Лабиринт сожжённых крыльев

      Сознание возвращалось рывками, как разорванная киноплёнка. Сначала — звук. Низкий, утробный гул, который шёл откуда-то из глубины, из стен, из самого воздуха. Он вибрировал в костях, в зубах, в основании черепа. Хоукс чувствовал его всем телом — каждой сломанной костью, каждым ушибленным мускулом, каждым нервом, который ещё не отмер. Потом — запах. Железо. Много железа. Кровь — его собственная, Даби, Мирко, — смешавшаяся с мазутом и ржавчиной, создавала удушающий, металлический смрад, от которого першило в горле и жгло слизистую. Под ним — что-то ещё. Озон. Едкий, электрический, как воздух после грозы. Запах работающих механизмов, запах стерильности, запах смерти. Потом — ощущение. Холод. Металлический пол под ним был ледяным — не как паркет в столовой, а по-настоящему ледяным, как поверхность морозильной камеры. Хоукс лежал на нём, и холод проникал сквозь остатки одежды, сквозь кожу, добирался до мышц, до костей. Он чувствовал, как его тело медленно остывает, как кровь густеет в жилах, как сердце замедляет свой бег. И тьма. Абсолютная. Всепоглощающая. Такая глубокая, что, казалось, она имеет вес, имеет текстуру, имеет вкус. Хоукс открыл глаза — или ему казалось, что открыл, — и не увидел ничего. Ни проблеска света, ни тени, ни силуэта. Только черноту. Бесконечную, как сама смерть. Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось болью — глухой, разлитой, идущей отовсюду и ниоткуда одновременно. Рёбра, сломанные ещё в бою с Мускулом, заныли. Крылья — мёртвые, тяжёлые, пропитанные мазутом и кровью, — потянули назад, прижимая его к ледяному полу. Позвоночник прострелило острой болью, и Хоукс застонал — звук вышел слабым, сдавленным, тут же поглощённым густой тишиной. Где я? Мысль всплыла откуда-то из глубины сознания, мутная, нечёткая. Лифт. Они были в лифте. Лифт падал. А потом — удар, темнота, и вот это. Где «это»? Где Даби? Где Мирко? Паника подкатила к горлу, сжала его спазмом. Хоукс рванулся вверх — и тут же рухнул обратно, потому что боль в рёбрах стала невыносимой. Он лежал, тяжело дыша, и пытался успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. Дыши. Дыши. Как учили в Комиссии. Вдох — четыре секунды. Задержка — четыре. Выдох — четыре. Он дышал. Считал. Пытался вернуть контроль над телом, которое отказывалось слушаться. И слушал. Тишина. Не полная — в ней были звуки. Где-то далеко, за толщей металла, работали механизмы. Низкий, утробный гул, ритмичный, как биение огромного сердца. Ту-тум. Ту-тум. Ту-тум. Тот самый ритм, что преследовал их в Железном Сердце, в Зале Ожидания, в Столовой. Ритм Лабиринта. Ритм Гараки. И ещё один звук. Ближе. Слабый, прерывистый, едва слышный. Дыхание. Хоукс замер, прислушиваясь. Дыхание было хриплым, неровным, с присвистом. Оно прерывалось, затихало, потом возобновлялось — как будто человек, которому оно принадлежало, боролся за каждый вдох. Как будто его лёгкие наполнялись не воздухом, а чем-то густым, вязким, смертельным. Даби. Хоукс узнал бы это дыхание из тысячи. Он слышал его слишком много раз — в нише после боя с Мускулом, в темноте Железного Сердца, в ледяном Зале Ожидания. Он знал каждый хрип, каждый всхлип, каждую паузу между вдохами. Знал лучше, чем собственный пульс. — Тойя, — позвал он. Голос прозвучал слабо, хрипло, сорванно. — Тойя, ты меня слышишь? Ответа не было. Только дыхание — слабое, прерывистое, угасающее. Хоукс начал ползти. Он двигался на звук. Это было единственное, что у него осталось. Зрение исчезло — тьма была абсолютной, непроницаемой, как чёрная краска. Осязание — ладони, содранные до мяса, чувствовали только холод металла и липкую влагу под ним. Обоняние — запах крови, железа, озона, — но он не мог определить, откуда он идёт. Оставался только слух. Дыхание Даби было его маяком. Его путеводной звездой в этом море тьмы. Хоукс полз, выбрасывая руки вперёд, нащупывая путь. Пальцы касались холодного металла — гладкого, отполированного, без стыков и швов. Пол был идеально ровным, как в операционной. Никаких ориентиров. Никаких препятствий. Только бесконечная, ледяная гладь. И влага. Он почувствовал её почти сразу — тёплую, липкую, густую. Кровь. Она растеклась по полу огромной лужей, и Хоукс полз по ней, чувствуя, как она пропитывает остатки его одежды, как она тёплая на его коже. Слишком тёплая для этого ледяного места. Слишком живая. Сколько он уже истекает? Час? Два? Больше? Мысль о том, что Даби умирает — прямо сейчас, в этой темноте, в нескольких метрах от него, — подстегнула Хоукса. Он пополз быстрее, игнорируя боль в рёбрах, в содранных ладонях, в позвоночнике. Кровь под ним становилась гуще, теплее. Он был близко. Его рука наткнулась на что-то мягкое. Хоукс замер. Пальцы ощупали ткань — пропитанную кровью, рваную, но знакомую. Остатки термокостюма Даби. Он двинулся выше — плечо, шея, лицо. Кожа была холодной. Слишком холодной. Хоукс провёл ладонью по щеке Даби, по его лбу, по виску. Пальцы нащупали знакомые шрамы, металлические скобы, запёкшуюся кровь. — Тойя, — позвал он снова. — Тойя, открой глаза. Тишина. Хоукс наклонился ниже, прижался ухом к груди Даби. И замер, прислушиваясь. Сердце билось. Но так медленно, так слабо, что каждый удар казался последним. Ту-тум... пауза, долгая, мучительная, ...ту-тум. Между ударами проходила вечность. Хоукс считал секунды, задерживая собственное дыхание, и каждая пауза отдавалась в его груди холодом. Он умирает. Прямо сейчас. В моих руках. Эта мысль ударила сильнее любой боли. Хоукс почувствовал, как к горлу подступает ком — не от слабости, от отчаяния. Он прижался лбом к груди Даби, чувствуя, как его собственная кровь смешивается с кровью Тойи, как их сердца бьются в разном ритме — одно быстро, панически, другое медленно, угасающе. — Не смей, — прошептал он. — Не смей умирать, слышишь? Ты не можешь. Ты обещал. Ты сказал, что мы выберемся вместе. Ты сказал... ты... Слова застряли в горле. Хоукс замолчал, просто прижимаясь к Даби, пытаясь передать ему своё тепло. Он был единственным источником тепла в этой ледяной темноте. Единственным, что ещё связывало Тойю с жизнью. Где-то справа раздался металлический скрежет. Хоукс поднял голову. Звук был резким, режущим слух — как будто кто-то водил ножом по металлу. Он повторялся — ритмично, настойчиво. Скрежет. Пауза. Скрежет. Пауза. Мирко. Она была где-то там, в темноте. И она искала свой нож — тот самый, что стащила со стола в Столовой. Хоукс слышал её дыхание — тяжёлое, с присвистом, но ровное. Она была жива. И она не сдавалась. Даже сейчас, в полной темноте, со сломанными ногами, она продолжала искать оружие. Продолжала готовиться к бою. — Руми, — позвал он. — Я здесь. Даби со мной. Скрежет прекратился. Тишина. Потом — её голос, хриплый, но твёрдый: — Он жив? — Да. Но... едва. Снова тишина. Хоукс слышал, как Мирко двигается — медленно, тяжело, волоча за собой сломанные ноги. Она ползла к ним. К своим товарищам. К своей стае. Он не видел её, но чувствовал её приближение — по звуку, по вибрации пола, по теплу, которое она излучала. А потом её рука коснулась его плеча. Грубая, сильная, тёплая. Живая. — Держись, — сказала она. — Оба. Держитесь. Хоукс кивнул, хотя знал, что она не видит. Он сжал руку Даби — холодную, безвольную, — и прижал её к своей груди. Туда, где билось его собственное сердце. Быстро, панически, но сильно. Живо. — Слышишь? — прошептал он, хотя не знал, слышит ли его Даби. — Слышишь, Тойя? Это моё сердце. Оно бьётся для тебя. Оно будет биться для тебя столько, сколько нужно. Только не останавливай своё. Пожалуйста. Не останавливай. Ответа не было. Только слабое, прерывистое дыхание. И тьма.

***

      Время в темноте утратило всякий смысл. Хоукс понятия не имел, сколько они пролежали в таком положении. Минуты? Часы? А может, целую вечность? Его ладонь крепко сжимала руку Даби у собственной груди, где каждое биение сердца отдавалось в рёбрах, напоминая о собственном существовании. Он сосредоточился на ударах: своих — стремительных, полных тревоги, и его — неспешных, еле заметных, словно угасающий огонёк. Каждый раз, когда пауза между ударами сердца Даби становилась слишком длинной, Хоукс сжимал его руку сильнее. Как будто мог передать ему своё сердцебиение. Как будто мог заставить его жить силой своей воли. — Тойя, — шептал он. — Тойя, держись. Я здесь. Я с тобой. Я не уйду. Слышишь? Я никогда не уйду. Мирко молчала. Она сидела рядом — Хоукс чувствовал её присутствие, её тепло, её дыхание, — но не говорила ни слова. Что она могла сказать? Все слова были бессмысленны в этой темноте. Имели значение только действия. Только прикосновения. Только тепло. Хоукс думал о том, как они дошли до этого. Как из врагов стали союзниками. Как из союзников стали... кем? Он не знал, как назвать то, что было между ними. Не друзьями — это слово было слишком простым, слишком обыденным. Не любовниками — хотя его тело реагировало на Даби так, как не реагировало ни на кого другого. Может быть, просто... две половины одного целого. Две сломанные души, которые нашли друг друга в аду и отказывались расставаться. Я не дам тебе умереть. Я не дам Гараки забрать тебя. Даже если мне придётся отдать за тебя свою жизнь. Даже если мне придётся стать таким же монстром, как он. Я вытащу тебя. Или умру вместе с тобой. Он повторял эти слова про себя, как молитву. Как заклинание. Как обещание, которое нельзя нарушить. А потом тьма взорвалась светом. Двери открылись с шипением гидравлики. Звук был резким, пронзительным, как удар хлыста. Хоукс вздрогнул, инстинктивно зажмуриваясь, но свет проникал даже сквозь сомкнутые веки. Белый, безжалостный, операционный. Он был настолько ярким, что после абсолютной темноты лифта воспринимался как физическая боль — ввинчивался в глазницы, проникал в мозг, выжигал всё на своём пути. Хоукс закричал — коротко, сдавленно, — и попытался прикрыть глаза рукой. Но рука не слушалась. Мышцы свело судорогой, пальцы скрючило. Он мог только щуриться, пытаясь привыкнуть к свету, который казался ярче тысячи солнц. Сквозь пелену слёз, застилавшую глаза, он увидел их. Силуэты. Высокие, тощие, неестественно пропорциональные. Они двигались в дверном проёме — не как люди, а как насекомые. Рывками, дёргано, с механической точностью. Их было много. Пять? Семь? Десять? Хоукс не мог сосчитать. Когда они вошли в свет, он разглядел их лучше — и пожалел об этом. Ному-санитары. Так он назвал их про себя, и это имя подходило им идеально. Это были не монстры для битв — не те огромные, мускулистые твари, с которыми сражались герои на поверхности. Эти были другими. Худыми, вытянутыми, с серой, полупрозрачной кожей, сквозь которую просвечивали кости и внутренние органы. У каждого было по четыре руки — две нормальные, две растущие из-под лопаток, как паучьи лапы. И на каждой руке, вместо пальцев, были хирургические инструменты. Скальпели. Зажимы. Ножницы. Пилы. Иглы. Они двигались молча. Слаженно, как единый организм. Их лица — если это можно было назвать лицами — были лишены эмоций. Глаза — пустые, стеклянные, как у кукол. Рты — зашитые грубыми хирургическими стежками. Гараки создал их не для битвы. Он создал их для работы. Для той грязной, кровавой работы, которую не хотел делать сам. Хоукс попытался отползти, прикрывая собой Даби. Бесполезно. Его тело не слушалось. Мышцы были ватными, конечности — чужими. Он мог только смотреть, как Ному приближаются. Одна из тварей наклонилась над ним. Её пустые глаза уставились в его лицо, и Хоукс увидел в них своё отражение — искажённое, разбитое, жалкое. Хирургический зажим на одной из рук раскрылся и сомкнулся на его запястье. Холод металла обжёг кожу. Хоукс дёрнулся, но хватка была стальной. Другие Ному уже поднимали Даби. Хоукс видел, как они подхватывают его обмякшее тело — грубо, без церемоний, как мешок с мусором. Голова Даби запрокинулась, обнажая бледное горло. Сломанные ноги безвольно болтались. Кровь из раны на бедре продолжала капать на пол, оставляя тёмный след. — Нет! — крикнул Хоукс. — Не трогайте его! Оставьте его! Его крик утонул в шипении гидравлики. Ному не обращали на него внимания. Они делали свою работу. Молча. Методично. Бесчеловечно. Даби уложили на холодную металлическую каталку, которую одна из тварей вкатила в лифт. Его руки безвольно свисали с краёв. Пальцы — холодные, синюшные — были расслаблены, и Хоукс видел, как с них капает кровь. Кап. Кап. Кап. — Тойя! — он рванулся вперёд, но Ному-санитар, державший его, сжал зажим сильнее. Металл впился в кожу, разрывая её, и Хоукс застонал от боли. — Тойя, держись! Я найду тебя! Слышишь?! Я найду тебя! Каталка с Даби исчезла за дверью. Хоукс видел только его руку — ту самую, которую он только что держал у своей груди, — безвольно свисающую с края. И кровавый след, тянущийся за каталкой по белому полу лаборатории. Алый на белом. Живой на мёртвом. Мирко тоже увозили. Она не кричала. Не сопротивлялась. Просто смотрела на Хоукса своим единственным глазом, и в этом взгляде было что-то, от чего у него похолодело внутри. Не страх. Не отчаяние. Прощание. Как будто она знала, что они видят друг друга в последний раз. — Руми, — прошептал он. — Руми, держись. Она не ответила. Только чуть заметно кивнула. И её каталка исчезла в другом коридоре. Хоукс остался один. Его везли по бесконечным белым коридорам. Свет здесь был везде — льющийся с потолка, из стен, из пола. Стерильный, безжалостный, он не оставлял теней, не давал укрытия. Хоукс щурился, пытаясь привыкнуть, но слёзы продолжали течь по щекам, смешиваясь с кровью и мазутом. Он смотрел в потолок, проплывающий над ним, и пытался запомнить дорогу. Бесполезно. Все коридоры были одинаковыми — белые, прямые, с рядами дверей по обеим сторонам. Надписи на дверях были на каком-то техническом языке, которого Хоукс не знал. Символы, цифры, схемы. Язык Гараки. Язык этого железного ада. Ному-санитары везли его молча. Их шаги были бесшумными на гладком полу, только колёса каталки поскрипывали в ритм его сердцу. Скрип. Скрип. Скрип. Монотонный, гипнотический звук, от которого хотелось кричать. Хоукс пытался пошевелиться. Бесполезно. Его тело было пристёгнуто к каталке широкими кожаными ремнями — грудь, талия, ноги. Руки были зафиксированы отдельно, примотаны к поручням. Он мог только поворачивать голову и смотреть. Смотреть на этот стерильный ад, в который они попали. Он думал о Даби. О том, как его увозили — безвольного, истекающего кровью, с рукой, свисающей с каталки. О том, что его сердце билось так медленно, что каждый удар мог стать последним. О том, что он, возможно, уже мёртв. Нет. Нет, он жив. Я чувствую это. Я знаю это. Он не мог умереть. Он обещал. Мы выберемся вместе. Мы... Каталка остановилась. Хоукс поднял голову — насколько позволяли ремни. Перед ним была дверь. Не такая, как другие — массивная, металлическая, с панелью доступа и сканером. Над ней горела красная надпись: «ОПЕРАЦИОННАЯ №7. ДОСТУП ТОЛЬКО ПЕРСОНАЛУ УРОВНЯ 5». Ному-санитар приложил какую-то карту к сканеру. Дверь открылась с шипением, и Хоукса вкатили внутрь. Комната была большой, круглой, с куполообразным потолком, на котором висела огромная лампа — такая яркая, что Хоукс не мог смотреть на неё прямо. Стены были белыми, покрытыми кафелем, как в морге. В центре стояло кресло — или, скорее, операционный стол с фиксаторами для рук, ног и головы. Вокруг него — стойки с инструментами, мониторы, капельницы, какие-то аппараты, назначения которых Хоукс не знал и не хотел знать. Его переложили на этот стол. Ному-санитары работали слаженно, молча, с механической точностью. Ремни затянули — грудь, талия, ноги. Руки развели в стороны и зафиксировали в специальных зажимах. Голову пристегнули к подголовнику — так, что он мог смотреть только вперёд, на белую стену, на которой висел огромный панорамный экран. А потом они ушли. Хоукс остался один. Прикованный к операционному столу. В стерильной белой комнате. Под безжалостным светом лампы. Один. С мыслями о том, что сейчас происходит с Даби. С Мирко. С ними всеми. Экран перед ним вспыхнул. Лицо Гараки заполнило экран. Огромное, искажённое линзами камеры, оно смотрело на Хоукса сверху вниз — как бог смотрит на смертного, как учёный смотрит на подопытное животное. Доктор выглядел... довольным. Это пугало больше всего. Никакого безумного смеха, никаких гримас. Только спокойное, почти отеческое удовлетворение человека, чей эксперимент идёт по плану. — Кейго Таками, — произнёс он. Его голос звучал из динамиков под потолком, объёмный, всепроникающий. — Проект «Хоукс». Образец номер один. Как ты себя чувствуешь? Хоукс не ответил. Его челюсти были сжаты так сильно, что зубы скрипели. Он смотрел на экран, и в его глазах — золотистых, ярких, полных ярости — горел огонь, который не могли погасить ни боль, ни страх, ни отчаяние. — Не хочешь говорить? Понимаю. — Гараки слегка склонил голову набок, изучая Хоукса. — Твои голосовые связки, вероятно, повреждены. Как и многое другое. Сломанные рёбра — три, может быть, четыре. Разрыв межрёберных мышц. Множественные ушибы внутренних органов. Твоё тело — прекрасный образец того, как человеческий организм может функционировать на пределе своих возможностей. Я впечатлён. Он сделал паузу, как будто ожидая ответа. Хоукс молчал. — Но я здесь не для того, чтобы обсуждать твои травмы, — продолжил Гараки. — Я здесь, чтобы предложить тебе выбор. — Он улыбнулся — мягко, почти ласково. — Ты ведь любишь выбирать, не так ли, Кейго? Вся твоя жизнь — это череда выборов. Стать героем. Стать шпионом. Стать предателем. Стать... кем-то для Тойи Тодороки. Имя Даби, произнесённое этим голосом, этим тоном, ударило Хоукса сильнее любой боли. Он дёрнулся в путах, и ремни врезались в кожу. — Не трогай его, — прохрипел он. — Не смей его трогать. — О, я и не собираюсь, — ответил Гараки. — Я просто хочу, чтобы ты увидел. Увидел и сделал выбор. Он щёлкнул пальцами. И экран перед Хоуксом разделился на две части. Окно 1.Мирко. На операционном столе лежала она — неподвижная, как и полагалось пациенту под наркозом. Глаза плотно сомкнуты, дыхание размеренное, глубокое, словно сигнализирующее о временном отрешении от боли и реальности. Однако комната, где она находилась, отличалась от той, в которой мучили Хоукса: таинственная, холодная, обставленная стерильной медицинской точностью. Над её телом склонились Ному-санитары. Их руки — точнее, то, что заменяло им пальцы, — были снабжены изящными инструментами, тончайшими и явно рассчитанными на хирургическую ювелирность. Это были не те же существа, что доставили Хоукса сюда; другие, молчаливые и сосредоточенные, без всякой тени эмоций. Они приступили к работе. Хоукс был вынужден наблюдать. Он видел, как острый скальпель погружается в её плоть, в районе сломанного бедра. Кровь медленно стекала по её мраморной коже. С каждым точным движением инструментов слои ткани уступали место белой кости. Ему казалось, что звук режущих тканей эхом отдаётся в его сознании. Затем появилась циркулярная пила — крохотная и свистяще-надрывная. Она вошла в дело с пугающей решимостью, прорезая металлическим лезвием бедренную кость с идеальной точностью. Хоукса затошнило. Пустой желудок стиснуло спазмом, начавшимся где-то глубоко внутри и растянувшимся сквозь всё его существо. Он попытался отвернуться — всё нутро кричало об этом отчаянную мольбу. Но не смог. Голова была намертво зафиксирована. Единственное, что оставалось… Смотреть. — Руми Усагияма, — комментировал Гараки, и его голос звучал спокойно, буднично, как у лектора на медицинской конференции. — Герой номер пять. Кролик, который никогда не сдаётся. Её ноги были её главным оружием. Без них она — ничто. Но я дам ей новые. Лучше. Сильнее. Быстрее. Протезы Ному — моя последняя разработка. Они срастутся с её нервной системой, станут частью её тела. Она снова сможет сражаться. Сможет прыгать. Сможет убивать. — Он сделал паузу. — Если ты выберешь её. Окно 2. Даби. Он покоился на идентичном столе, но его тело было покрыто сетью трубок и проводов. Прозрачная жидкость медленно поступала в вены через капельницы. Электроды, закреплённые на груди, висках и запястьях, неустанно фиксировали каждый удар сердца, каждое колебание его мозга. Окружающие мониторы выводили ритмичные звуки: монотонные, но зловещие в своей неизменности. Хоукс слушал, как этот звук постепенно замедлялся. Бип... Бип... Бип... Интервалы между сигналами становились всё длиннее и тягостнее. — Тойя Тодороки, — произнёс Гараки. — Мой самый ценный образец. Его причуда уникальна. Его тело, несмотря на все повреждения, продолжает бороться. Но оно проигрывает. — Он указал на монитор, где пульсировала линия сердцебиения. — Видишь? Его сердце останавливается. Кровопотеря была слишком сильной. Артерия на бедре — помнишь, ты пытался остановить кровь салфеткой? — была задета осколком кости. Не разорвана полностью, но сильно повреждена. Он истекал кровью всё время, пока вы были в лифте. Сейчас у него осталось около двадцати процентов от нормального объёма крови. Ещё немного — и наступит полиорганная недостаточность. Смерть. Хоукс смотрел на лицо Даби — бледное, почти белое, с посиневшими губами и закрытыми глазами. На его грудь, которая вздымалась так слабо, что движения почти не было видно. На его руки — холодные, безвольные, лежащие вдоль тела. Бип... Бип... Бип... Медленнее. Ещё медленнее. — У меня есть только один набор для экстренной стабилизации, — сказал Гараки. — Прямо сейчас. Если я использую его на кролике — твой огненный мальчик умрёт. Если я использую его на нём — она останется калекой, куском мяса на моём операционном столе. — Он наклонился ближе к камере, и его лицо заняло весь экран. — Выбирай, герой. Кого ты убиваешь? Тишина. Только писк мониторов — бип... бип... бип — отсчитывающий последние удары сердца Даби. Только жужжание пилы, вгрызающейся в кость Мирко. Только собственное дыхание Хоукса — частое, поверхностное, с присвистом. Выбирай. Слово повисло в воздухе, как топор над головой. Выбирай. Кого ты убьёшь? Кого ты спасёшь? Кто для тебя важнее? Хоукс смотрел на экраны. На Мирко — её ногу, которую резали на части, её лицо, спокойное под наркозом, её тело, которое станет другим, чужим, механическим. На Даби — его бледное лицо, его угасающее сердце, его руки, которые он держал у своей груди всего несколько минут назад. Выбирай. Я не могу. Я не могу выбрать. Это не выбор. Это пытка. Гараки ждал. Он наслаждался этим моментом — моментом, когда герой, символ надежды, столкнётся с невозможным выбором и сломается. Он видел это сотни раз. Он знал, чем это закончится. Сломленные люди. Сломленные души. Идеальный материал для его экспериментов. — Время идёт, Кейго, — напомнил он. — Сердце Тойи бьётся всё медленнее. Кость Руми уже почти перепилена. Ты должен решить. Сейчас. Хоукс закрыл глаза. Не для того, чтобы спрятаться — для того, чтобы сосредоточиться. Чтобы отключиться от писка мониторов, от жужжания пилы, от голоса Гараки. Чтобы уйти в себя. Туда, где ещё оставалась искра его силы. Я не выбираю. Я забираю всех.

***

      Дыши. Просто дыши. Как тебя учили в Комиссии. Вдох — четыре секунды. Задержка — четыре секунды. Выдох — четыре секунды. С каждым размеренным вдохом сознание Хоукса становилось яснее, будто сквозь туман пробивался свет. Боль отступала на задний план, страх растворялся где-то далеко. Оставалась лишь ярость — неподдельная, ледяная, сосредоточенная энергия человека, не способного терпеть пытки над теми, кто ему дорог. Я не сломаюсь. Он не победит. Я — Хоукс. Я — Кейго Таками. Я не просто оружие в чужих руках. Не инструмент для чьих-то целей. Я — человек. И я спасу их, обоих. Он открыл глаза. Посмотрел на экран, где Гараки всё ещё ждал ответа. Потом — на свои руки, прикованные к подлокотникам операционного стола. На запястья, обмотанные кожаными ремнями. На пальцы, скрюченные, дрожащие, но живые. И на перо. Последнее перо. Он прятал его с тех пор, как они упали в Железное Сердце. Маленькое, сломанное у основания, но всё ещё острое, как бритва. Оно было спрятано в шве его рубашки — единственном месте, где Ному-санитары не стали его обыскивать. Или не заметили. Им было плевать на жалкие остатки его причуды. Они считали его сломленным. Бесполезным. Мёртвым. Они ошибались. Хоукс сосредоточился. Это было трудно — его связь с перьями ослабла после всех травм, после мазута, пропитавшего их, после того, как его крылья превратились в мёртвый груз. Но это перо было особенным. Оно было частью его — не оружием, а продолжением его нервной системы, его воли, его души. Он чувствовал его, как чувствуют собственный палец. Слабо, едва ощутимо, но чувствовал. Давай. Давай, маленькое. Ты можешь. Ты должно. Перо дрогнуло. Чуть-чуть. На миллиметр. Но этого было достаточно, чтобы Хоукс почувствовал прилив надежды. — Я жду, Кейго, — напомнил Гараки. — Время почти вышло. Хоукс не ответил. Он смотрел на панель управления креслом — ту, что находилась справа от него, в нескольких сантиметрах от его прикованной руки. Маленькая коробка с кнопками и тумблерами, подключённая к системе безопасности. Если замкнуть контакты, если создать короткое замыкание... Перо двинулось снова. На этот раз — увереннее. Хоукс направлял его своей волей, своим отчаянием, своей яростью. Оно ползло по его рубашке, по ремню, по металлическому подлокотнику. Медленно. Неумолимо. Как змея. — Ты собираешься что-то сказать? — спросил Гараки. В его голосе появились нотки раздражения. — Или ты решил просто смотреть, как они умирают? Хоукс поднял голову. Посмотрел прямо в камеру. В глаза Гараки. — Я не выбираю, доктор, — сказал он. Его голос был хриплым, сломанным, но в нём звенела сталь. — Я забираю всех. И перо коснулось контактов. Искры. Короткое замыкание. Панель управления вспыхнула синим, потом красным, потом погасла. По комнате прокатился низкий, утробный гул — система безопасности дала сбой. Свет замигал, заморгал, как в дешёвом фильме ужасов. Где-то в глубине лаборатории завыла сирена — протяжно, тревожно, заполняя всё пространство. Хоукс не освободился. Ремни всё ещё держали его. Но панель управления была разрушена, и это значило, что система больше не контролировала кресло. Он мог пошевелить пальцами. Мог повернуть голову — ремень на лбу ослаб. Мог... — Что ты сделал?! — голос Гараки, искажённый помехами, прорвался сквозь вой сирены. — Что ты наделал, глупый мальчишка?! Хоукс не ответил. Он смотрел на экраны, которые всё ещё работали — автономное питание, — и видел, как в лаборатории начинается хаос. В операционной Мирко свет замигал, и Ному-санитары замерли. Их механические руки зависли в воздухе, инструменты дрожали. Они ждали команд. Но команды не поступали. Система была нарушена. В операционной Даби мониторы запищали быстрее — бип-бип-бип — как будто его сердце отреагировало на хаос. Ному-санитары вокруг него тоже замерли, не зная, что делать. Гараки исчез с экрана. Вместо него появилась карта лаборатории — схематичная, с мигающими красными точками. Система оповещения, которую Хоукс случайно активировал, показывала все аварийные зоны. Их было много. Хаос распространялся, как вирус, заражая одну систему за другой. Хоукс лежал, прикованный к столу, и смотрел на этот хаос. И улыбался. Я не выбираю. Я забираю всех.

***

      Сирена выла. Свет мигал — белый, красный, снова белый. Тени метались по стенам, создавая безумный, дёрганый танец. Где-то в глубине лаборатории что-то взорвалось — глухой, утробный удар, от которого задрожал пол. Хоукс лежал, прикованный к операционному столу, и смотрел на экран, где всё ещё были видны две операционные. Мирко — её нога, наполовину отпиленная, кровь, заливающая пол, Ному-санитары, замершие в нерешительности. Даби — его бледное лицо, его угасающее сердце, мониторы, пищащие в безумном ритме. Он не мог двигаться. Не мог освободиться. Не мог добраться до них. Но он сделал главное — он нарушил план Гараки. Он создал хаос. Он дал им шанс. Держитесь. Оба. Держитесь. Я иду. Сирена продолжала выть. Лаборатория погружалась в анархию. И где-то там, в этом железном аду, его ждали те, кого он любил. А он придёт. Чего бы это ни стоило.