Ты будешь как новый. Даже лучше, чем новый. Сильнее, быстрее, выносливее. Идеальное тело для идеального воина. — Ному, — повторил Даби. — Ты хочешь сделать меня Ному. — Я хочу сделать тебя совершенным. Без слабостей. Без боли. Без... этого. — Нацуо небрежно махнул рукой в сторону сломанных ног Даби, в сторону лужи крови под стулом. — Разве ты не устал страдать, Тойя? Разве ты не устал быть сломленным? Даби молчал. Его взгляд был прикован к инъектору. Хоукс видел, как его пальцы, вцепившиеся в подлокотники, дрожат. Как на лбу выступает испарина. Как губы шевелятся, произнося что-то беззвучное. Он был на грани. Ещё немного — и он сломается. Согласится на всё, что угодно, лишь бы прекратить эту пытку. Хоукс должен был что-то сделать. — Он не согласится. Голос Хоукса прозвучал громче, чем он ожидал. Нацуо повернул голову, и его холодные бирюзовые глаза встретились с золотистыми глазами Хоукса. В этом взгляде не было злобы. Только пустота. Бесконечная, всепоглощающая пустота. — Что ты сказал? — спросил Нацуо. — Я сказал, он не согласится. — Хоукс заставил себя выпрямиться на стуле, несмотря на боль в рёбрах. — Потому что он не дурак. И он знает, что такое «совершенство» Гараки на самом деле. — И что же это? — Рабство. — Хоукс смотрел прямо в пустые глаза Нацуо. — Ты стоишь здесь, с этим инъектором, и говоришь о совершенстве. О силе. О свободе от боли. Но посмотри на себя. Ты — не совершенство. Ты — кукла. Гараки выпотрошил тебя, вынул всё, что делало тебя человеком, и заменил на... это. На пустоту. На холод. На послушание. Ты не свободен, Нацуо. Ты — раб. Красивый, холёный, идеальный раб. И ты предлагаешь своему брату стать таким же. Нацуо молчал. Его лицо не выражало ничего, но Хоукс видел, как пальцы, сжимающие инъектор, чуть дрогнули. — Тойя не станет тобой, — продолжил Хоукс. — Он лучше останется сломленным, чем пустым. Он лучше будет страдать, чем потеряет себя. Потому что он — человек. А ты... ты даже не помнишь, что это значит. Тишина. Густая, вязкая, пропитанная запахом жареного мяса и крови. А потом Даби рассмеялся. Это был невесёлый смех — хриплый, сломанный, похожий на кашель. Но он был настоящим. Человеческим. Он смеялся, запрокинув голову, и его плечи тряслись. Смеялся, несмотря на боль, несмотря на кровь, несмотря на всё. — Он прав, — выдохнул Даби, глядя на Нацуо. — Кейго прав. Ты — пустышка. Гараки выпотрошил тебя и набил льдом. Ты не мой брат. Ты даже не человек. Ты — вещь. Инструмент. И я никогда не стану таким, как ты. Нацуо смотрел на него. Его лицо оставалось спокойным, но Хоукс видел, как в пустых бирюзовых глазах что-то мелькнуло. Что-то похожее на... боль? Или это была просто игра света? Он опустил инъектор. — Жаль, — сказал он. — Гараки будет разочарован. И отошёл обратно в тень.

***

      Даби смотрел на отца. Энджи сидел разрезая очередной кусок мяса. Его лицо было спокойным, отстранённым. Он даже не взглянул на Нацуо, когда тот уходил. Не взглянул на Даби, когда тот смеялся. Он просто ел. Жевал. Глотал. Как машина. Как кукла. — Ты, — сказал Даби. Его голос был хриплым, но твёрдым. — Ты сидишь здесь и говоришь о наследии. О совершенстве. О том, что я должен стать лучше. Но посмотри на себя. Ты — не мой отец. Ты — даже не его копия. Ты — декорация. Пустая оболочка, которую Гараки поставил здесь, чтобы мучить меня. Энджи поднял голову. Его глаза — горящие, как угли, — встретились с глазами Даби. — Ты ошибаешься, Тойя, — сказал он. — Я — всё, что осталось от твоего отца. Его суть. Его воля. Его сила. Я — то, чем он должен был стать. — Ты — ничто, — выплюнул Даби. — Ты — мусор. Как и всё, что создаёт Гараки. Он наклонился вперёд — насколько позволяли сломанные ноги и боль в бедре, — и плюнул в тарелку отца. Слюна, смешанная с кровью, упала на белоснежную скатерть, прямо рядом с идеально нарезанным куском мяса. Красная капля на белой ткани. Маленькое, жалкое оскорбление. Но оно было настоящим. Человеческим. Живым. И мир треснул. Хоукс увидел, как лицо Энджи пошло трещинами. Не метафорическими — настоящими. Тонкими, как паутина, они побежали от уголков глаз, от линии рта, от висков. Кожа — или то, что было под ней, — начала осыпаться, обнажая под собой не плоть, не кровь, а серый, безжизненный металл. Био-механическая кукла. Как и всё, что создавал Гараки. Пустая оболочка, набитая механизмами и запрограммированная на одну роль. Роль отца. Роль мучителя. Роль призрака, который должен был сломать Даби. Но Даби не сломался. — Ты... — начал Энджи, но его голос прервался, превратился в механический скрежет. — Ты... не... Лицо осыпалось окончательно. Под ним не было ничего — только металлический череп с горящими красными глазами. Челюсть отвалилась, упала на скатерть, разбив тарелку. Тело забилось в конвульсиях, руки задёргались, нож и вилка выпали из пальцев. А потом оно замерло. Навсегда.

***

      Стол завибрировал. Вернее, он вибрировал уже давно — низкий, утробный гул, который Хоукс сначала принимал за шум крови в собственных ушах, за отголоски боли в сломанных рёбрах, за что угодно, только не за реальность. Но теперь, когда кукла Энджи рассыпалась, вибрация стала очевидной. Весь этот час, пока они сидели за столом, пока Нацуо нашёптывал свои ядовитые обещания, пока Даби истекал кровью на белоснежную скатерть, механизм Гараки уже готовился к следующему этапу. Стены гудели. Пол дрожал. Лифт ждал команды. И теперь, когда сценарий был провален, он начал движение. Тарелки задребезжали, бокалы зазвенели, столовые приборы поползли по скатерти. Свечи попадали, и их пламя погасло, оставив зал в полумраке, освещённом только аварийными красными лампами, вспыхнувшими на стенах. — Что происходит? — крикнула Мирко, вцепляясь в подлокотники. Пол под ними дрогнул — резко, рывком, — и Хоукс почувствовал, как желудок подступает к горлу. Они падали. Не в бездну, как раньше, а в управляемом спуске. Огромный лифт-центрифуга, в котором Зал Ожидания и Столовая были лишь секциями, уносил их вниз. Туда, где находились лаборатории Гараки. Туда, где создавали Ному. Даби не удержался. Его тело, и без того едва державшееся на стуле, соскользнуло вниз. Хоукс увидел, как он падает — как его сломанные ноги ударяются о паркет, как его лицо искажается болью, как из горла вырывается крик. Этот крик был не похож на те, что Хоукс слышал раньше. Не крик ярости, не крик боли. Это был крик человека, чьё тело окончательно предало его. Крик человека, который перешёл грань, за которой заканчивается способность терпеть. Крик, который ввинчивался в мозг, пробирал до костей, заставлял кровь стынуть в жилах. — Тойя! — Хоукс бросился к нему, но пол снова дёрнулся, и он упал на колени, ударившись рёбрами о край стола. Боль прострелила грудную клетку, перед глазами вспыхнули белые искры. Даби лежал на полу, скорчившись, и его сломанные ноги были вывернуты под неестественными углами. Кровь из раны на бедре текла ручьём, заливая паркет. Он кричал — долго, протяжно, — и его крик эхом разносился по падающему лифту. Мирко попыталась сползти со стула, чтобы помочь, но её собственные сломанные ноги подкосились, и она рухнула на пол рядом с Даби. Её лицо исказилось от боли, но она не закричала. Только сжала зубы и поползла к нему — к этому сломанному, истекающему кровью человеку, который был её товарищем по этому аду. Хоукс тоже пополз. Превозмогая боль в рёбрах, головокружение, тошноту от падения. Он полз к Даби, и его мёртвые крылья волочились по вибрирующему паркету, оставляя за собой след из мазута и крови. Он добрался до него. Схватил за плечи, притянул к себе. Прижал к груди, чувствуя, как его тело сотрясается в конвульсиях. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, Тойя. Держись. Держись за меня. Даби не отвечал. Его крик перешёл в хрип, потом в слабое, прерывистое дыхание. Он терял сознание — от боли, от потери крови, от шока. Но его пальцы — холодные, дрожащие — нашли руку Хоукса и сжали её. Слабо, едва ощутимо. Но сжали. Мирко доползла до них с другой стороны. Её лицо было белым, искажённым болью, но единственный глаз горел яростью. Она положила руку на плечо Даби — просто чтобы быть рядом. Чтобы он знал: он не один. Лифт продолжал падать. Красные аварийные лампы мигали, отбрасывая на стены безумные, дёргающиеся тени. Гул механизмов нарастал, смешиваясь с их дыханием, с хрипами Даби, с глухими ударами их сердец. А потом свет погас окончательно. И в полной темноте, в падающем лифте, трое сломанных людей держались друг за друга. Потому что больше им держаться было не за что. Потому что это было единственное, что имело значение.