Глава 18: Код: Анархия
21 апреля 2026 г., 00:40
Сирена выла. Свет мигал — белый, красный, белый, красный, — отбрасывая на стены безумные, дёргающиеся тени. Хоукс лежал на операционном столе и смотрел, как мир вокруг него погружается в хаос.
Короткое замыкание, вызванное его пером, сделало больше, чем он рассчитывал. Панель управления креслом не просто вышла из строя — она перегрузила систему безопасности всей операционной. Магнитные замки, удерживавшие его запястья, заискрили, загудели и... ослабли. Совсем чуть-чуть. На какой-то миллиметр. Но этого было достаточно.
Хоукс рванул правую руку вверх.
Кожа на запястье натянулась, затрещала, лопнула. Кровь брызнула на металлический подлокотник, горячая и алая. Боль была острой, пронзительной — как будто кто-то сдирал с него кожу заживо. Но Хоукс не остановился. Он тянул и тянул, чувствуя, как плоть расходится, как мышцы обнажаются, как кость трещит от напряжения.
Давай. Давай, ты можешь. Ты должен. Они ждут тебя.
Ремень, удерживающий запястье, был кожаным, но с металлической вставкой — той самой, что реагировала на магнитный замок. Когда замок ослаб, вставка перестала плотно прилегать к фиксатору. И теперь, когда Хоукс тянул руку, ремень соскальзывал, сдирая кожу, но освобождая его.
Рывок. Ещё рывок. Ещё.
С влажным, чавкающим звуком его рука вырвалась из захвата. Хоукс закричал — коротко, сдавленно, — и рухнул обратно на стол, тяжело дыша. Запястье представляло собой кровавое месиво — кожа свисала лоскутами, обнажая красное, сочащееся мясо. Но кость была цела. И рука была свободна.
Он не дал себе времени на боль. Левой рукой, всё ещё прикованной, он дотянулся до пера — того самого, что лежало на панели управления, всё ещё дымясь после короткого замыкания. Пальцы сомкнулись на нём, и он начал пилить ремень на правой ноге.
Перо было маленьким, сломанным, но всё ещё острым как бритва. Оно входило в толстую кожу ремня, разрезая волокно за волокном. Хоукс работал быстро, яростно, не обращая внимания на то, как перо режет его собственные пальцы, как кровь заливает ремень и делает его скользким.
Быстрее. Быстрее. Время уходит. Тойя умирает. Руми режут.
Мысль о них придавала сил. Он пилил и пилил, пока ремень не поддался с громким треском. Правая нога была свободна. Он переключился на левую — те же движения, та же отчаянная решимость, та же боль в израненных пальцах.
Когда последний ремень упал, Хоукс попытался встать. И рухнул на пол.
Его ноги не держали. Мышцы атрофировались за дни, проведённые в Лабиринте. Суставы задеревенели. Он ударился коленями о холодный кафель, и боль прострелила до самого позвоночника. Но он не закричал. Только сжал зубы и двинулся дальше.
К двери. К выходу. К ним.
Пол был холодным. Стерильным. Скользким от его собственной крови.
Хоукс тащил израненное тело вперёд, цепляясь за стыки кафельных плиток содранными до мяса пальцами. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. Рёбра, сломанные ещё в бою с Мускулом, тёрлись друг о друга при каждом вдохе. Запястья, с которых была содрана кожа, горели огнём. Крылья — мёртвые, тяжёлые, пропитанные мазутом и кровью, — волочились за ним, как два мешка с песком.
Он продвигался вперёд, цепляясь за выступы, оставляя за собой широкий кровавый след. Алый на белом кафеле. Живой на мёртвом. Иногда он соскальзывал на кровавом кафеле, ударяясь подбородком о пол, но снова поднимался — вернее, снова приподнимался на локтях и продолжал свой мучительный путь.
Дверь операционной была открыта — система безопасности, выведенная из строя, разблокировала все замки. Хоукс выполз в коридор и остановился, переводя дыхание.
Коридор был пуст. Только мигающий свет и вой сирены. И трупы.
Ному-санитары лежали на полу — некоторые неподвижно, некоторые дёргались в конвульсиях. Короткое замыкание ударило не только по системам безопасности, но и по ним. Их механические части вышли из строя, биологические — впали в стазис. Они были беспомощны. Как и он сам.
Хоукс снова двинулся вперёд, волоча непослушное тело по скользкому кафелю. Он не знал, куда идти. Не знал, где находятся операционные Мирко и Даби. Но он знал, что должен двигаться. Должен искать. Должен найти их.
Я иду. Держитесь. Я иду.
Один из Ному ожил.
Хоукс услышал его раньше, чем увидел — скрежет металла о кафель, тяжёлое, неровное дыхание, клацанье хирургических инструментов. Он поднял голову и увидел, как из-за угла выползает тварь.
Этот Ному был повреждён сильнее других. Его нижняя половина не работала, и он волочил её за собой, оставляя на полу след из мазута и какой-то тёмной, вязкой жидкости. Но верхняя половина функционировала. Четыре руки с хирургическими инструментами тянулись к Хоуксу — скальпели, зажимы, ножницы, пила.
Хоукс не мог бежать. Не мог лететь. Он мог только сражаться.
Он огляделся в поисках оружия. Ничего. Только обломки упавшей с потолка панели — кусок металла с острыми краями. Он схватил его, чувствуя, как металл режет его израненные пальцы, и приготовился.
Ному приближался. Медленно, но неумолимо. Его пустые глаза уставились на Хоукса, и в них не было ничего — ни злобы, ни страха, ни сознания. Только программа. Приказ. Убить.
Хоукс ударил первым.
Он рванулся вперёд — не вставая, с колен, — и вонзил острый край панели в грудь Ному. Металл вошёл в плоть с влажным чавканьем, и тварь задёргалась, заскрежетала, но не остановилась. Её руки — четыре руки с инструментами — потянулись к нему.
Скальпель полоснул по плечу. Хоукс закричал, чувствуя, как горячая кровь течёт по руке. Зажим вцепился в его бедро, разрывая кожу и мышцы. Ножницы клацнули у самого лица, едва не задев глаз.
Он боролся. Как загнанный зверь. Как человек, которому нечего терять.
Он вырвал панель из груди Ному и ударил снова — на этот раз в голову. Металл пробил череп, и тварь замерла. Задрожала. Рухнула на пол, увлекая Хоукса за собой.
Он лежал под мёртвым Ному, тяжело дыша, и чувствовал, как кровь твари смешивается с его собственной. Всё тело болело. Раны кровоточили. Но он был жив. И он мог двигаться дальше.
Он выбрался из-под трупа и снова потащил себя по коридору. К ним. К своим.
***
Она проснулась от тишины. Нет, не от тишины — от её отсутствия. Сирена выла, свет мигал, где-то далеко что-то взрывалось. Но звук, который разбудил её, был другим. Звук остановки. Пила, которая только что вгрызалась в её бедренную кость, замолчала. Мирко открыла глаз. Свет был ярким, режущим, и она зажмурилась, пытаясь привыкнуть. Наркоз всё ещё туманил сознание — мысли были вязкими, медленными, как патока. Но она заставила себя сосредоточиться. Операционный стол. Она лежала на нём, пристёгнутая ремнями. Над ней склонился Ному-санитар — тощий, серый, с четырьмя руками. В одной из них была пила — та самая, что только что резала её ногу. Сейчас она остановилась, зависнув в нескольких сантиметрах от кости. Ному не двигался. Его пустые глаза смотрели в пустоту. Система дала сбой, и он ждал команд. Которые не поступали. Мирко посмотрела вниз. На свою ногу. Бедро было разрезано. Кожа разошлась, обнажая красные мышцы и белую кость под ними. Кровь текла ручьём, заливая операционный стол, капая на пол. Пахло железом и антисептиком. И болью — хотя саму боль она почти не чувствовала. Наркоз ещё работал. Но она чувствовала дикий гнев. Первобытный оскал хищника, которого загнали в угол. Неистовое желание выжить, поднимающееся из самых глубин её существа. Адреналиновое безумие, которое затопило сознание, смывая остатки наркоза. Они резали меня. Они хотели отнять мои ноги. Мои ноги! Она дёрнулась. Ремни держали крепко — грудь, талия, правая рука. Но левая... левая была свободна. Ному-санитар отстегнул её, чтобы удобнее было резать. Ошибка. Мирко не могла двигать ногами. Не могла встать. Но у неё были зубы. Локти. И это всепоглощающее бешенство. Она рванулась вверх — насколько позволяли ремни, — и вцепилась зубами в ближайшую руку Ному. В ту, что держала скальпель. Её челюсти сомкнулись на холодной, безвкусной плоти, и она рванула, вырывая кусок. Кровь Ному — тёмная, густая, мерзкая на вкус — хлынула ей в рот. Тварь задёргалась, заскрежетала, но не атаковала. Её программа не предусматривала самозащиты. Она была создана резать, а не сражаться. Мирко выплюнула кусок плоти и снова рванулась — на этот раз к скальпелю, который выпал из руки Ному. Она поймала его зубами, перехватила в свободную руку и начала пилить ремни. Быстро. Яростно. Не обращая внимания на то, как скальпель режет её собственную ладонь. Ремень на груди поддался. На талии — тоже. Она села — движение отозвалось болью в разрезанном бедре, но она закусила губу и не закричала. Теперь она могла двигаться. Не ходить — но сражаться. Ному наконец вышел из ступора. Его пустые глаза сфокусировались на Мирко, и руки с инструментами потянулись к ней. Но было поздно. Она уже была в движении. Так она назвала это позже — когда у неё будет время думать. А сейчас она просто двигалась. Инстинктивно. Как хищник. Как Кролик. Она не могла стоять — ноги не слушались. Но она могла опираться на руки, на локти, на плечи. Она извивалась, перекатывалась, уворачивалась от скальпелей и зажимов, которые Ному пытался вонзить в неё. И била. Скальпель в её руке находил цели. Горло. Глаза. Места, где механические части соединялись с биологическими. Она резала провода, разрывала трубки, вспарывала серую плоть. Кровь Ному заливала её, тёплая и мерзкая, но она не останавливалась. Её вела не просто злость — первобытный инстинкт выживания, помноженный на годы тренировок и боёв. Каждое движение было отточенным, смертоносным, даже с разрезанной ногой, даже под остатками наркоза. Ному упал первым. Его тело задёргалось в конвульсиях, руки с инструментами бессильно заскребли по кафелю. Он пытался подняться, но Мирко уже была над ним. Скальпель вошёл в основание черепа — туда, где биологическое соединялось с механическим, — и тварь замерла. Навсегда. Мирко рухнула на стол, тяжело дыша. Её тело дрожало от напряжения. Разрезанное бедро пульсировало болью — наркоз отступал, и каждая клетка кричала об агонии. Но она была жива. И свободна. Она огляделась. Операционная была пуста — только она и труп Ному. На стене висел экран, но он был выключен. Сирена продолжала выть. Свет мигал. Кейго. Тойя. Где вы? Она не знала. Но она знала, что должна найти их. Должна выбраться отсюда. Должна... Дверь операционной с грохотом распахнулась. Хоукс ввалился в комнату, как сломанная кукла. Он был весь в крови — своей и Ному. Его руки были изранены, лицо покрыто ссадинами и синяками. Крылья волочились за ним, мёртвые и тяжёлые. Он передвигался на коленях, потому что ноги не держали его. И он увидел её. Мирко сидела на операционном столе, вся в крови, сжимая в руке скальпель. Её нога была разрезана, обнажая мышцы и кость, но она улыбалась. Улыбалась своей безумной, хищной улыбкой. — Кейго, — сказала она. Голос был хриплым, но живым. — Ты выглядишь как дерьмо. Хоукс засмеялся. Смех вышел хриплым, сломанным, но это был смех. Смех облегчения. Смех человека, который нашёл своего. — Ты тоже, — ответил он. — Где огненный придурок? — Я думал, ты знаешь. — Не знаю. Но мы найдём его. Он подполз к ней. Она протянула руку — ту, что не держала скальпель, — и сжала его плечо. Крепко. До боли. Так, как сжимают плечо товарища, которого боялись потерять. — Вместе? — спросила она. — Вместе, — ответил он. Они выбрались из операционной. Мирко опиралась на плечо Хоукса, прыгая на одной ноге — вторая, разрезанная, висела плетью, и каждый прыжок отдавался болью во всём теле. Хоукс шёл, согнувшись, потому что его рёбра не давали выпрямиться. Они двигались медленно, мучительно, но двигались. К нему. К Тойе.***
Коридоры лаборатории были лабиринтом. Белые стены, белый пол, белый потолок. Мигающий свет. Воющая сирена. Трупы Ному, лежащие на полу. Хоукс и Мирко двигались по этому аду, сами похожие на призраков — окровавленные, израненные, едва живые. Они не знали, куда идти. Но у Хоукса была память. Те несколько секунд, когда на экране в его операционной мелькнула карта лаборатории, врезались в его мозг. Он помнил схему. Помнил, где находилась реанимация. — Направо, — сказал он, и они повернули направо. Они прошли через зону, где короткое замыкание вызвало пожар. Пламя лизало стены, дым заполнял коридор, и Хоукс кашлял, прикрывая рот рукой. Мирко, с её разрезанной ногой, было ещё хуже — каждый прыжок отдавался болью, и она кусала губу до крови, чтобы не закричать. — Ещё немного, — подбадривал Хоукс. — Мы почти на месте. Он не знал, правда ли это. Но он должен был верить. Должен был надеяться. Потому что без надежды они бы не прошли и метра. Они нашли реанимацию в конце длинного коридора. Дверь была открыта — как и все двери после сбоя системы. И изнутри доносился звук. Длинный, непрерывный писк. Хоукс стремительно влетел в реанимацию, полностью игнорируя боль, раны и всё остальное. Даби лежал на операционном столе. Его тело было опутано трубками и проводами. Капельницы свисали с потолка, но жидкость в них не двигалась — система вышла из строя. Мониторы вокруг него мигали, показывая безумные, хаотичные данные. И один из них — тот, что отслеживал сердцебиение, — издавал длинный, непрерывный писк. Прямая линия. Зелёная, ровная, бесконечная. Линия смерти. — Нет, — выдохнул Хоукс. — Нет, нет, нет, нет, нет! Он бросился к столу. Его ноги подкосились, и он упал на колени, но тут же поднялся, хватаясь за край. Даби лежал перед ним — бледный, неподвижный, с закрытыми глазами. Его губы посинели. Кожа была холодной на ощупь. — Тойя! — Хоукс схватил его за плечи, встряхнул. — Тойя, открой глаза! Тойя! Ответа не было. Только писк монитора. Только прямая линия. Мирко доковыляла до них и замерла у стены. Её единственный глаз смотрел на Даби, на Хоукса, на монитор. Она ничего не говорила. Что она могла сказать? Хоукс не сдавался. Он положил руки на грудь Даби — туда, где должно было биться сердце, — и начал давить. Ритмично. Сильно. Не обращая внимания на то, как его собственные израненные руки протестуют, как сломанные рёбра хрустят при каждом движении. — Ты не уйдёшь! — кричал он. — Ты не уйдёшь сейчас, слышишь?! Ты обещал! Ты сказал, что мы выберемся вместе! Ты сказал! Он давил и давил, чувствуя, как рёбра Даби трещат под его руками. Он ломал их — те, что уже были сломаны, и те, что ещё держались. Но ему было плевать. Пусть лучше он будет сломанным, но живым. Пусть лучше... Бип. Хоукс замер. Бип. Ещё один. Слабый, едва слышный, но настоящий. Бип. Бип. Бип. Сердце Даби снова билось. Медленно, неровно, но билось. Хоукс засмеялся — хриплым, сломанным смехом, — и слёзы потекли по его щекам, смешиваясь с кровью. — Живи, — прошептал он. — Живи, Тойя. Пожалуйста.***
Мирко нашла её первой. В углу реанимации, на небольшой стойке с инструментами, лежал инъектор. Тот самый, что Нацуо предлагал Даби в Столовой. Серебристый, с прозрачной капсулой, внутри которой пульсировала зеленоватая жидкость. Сыворотка Гараки. Прототип. То, что могло превратить человека в Ному — или спасти его. — Кейго, — позвала Мирко. — Смотри. Хоукс поднял голову. Увидел инъектор. И замер. Он знал, что это. Знал, что сыворотка изменит Даби навсегда. Что он может стать другим. Может потерять себя. Может превратиться в монстра, подобного тем, что бродили по коридорам лаборатории. Но он также знал, что без сыворотки Даби умрёт. Его сердце билось, но слабо, неровно. Кровопотеря была слишком сильной. Органы отказывали один за другим. У них не было времени. Не было выбора. — Прости меня, — прошептал Хоукс, беря инъектор. — Прости, Тойя. Но я не дам тебе умереть. Он прижал инъектор к шее Даби — туда, где пульсировала сонная артерия, — и нажал на спуск. Зеленоватая жидкость вошла в вену. Даби дёрнулся — всем телом, как от удара током. Его спина выгнулась дугой, руки сжались в кулаки, из горла вырвался хриплый, сдавленный крик. Мониторы вокруг него замигали, показывая безумные скачки данных — пульс, давление, температура, всё взлетело до критических отметок. А потом он замер. Тишина. Долгая, мучительная тишина. Только писк монитора — бип... бип... бип... — медленный, но ровный. Веки Даби дрогнули. Ресницы затрепетали. И он открыл глаза. — Кей... го... Слово было едва слышным. Сорванным. Выдавленным сквозь кровь, которая всё ещё заполняла его лёгкие. Но оно было самым прекрасным звуком, который Хоукс когда-либо слышал. — Я здесь, — прошептал он, склоняясь над Даби. — Я здесь, Тойя. Ты жив. Ты слышишь? Ты жив. Даби смотрел на него. Его глаза — бирюзовые, яркие, полные боли, но живые — вглядывались в лицо Хоукса, как будто он пытался запомнить каждую черту. Его губы шевельнулись, пытаясь произнести что-то ещё, но сил не было. Хоукс взял его руку — холодную, безвольную, — и прижал к своей груди. Туда, где билось его собственное сердце. Быстро, сильно, живо. — Слышишь? — спросил он. — Это моё сердце. Оно бьётся для тебя. Оно будет биться для тебя столько, сколько нужно. Только не останавливай своё. Слышишь? Не останавливай. Даби смотрел на него. И в его глазах — впервые за долгое, долгое время — появилось что-то, похожее на покой. На мир. На... любовь. — Не... остановлю, — прошептал он. — Обещаю. Мирко, стоявшая у стены, отвернулась. Её единственный глаз блестел — от слёз или от света мигающих ламп, она не знала. Но она улыбалась. Улыбалась своей хищной, безумной улыбкой. — Вы двое закончили? — спросила она. — Нам нужно убираться отсюда. Хоукс кивнул. Он наклонился и поцеловал Даби в лоб — легко, почти невесомо. Потом подхватил его на руки. Даби был тяжёлым. Но Хоукс не чувствовал веса. Он чувствовал только тепло. Тепло живого тела. Тепло бьющегося сердца. Тепло человека, которого он любил. — Идём, — сказал он. — Вместе. Теперь они были тройкой калек. Хоукс нёс Даби на руках. Его сломанные рёбра ныли, руки дрожали от напряжения, но он не останавливался. Он шёл, согнувшись под тяжестью, и каждый шаг отдавался болью во всём теле. Но он шёл. Мирко прыгала рядом, опираясь на стену. Её разрезанная нога всё ещё кровоточила, но она не жаловалась. Только сжимала скальпель в руке и смотрела вперёд — туда, где должен был быть выход. Даби лежал на руках Хоукса, то приходя в сознание, то снова проваливаясь в темноту. Его тело всё ещё боролось с сывороткой — Хоукс чувствовал, как оно нагревается, как мышцы под кожей напрягаются и расслабляются в хаотичном ритме. Что-то происходило внутри него. Что-то менялось. Но он был жив. И это было главное. Они шли по коридорам разрушающейся лаборатории. Мимо трупов Ному. Мимо горящих стен. Мимо экранов, на которых мелькали обрывки данных — безумные, бессмысленные, как предсмертный бред машины. Их никто не преследовал. Короткое замыкание, вызванное Хоуксом, полностью вывело из строя системы безопасности. Ному, которые ещё функционировали, были дезориентированы, хаотичны, неспособны к организованной атаке. Лаборатория умирала. И они уходили из неё. Но Гараки не сдался. Голос раздался из динамиков, когда они были уже почти у выхода. — Вы думаете, что победили? — Голос доктора был искажён помехами, но в нём всё ещё слышалось спокойное, ледяное превосходство. — Вы думаете, что сломали мою систему? Глупцы. Это лишь временная неудача. Я перезапущу Лабиринт. Я восстановлю контроль. А вы... вы никогда не выйдете отсюда. Сирена взвыла громче. Свет замигал быстрее. И в конце коридора, перед главным шлюзом, открылись двери. Из них вышли Ному. Не санитары. Не хилые, тощие твари с инструментами. Боевые Ному. Огромные, мускулистые, с мощными конечностями и горящими красными глазами. Их было пятеро. Они встали стеной между беглецами и выходом. — Вот дерьмо, — выдохнула Мирко. Хоукс остановился. Его руки дрожали, ноги подкашивались. Он не мог сражаться. Не мог лететь. Не мог даже стоять, не опираясь на стену. Мирко не могла ходить. Даби был без сознания. Они были беспомощны. И тогда Даби открыл глаза. — Поставь меня, — прошептал он. — Тойя, ты не можешь... — Поставь. Меня. Хоукс осторожно опустил его на пол. Даби пошатнулся, но устоял — опираясь на стену, на Хоукса, на что угодно. Его сломанные ноги дрожали, но держали. Сыворотка делала своё дело — восстанавливала, перестраивала, меняла. Он поднял руку. На его ладони вспыхнул огонь. Но это был не его обычный огонь. Не синее, яростное пламя, которое он использовал раньше. Это пламя было другим — с зеленоватым оттенком, неестественным, чужим. Пламя, изменённое сывороткой Гараки. Пламя, которое несло в себе частицу самого Лабиринта. — Уходите, — сказал Даби. Его голос был хриплым, но твёрдым. — Я задержу их. — Нет, — ответил Хоукс. — Мы уходим вместе. Помнишь? Даби посмотрел на него. В его глазах — бирюзовых, ярких, живых — горел огонь. Не тот, что на ладони. Другой. Тёплый. Человеческий. — Вместе, — повторил он. И они пошли вперёд. Втроём. Навстречу армии монстров. Навстречу неизвестности. Навстречу свободе.
