Блик и Блок

⌀⌀⌀

Гиперфиксация. Такое широкое слово, объемное. Иногда его еще сокращают, когда говорят не о волосах: гиперфикс. Когда видишь человека, по телевизору, в телефоне, на сцене, и сердце капризно так устраивает тахикардию, пока тело замирает, движется по инерции или в пол силы, чтобы глаза не потеряли ни одной крупицы чужих манипуляций. Или от упоминания книги, персонажа или чего-то еще, менее одушевленного, но сделанного с душой, адреналин стреляет в солнечное сплетение и сознание мажет от тихого восторга в груди. Пальцы покалывает, а мысли совсем не думаются, вьются роем во рту и перескакивают одна через другую, готовые вырваться в самый неудачный момент. Шаст смотрит на Арсения и понимает: у него на последнего именно гиперфикс. Не помешанность, но и не привязанность – первое попахивало бы сталкингом, а последнее – наглой ложью и грубой бездушностью. Нет в этом слове столько волнения от чужой улыбки и страха от чужих сведенных бровей и поджатых губ. Поз толкает его локтем, стараясь привести в чувство и бурчит свое обычное «нищенка», но в тонкости не влезает, чтобы не утонуть в чужом потоке слов, которые сублимируют эмоции из невозможности их выразить иначе. Им еще тащиться на пару и долго-долго (то есть еще семестр) слушать, как их унижает преподаватель тем, что они чего-то не знают, как будто принцип и суть его работы никак с этим возмущением не пересекается, и его присутствие – одно большое неоправданное снисхождение до малодушного, желторотого столпотворения еще не впавших в маразм умов. О том, что он ведет переформулированный, но оттого не ставший более важным и сложным, вариант ОБЖ, ему, видимо, не сочли нужным сообщить. Но оно и не нужно, иначе столкновение преподавательского рта в горлышком бутылки водки будет куда ближе и неизбежней, чем кажется, а там, кроме заунывного зачитывания бесполезных терминов, появится и воздушно-капельный путь передачи информации, но Антон называет это просто вонью и перегаром. Хотя, он и попойки его характеризует не иначе, как попыткой водки надавать ему в рот, чтобы задушить и прекратить общие страдания. Возможно, стоит водку освятить или наоборот проклясть, и тогда вероятность увеличится, но он пока не решил, на чьей преподаватель стороне. — Бог любит убогих, я думаю, – почему-то вслух, хоть и под нос говорит Антон именно это – видимо, чтобы наконец вынырнуть из мыслительного потока и не начать просто так ржать. Поз, конечно же, не оценивает его жертвы и скептически поднимает бровь. — Если ты скажешь что-то про то, как божественно красив Арсений... – он крючит лицо, будто ему нассали в рот и насрали в нос, чтобы Шаст не дай бог (какая ирония) не подумал, что он с этим согласен, – А ведь я знаю, что ты атеист... — Ясен хуй, я атеист. А красота Арсения это факт, зачем мне это тебе доказывать, – немного он все же лукавит, забывая, как неделю назад словно сумасшедший доказывал Позу, что именно Арсеньевский кнопочный нос – ничто иное, как забытый элемент божественного лика в искусстве какого-то там времени – а, вероятнее, всех вместе, да и дат он особо не знает, просто утонул в теме, выдергивая из фактов нужную ему формулировку и смысл, чтобы закрепить эту шизофазию на пробковой доске, где-то недалеко от золотого сечения и цитат про волков (это святое) – но тему не продолжает, надеясь, что Поз быстро забудет, как у того изо рта выпала оборванная мысль, – Слушай, а ты не знаешь, он в общаге живет? Пояснять, кто такой этот «он» не имеет смысла – их диалог имеет тематическую цикличность и попахивает отчаянной безнадегой. Поз игнорирует его вопрос, явно его услышав. Вместо этого он подхватывает его под руку и тащит куда-то сквозь толпу – через пару минут начнется пара, и возле еще закрытых кабинетов топчатся сонные и недовольные студенты – даже на секунду останавливается, во что-то вглядываясь, но снова продолжает свой тяжелый труд. Если бы Антон волок за собой дорожный знак на ножках, он бы тоже пыхнел, наверное. Может он и зря всегда за ним молча следует, – думает Антон, но на этом мысль заканчивается, визжит и закапывается поглубже, не давая проходу остальным. Конечно, это не срабатывает и в голову валятся несвязные слова и странные реакции, голова, судя по ощущениям, в самом деле надувается и грозится вот-вот лопнуть, окрапив окружающих квинтэссенцией мемного кринжа – вот и узнают, как оно вообще может выглядеть. — Шасту жизненно необходимо знать, где ты живешь, – крайне неприятным и сучливым, по мнению Антона, голосом, каким разговаривают между собой бульварные стервы в сериалах, обсуждая кого-то явно мозолящего глаза, вещает в общий шум Поз и пропихивает охуевшее тело ближе к обратившему на них внимание Арсению, скрываясь явно с помощью наследственной магии карликов в следующую же секунду. Тот, не менее удивленный выдернутой из контекста фразой, молча машет ресницами прямо в Антоново сердечную мышцу – никакого сострадания в этом мире. — Привет, – чуть ли не истерически икая, говорит Антон, мнет край обычной черной футболки и теряет связь с космосом, отрекается от Солнца, Луны и Меркурия, отключается от вышки сотовой связи и мысленно готовится вставить себе в жопу коротящий проводной интернет – возможно, так он начнет соображать быстрее. Ну, или ии себе в голову подключит, как это сейчас модно делать, и человечество сможет отдохнуть пару лет от паники теорий захвата ими мира, так как на раскапывание его высокорейтинговых и абсолютно одноклеточных мыслей уйдет минимум пятилетка. Как раз бакалавриат закончит. — Привет, Шаст, – куда спокойнее кивают ему в ответ. То, что они знакомы, не делает ситуацию лучше, – Опять эти формулировочки Димы? — Да да́, бесится из-за фигни... — Фигни? – он улыбается и в голове у Антона примерно «Мгм, эээ, да, фигня, а, согласен, ааа, красивый, эм, мпук», – Кажется, он минуту назад записал тебя в не самые профессиональные сталкеры. Антон смеется, привычно немного качнувшись вперед, крутит свои кольца и пытается не смотреть в глаза, а хотя бы на руки, но середину мысли явно теряет и пялится так назойливо, будто клещями вытягивает из него собственное отражение. — Он как обычно все неправильно понял. — Не сомневаюсь, – кивает Попов и собеседник поджимает губы – на самом деле, он бы на его месте все же сомневался. Через дорогу обходил бы на всякий случай и носил с собой огнемет для защиты от мартовских помутнений разума, – Так что он не правильно понял? — Да я просто это... Ну, я думал снять квартиру, так как ездить долго, и решил, может, тебе это будет удобнее, раз мы знакомы, и все такое... — Я живу в общаге, и мне там нормально, если честно, – почему-то с сожалением говорит он, но это Антону мерещится, как это всегда происходит, когда рядом Арсений, – А квартира будет дороговата... — Ничего, я все понимаю, спасибо, что сказал, я... — Шаст. Арсений останавливает чужой поток мыслей, положив руку на плечо, и Антону стоит огромных усилий не завизжать, как девчонка. И от восторга, и от страха – стоит еще пару раз его коснуться и вроде задремавший пубертат скажет «здравствуйте». — Я подумаю, хорошо? Напишу, если вдруг надумаю, а ты напиши, если договоришься с кем-то еще. Вслед за его словами, будто обрезая диалог, практически прямо над ними дребезжит звонок, и Арсений, дежурно ему улыбнувшись, уходит в кабинет. Пару раз оборачивается, каждый раз натыкаясь на стоящую там же статую, даже машет рукой, обращая на себя внимание, и только после этого Антон отмирает, машет в ответ и уносится к нужному кабинету – выслушивать причитания старого алкаша не входит в его планы на день.

⌀⌀⌀

То, что Арсений ему напишет, казалось какой-то заоблачной вероятностью, маячащей на поверхности сознания заевшей мыслью, но никак не реальностью, в которой тот вдруг начинает с ним диалог в телеге, откуда-то даже узнав или выкопав его номер.

Арс, 10:02

Привет

Сообщение висит в строке уведомлений, и даже нажать на него кажется непосильной задачей, поэтому он просто зависает взглядом в слабо горящем экране и наверняк идет красными неровными пятнами, как бывает каждый раз, когда он нервничает или стесняется. Тоже, блин, интриган – он же не «Салон Депиляции Гладкая Ракушка Москва», зачем это зазывающее приветствие. — Шаст, тебя пучит? – опять по-издевательски уточняет шепотом Позов, когда заканчивает переписывать только что озвученные значения терминов. По-любому знает, в чем дело, но не спешит догадываться вслух, – Ты весь красный. — Да это я так... Задумался... – чуть хрипло говорит он и все же жмет на сообщение. Параллельный диалог сдерживает панику и это оказывается очень удобно тактикой. Печатает в ответ то же самое, но, задумавшись, добавляет скобочку. Вдруг, из-за того, что он на год старше, в нем еще осталось что-то зумерское, кто знает. — С таким лицом либо читают начало неожиданного вирта, либо сдерживают попытку обдристаться. Какой вариант больше подходит? Вот же сука очкастая, – пыхтит мысленно Антон, но не язвит в ответ – не так уж это и обидно, что самое главное, да и он так себя ведет только подначивая ссущего Антона – не может же он бесконечно слушать что-то об Арсении, понимая, что, если это ни во что не выльется, где-то через год Поз будет слушать все тоже самое, только с литром соплей-слюней и неразборчиво. — Ни то, ни то, – буркает он, не придумав достаточно нейтрального, но ироничного ответа, и погружается лицом обратно в еще полупустующий чат. Правда, когда в чате всплывает новое сообщение, тут же становясь прочитанным, так как из чата он так и не вышел, громко кашляет и сползает по неудобному сидению лекционной аудитории, пытаясь спрятаться от злобного старческого взгляда.

Арс, 10:13

Я тут подумал насчет квартиры... Предложение еще в силе? Мне предложили подработку, думаю, так потянем.

Арс, 10:14

Если да, то давай как-нибудь пересечемся сегодня.

Если первое предложение мажет его, будто он под кайфом, то второе добивает каменной плитой, и все, что ему остается – бесполезно хватать ртом воздух, часто поверхностно дышать и думать, как теперь жить в ощущении бесконечного счастья, которое будет преследовать его повсюду. — Ты чего? – уже без издевки пугается Дима и чуть трясет за плечо, но Антон только блаженно улыбается, поворачивая у нему мутный взгляд, – Давление? Тошнит? Голова? Арсений скинул дикпик? — Все хорошо, Поз, – высоковато произносит он и сам пугается того, как очевидно сопливо звучит его голос, – Арс написал, возможно, снимем хату... — Аа... – нахмурившись, он отпускает чужое плечо и отворачивается. Что-то Шастун в его реакции пропускает, но пока не может понять, что конкретно – в его голове каша из волшебных фантазий и оживающих сценариев, в каждом из которых Арсений магическим образом узнает правду и врывается в его комнату с транспарантом, молящим о секс-марафоне и отношениях до конца жизни. Однако, Дима ничего не говорит, и даже не оборачивается на него ни разу до конца лекции, хоть и миролюбиво протягивает готовый конспект, чтобы тот его сфотографировал, и вместе с ним выходит из аудитории, тут же направляясь в сторону лестницы – они еще пару дней назад договаривались идти к нему домой и жесточайше рубиться в компьютер, пока не лопнут мочевые пузыри и капилляры в глазах. — Шаст! – звучит сбоку, и Антон останавливается, оборачиваясь. Поз останавливается тоже, – Шаст, подожди! Арсений подходит ближе и улыбается, кивая, Позу. Тот смотрит на него всегда одинаково – слегка снисходительно, смешливо, но добродушно. Как будто он что-то знает про него такое, о чем никто еще не в курсе в силу своей ограниченности¹. Антон вспоминает все его изречения и тоже приглядывается к чужому лицу – друг никогда не ошибается, по его скромной статистике. — У тебя будет пять минут буквально? – спрашивает Арсений, и Антон сначала кивает болванчиком, а потом оборачивается к Позу, складывая руки в молебном жесте, но даже не успевает ничего сказать – тот закатывает глаза и уходит вниз. Остается надеяться, что он не обиделся и правда подождет его пять минут, – Я вас прервал? Или вы торопитесь? Шаст отрицательно машет головой и жестом указывает на сидения позади них, у окна. Когда он садится и ловит чужой взгляд, то явно подвисает. Только вышедшее солнце цепляет примерно половину его лица, подсвечивая ярко-голубые, почти светящиеся, по ощущениям, глаза, теперь отчетливо видные из-за сузившихся зрачков, длинные ресницы, оставляющие на щеках тонкие тени, и челка, становящаяся на свету еще более насыщенного темного, создающая контраст, от которого что-то секундно передавливает в горле – Антон, наверное, что-то такое чувствует впервые. Диалог, начинающийся с неловкого «Э-э-э...», вдруг расходится в процессе обсуждения съема, и неловкость откатывается подальше, не решаясь больше влезать. Минут через пятнадцать, только собираясь залезть в телефон, он видит кучу сообщений от Поза и вспыхивает от прилившего горького стыда перед другом. Приличные и не очень сообщения чередуются каждую минуту, что он ждет, и практически во всех он грозится уйти, хотя у них в планах целый день бок о бок, можно и потерпеть немного. — Все нормально? – нужно быть слепым, чтобы не понять, что скрюченное лицо может означать, – Я тебя задерживаю? — Нет-нет, – ответив, он откладывает телефон и крутит головой, заставляя кудряшки подпрыгивать в такт, – Просто Поз злится, но он всегда такой, я бы скорее удивился его спокойствию.. — Об остальном я тебе напишу, ладно? Меня Алена ждет, мы вроде тоже договаривались, – он оборачивается назад, и ровно в этот момент, будто они в ебаном ситкоме, где главная ветка – Шастов позорный конец, в коридоре появляется компания девочек, среди которых явно затесалась эта Алена. Антон кивает, подтягивая за лямку рюкзак, пожимает чужую руку, мол, теперь мы официальные приятели, и разворачивается, перепрыгивает через одну ступеньку, стараясь побыстрее скрыться. Чужое имя отдает на языке незнакомой горечью и никак не хочет выходить из головы.

⌀⌀⌀

— Боже, Шаст, – очень нравоучительно вздыхает Арсений, когда Антон ставит на пол последнюю сумку и ложится на пол в коридоре. Немытый, категорически пыльный, грязный пол, – Я его еще не мыл. — Можешь и мой бренный труп тоже, я больше никогда не смогу двигаться. Перенос вещей даже из грузового такси стал физической нагрузкой, к которой он не привык и никогда, наверное, не привыкнет. Вот этих людей, ходящих в тренажерку по четыре раза в неделю, бегающих с утра от дома и до Швейцарии, а после обратно, и даже некоторых занимающихся дома – он видел, как таким занимался его давний друг, и агрессивно жевал чипсы на диване, игноруя чужие намеки посредством долгих недовольных взглядов и флера ЗОЖ-ного мировоззрения, ему недоступного за крайним похуизмом – он понимать тоже не собирается. Как можно чувствовать себя вымотанным, потным, задыхающимся и не хотеть при этом помереть, одна большая загадка. — Нет уж, поднимай чресла, – он подходит ближе, разувшись и поставив сумки, и осторожно пинает его в бедро чистым носком в тапочке – когда только успел их достать и как вообще нашел среди всего барахла. Антон комично делает вид, что умер, раскидывает руки в стороны и высовывает язык, все-таки подсматривая из-за прищуренного глаза, но Арсений последнего не видит – в выходной он всегда без линз, о чем Шастун теперь в курсе. Наклонившись над ним, Попов хмурит брови, кого-то пародирует, но сначала ничего не говорит, из-за чего Антон собирается прекратить игру, но ему вдруг осторожно тычут в живот указательными пальцами. — Одно из двух, – тихо говорит он и продвигается тычками выше, – Или пациент жив, или он умер. Если он жив, он останется жив, или он не останется жив. Если он мертв, его можно оживить или... Когда палец оказывается на его щеке, Антон не выдерживает и заходится хохотом, скрючивается, ложась на бок, обхватывает неосознанно чужую щиколотку и потрясывается, не открывая глаз. — Ш-ш-шарлатанство, – отдышавшись, он перехватывает ногу поудобнее и садится на полу. Зачем он вообще помнит детскую книжку, неясно, но Арсений, все еще стоящий над ним, такой же, видимо, и это не может не успокаивать. — Ну и как же мне его лечить, граждане? – говорит Арсений, закидывая назад голову, и несмотря на расставленные в бока руки, бесится он больше потому что ему позволяют беситься, а не из желания проследить за чистотой чужой одежды – все равно они будут мыться и переодеваться, – Касторкой, точно! – вскинув одну руку, он оглядывается в поисках несуществующей касторки. — Не надо касторки! Встаю-встаю, – звучит Антон все также весело, но будто немного потерянно – Арсений-Мальвина должен предложить в качестве награды поцелуй в лоб, а он не выдержит никаких поцелуев ни в какое место – приближение чужих губ к его бренному телу в любом контексте и без того вызывает дрожь в коленках и гордо пропускающий куда-то в сердечко шлагбаум – хуй встает, в общем – и такого позора он точно не выдержит, хоть именно на это он свой шлагбаум и шатает – дрочит, если вдруг неочевидно, – Вот так откинусь тут и некому будет тебе за шавухой ходить. Арсений хватается за сердце, строя жалобное лицо и Антон тут же отрекается от своей фейковой угрозы, раскидывая брови куда-то под челочную неровную шторку и лыбясь, как дурак – пусть хоть стрижет на него ногти всей бомжей с района, он все равно отряхнется и побежит, ведомый просьбой, преобразующейся в новый табуированный постулат. Ну и руки помоет, прежде чем понести священный груз. Арсений, закончив игру в умирающего, опускает обратно руки и бросает короткий взгляд на свою щиколотку в захвате, поднимая насмешливо выгнутую бровь, возвращает чужой взгляд и добродушно хмыкает, когда Антон его понимает и практически одергивает вроде как неошпаренную руку. Румянец прячется в вороте бежевой толстовки, практически ничем, кроме ушей, не выдавая себя, и трясущаяся теперь рука потеет, кажется, за все тело сразу – с такими способностями хоть водонапорной башней устраивайся. — С меня полы, с тебя полки, – Арсений тычет в бедро тапком, кивая головой на их комнаты, и уходит в ванную в поисках нужного. Как только ухитряется не шаркать. Приходится отлипнуть от пола, неловко отряхнуться, потопать вслед за Арсением в ванную, еще раз покраснеть от вида чужой оттопыренной задницы, втиснуться в уголок у раковины и помыть руки вместе с горящей шеей, размышляя о только что возникнувших односторонних минусах их сожительства.

⌀⌀⌀

— И он такой: я понимаю, что ты ничего плохого ни хател, – Антон качает в стороны выставленным вперед указательным пальцем, отклячивает бедро и делает сучье лицо, – Но, панимаиш, нельзя класть молоко в дверцу, а творог на нижнюю полку, – выдыхается, и садится обратно на стульчик в коридоре, закидывая голову на подоконник и вытягивая ноги. Поз вздыхает, наблюдая, как Антон вопреки недовольству расплывается в абсолютно дебильной улыбке, как только поворачивается на шаги по лестнице и понимает, что это Арсений, – Ну вот как на него злиться, Поз? – говорит он, все-таки выделяя ему пару секунд зрительного контакта и снова оборачивается на Попова. Тот, подойдя ближе, щелкает Шаста по носу и оборачивается к Позу, несмотря на то, что Антон даже немного мило жмурится от щелчка и почему-то забирает чужой рюкзак, тут же начиная в нем копошиться с прожорливостью голодного енота. — Привет, Дим, – послушно говорит Арсений, будто здороваясь с представителем одноклеточного друга. Хотя, почему будто, – Я пару раз замечал, что ты как-то избегаешь моей персоны, и поэтому хотел уверить тебя, что я ни в коем случае не хочу перетянуть одеяло на себя или стать причиной вашего с Шастом раздора. Если вдруг, я тоже всегда рад тебя видеть у нас в гостях. Антон поднимает голову на свое имя и недоуменно переводит взгляд с одного на другого. Какая-то интеграция Арсения в Антоново общество – конечно, делает это Попов, чтобы существовать в комфорте, но хочется думать, что это все-таки косвенные попытки сблизиться именно с ним. — Спасибо за внимательность, но я вроде как не ссорился с Шастом из-за тебя, – он поучительно поправляет очки, будто он не на год и три месяца младше Арсения, а старше лет эдак на десять, и Шаст в это почти верит, – И даже если вы вдруг станете бест френдз, я не стану ревновать или соревноваться. Шаста на всех хватит, да, опездол? Он оборачивается на Антона, но тот только вынимает изо рта одноразовую ложку, явно до этого выхватившую из контейнера половину котлеты, и хлопает своими вечно немного щенячьими из-за опущенных уголков глазами. — Ну фто? – говорит он не внятно и шепелявит что-то еще более неразборчивое Арсению про его мать, указывая на контейнер, на что тот улыбается и отмахивается. — Да он-то понятно, но я говорил именно про тебя. Ты смотришь на меня всегда очень подозрительно, будто я собираюсь кого-то из вас пустить на органы. — А ты собираешься? — Ха-ха. Сказал бы тогда разве. — Может, так подозрения отводишь. — Этот аргумент и на тебя работает. Антон не выдерживает этой шуточной полемики и трагически хватается за сердце, привлекая к себе внимание обоих. — Слишком много реплик без отборного кринжа, – обсасывает ложку, выкидывает ее в мусорку недалеко от себя и убирает контейнер обратно в рюкзак, застегивая, – Господи, эти котлеты, да атеистам в рот... Арсений жестом просит вернуть сумку, но Шаст только отрицательно машет головой, сжимая ее в объятиях. — Так вот. Я хотел предложить потусить у нас, а завтра вместе дотопаем до универа, от нас все равно ближе. Твои родители не будут против? Дима хмыкает и отрицательно качает головой. Антон около полугода пытался смириться с тем, что у него флегматичные и доверяющие сыну родители, которые не только не спрашивают, где он, но и никогда не ругают за возвращение в ночи или запах алкоголя. Его мать, наверное, только с деменцией может потерять эту назойливую нежную, но душащую заботу, постоянные звонки, просьбы прийти «хотя бы разочек», то бишь несколько раз в неделю, чтобы дышать в затылок и неведомым образом пытаться отследить ту самую кривую дорожку, на которую свобода его непременно затянет. — Вот и замечательно! – Арсений хлопает в ладоши и разворачивается на пятках на выход, смиряясь с тем, что его рюкзак прихватизировали, но в коридоре раздается шумный женский смех, хлопок в ладоши и восклицательные восхваления кого-то, им неизвестного. — Я говорю, это не просто начиркать, нужен огромный талант, Алён! Помнишь, говорили об анонимном кружке? Этот человек точно оттуда! – Антон поворачивает голову, услышав знакомое имя, и ловит что-то подобное во взгляде Арса – тот чуть ли не крутит ухом, ловя любые слова и звуки, и становится понятно, почему – его подозрения по поводу той девочки крепнут с каждым упоминанием вскользь и каждым их диалогом, свидетелем практически каждого из которых он становится только из-за хождения за Арсением прилипшим воздушным шариком. И от того, как тот словно оживает от одного ее имени, снова неприятно печет внутри, – Пошли спросим! Мальчики! Подруга Алены, которая все это время вещала из неизвестности, вытаскивает ее из-за угла и направляется прямиком к ним, слыша, видимо, чужой диалог, от чего так уверена в их наличии в коридоре. И да, именно эта Алена выплывает с ней под руку, довольно улыбается, завидев Арсения, и подруга толкает ее к нему, всучивая в руки заламинированный лист. — Привет, – неловко говорит Алена, и Шастун, вспыхнув от нахлынувшего удушья, когда девочка потупляет глаза и что-то теребит в руках, отворачивается от них, даже не пытаясь уловить чужой реакции на это, и упирается взглядом в не особо довольного Поза. Вот он всегда остается лучимом света в любом, самом лютом пиздеце, по ощущениям, господи, как Антон его обожает, – Юлька сказала, что это стихотворение очень талантливое, но я в них не разбираюсь. Скажешь, как тебе? Она протягивает Арсению листок и тот, замявшись на секунду, все-таки бежит взглядом по тексту, явно не заботясь о внутренней интонации или попытке как следует вникнуть. Покусывает губы, хмурясь, и вдруг оборачивается к Антону, отдавая листок ему. — Что скажешь? – говорит он все еще как-то неуверенно. Будь они в любой другой ситуации, Антон бы уверял, что очень красиво, и, если Арсению нравится, он напишет таких же сотню, или что он определенно талантливее, верещал бы, что спрашивают его совета, но сейчас будто держит во рту кусок мягкой вяжущей хурмы, которую ненавидит, и пытается выдержать натиск пытливых голубых глаз, просящих помочь в охмурении девушки, раз сам, видимо, не разбирается. Антон опускается глазами в текст и зависает на пару минут, дорисовывая попадающую под кожу атмосферу мистики, а сбоку пристраивается заинтересованный, но практически немой Поз. «— На нашем с тобой месте так непросто Было бы каждому, кто хочет помечтать. Смотри в окошко – там не видно роста Ни роз, ни слов, ни времени на власть. Я помогу тебе – садись, пока я занят. Все твои слабости сейчас в моих руках. Я пододвину книги так, чтоб не мешали. Вот там, среди крестов, редеет дикий страх. Кто-то сотни лет скитается в округе, И ищет то ли тело, то ли нас. Я убивал лишь от нужды, но не от скуки. Безумный тон в словах не ярче света глаз. Пойми меня! Они хотели звуков ада: Сжигать людей под паттерн всех верхов, Под текст любых невменных знаков, Под гогот тех, кто пародировал волхвов. Вглядевшись, ты поймешь мое наречье, Преступное наречье иудаизма, но Я не сжигал голов, что были метче Моего дара и моих банальных слов. Сравнить бы в резкале, да зеркало пропито, И все те мысли, словно черти, ждут отгула Ведь все, что есть, однажды кем-то бито, А я не главный туз, и в чести течь от гула. Пустые люди и неверные могиле Шумели так, что смелость шла на ропот. Один лишь шелест листьев отражал мой шепот – Но даже так и верх мы чем-то злили. Они кричали нам о том, как я беспечен. Как я силен в неправильных делах. Что погубил совсем не тех до встречи С козырным тузом с шутом в своих пола́х. Но кто бы знал, что зацепили не пустышку, Что моей силы не хватило что-то отстоять. Смотри в окно, там скоро снова заколотят крышку, И нам с тобою некуда бежать. Гниющая верхушка может быть спасенной, И лишь с очерченной границей, но мой неверный слух Не знал, что гниль не от уже покойных, А от за занавесом дергающих нитки слуг. Но, знаешь, я тебе уже совсем не верю. Прочел бы от и до, но все уже узнал. Твои кривые ручки – сломанные крылья. А очертанья рта – мой кривой оскал. Смотри туда – напишут имя наше На каменной плите, как я освобожусь. Но, знаешь, даже видя свою куклу Вуду, Иголку я найду, но так и не найду суть.» — Это... Это очень красиво, – вопреки плану прикинуться дурачком, говорит Антон и поднимает взгляд, тут же тушуясь от чужого облегчения – чувствовать на себе любую его эмоцию кажется невыносимо прекрасно, а от того слишком честно. А если учесть, в каком контексте эта эмоция возникает, посещает желание застрелиться, стоя в петле. Чтоб максимально трагично. Продолжает он, ковыряя запаянный край бумаги и смотря под ноги, – Я не люблю ужастики, но тут скорее про что-то горькое и неизбежное, потому что, мне кажется, злые и сильные люди чаще сильнее добрых и сильных. И он вроде оправдывается, но на самом деле просто понимает, как чувствовали себя его жертвы. — Во-от, видишь! – кивает согласно Юлька, цепляющая вдруг всю его фигуру клещами оценочных марок, – Арсений, ну скажи? Попов пожимает плечами, едва заметно, но различимо для сканирующего его профиль Антона краснея, и согласно кивает несколько раз, в то время, как Поз, все еще не произносящийся ни слова, бегает по всем глазами, но чаще, конечно, зыркает именно во все еще немного потерянного в эмоциях Арсения. На его взгляды Антон не реагирует и всего лишь мечтает всосаться через зад в диван и, как в упоротой рекламе, попасть в умиротворение и невесомость. Просто закончите уже его страдания. — Да, это здорово, думаю, стоит вернуть это на стену, чтобы кто-нибудь еще оценил, – Арсений будто выдыхает, переборов волну паники, и снова оборачивается на Антона, – У нас планы, мы идем? — Д-да, конечно, – Шаст подрывается с места, держа оба рюкзака, и оборачивается на Поза, надеясь, что тот не передумал или не подумал, что про него забыли, но тот только кивает, собираясь тоже уходить, и передает девочке бумагу. — Тогда увидимся? – кивает явно более прямолинейная Юля. — Агась, – Арсений кивает ей и говорит явно Алене, – Я тебе напишу. — Хорошо, пока! – как-то слишком высоко говорит она, явно в отличие от него все еще нервничая, протягивает тонкую ладошку, и Арсений ее элегантно пожимает. Вот примерно так же элегантно Антон когда-нибудь его задушит. Иррациональная капризная злость окутывает со всем сторон, до этого просто спящая где-то в глубине сознания, и слабенько, но очень неприятно душит. Они же друзья, да? Поэтому Антон за него по-дружески переживает. Дружба, она же должна быть таковой.

⌀⌀⌀

Спустя месяц их сожительства, когда периодически приходящий Поз становится нормой, Антон запоминает, где конкретно в холодильнике должен лежать каждый продукт, когда нельзя включать на всю квартиру тупые тик-токи, крутящиеся по семь раз, слушать матный рэп на кухне, зависать в туалете на полчаса, сонно поправлять яйца на кухне, параллельно размахивая утренним стояком, пытаться отрыгнуть максимально громко после литра колы, стирать носки раз в месяц, не заходить в любой угол квартиры без стука – еще неделю Арсений упрекает Антона в отсутствии тактичности, а последний всю эту неделю кровь из носу не вспоминает о чужих острых коленках, торчащих из ванной, красной распаренной коже груди, подкачанных руках на бортиках и красных щек под мокрыми прядками волос, кажется, замечая на своей ведущей руке намеки на волоски (ну, или это все паранойя от попыток стереться) – и в целом становится более воспитанной, или, как говорит Поз, безконтактно выдроченной, версией себя, жизнь с Арсением бок о бок начинает казаться приятной. По крайней мере, нервные моменты остаются позади, и оба наконец начинают находить компромиссы или просто торговаться, делая вид, что на самом деле это не так. Однако, с каждым днем, что Шаст его наблюдает, становится понятно, что от того, Арсения, что он видит в универе, остается только улыбка и параллельный мыслительный процесс – вся его экстравертная сущность выдыхается на университетских мероприятиях, между пар и в прогулках с друзьями. Дома же, будто перезаряжающийся, он часто замолкает и замедляется, только изредка что-то комментируя вслух и пританцовывает, пока чем-то заняты руки. Конечно, многих касается такая характеристика, но не на всех Антон смотрит как на восьмое чудо света и не всем в душу он тщательно пытается забраться. — Ты же в театральный кружок ходишь, да? – спрашивает Антон, посасывая остатки пива, пока Арсений крутит в руке красное сухое, провожая каждую крошечную волну на стенке мутным взглядом. Такой пижон, но так яростно это отрицает, – А эта твоя Алена тоже туда ходит? Наверное, стоило спросить не так в лоб, не после пятиминутного молчания, когда домой почему-то сбежал Поз, даже не особо пытаясь придумать отмазку, но раз уж сказал, остается только следить за реакцией, нервно и немного больно, что непонятно из-за онемевших в хмеле губ, их обкусывать и проходиться кончиком языка, еле ловя металлический привкус. — Она не моя, Шаст, – фыркает Арсений также мутно, как смотрит. В самую душу, вытаскивая куда-то под микроскоп все чужие жалкие мыслишки, искры от эмоций и дерганные тропинки движений, когда контакт заставляет терять разум. Очень хочется думать, что Арсений не вложил в фразу ту самую интонацию, от которой все понимают, как отрицание ему самому не нравится, но ни черта в них не смыслит и не умеет считывать подтекст в дебрях чужих фантазий, хоть что-то попроще он явно поймет. — Ну конечно, вечно вдвоем ходите, о чем-то шушукаетесь... – Антон автоматически бухтит, вспоминая, как Алена клала свою тоненькую ручку на его плечо, что-то вкрадчиво спрашивая, пока Антон стоял поодаль, корчясь, и думал только о том, что такое острое, нежное, меченное отпечатками созвездий плечо должно чувствовать на себе только чью-то теплую широкую ладонь, будто прячущую от остальных этот фрагмент личного волшебства и незаметно отпечатывая там самого себя, – Ты не подумай, я это так, просто, но типа... — Типа? – подначивает Арсений, явно не собираясь помогать, но особой вредности во взгляде не находится, только мягкая, осторожная сучливость, от которой подкашиваются коленки и усиливается слюноотток. Такая же острая, как плечо, коленка дергается, когда Арсений облокачивает на нее бокал и все еще не отводит взгляда. Мягкий светлый ковер намекает на вероятный артхаус в себе, попахивающий вином и выглядящий как покушение, чужие блядские голые ноги утопают в его ворсе, пока голова так и тянется к нему поближе, расшатываемая усыпленным мозжечком. — Ну типа... Ну не знаю, Арс, не мучай меня, – жалостливый тон кажется единственным вариантом уйти от зря поднятой темы, и к и так красной груди сейчас точно приливает больше крови. — Ты решил, что мы не просто друзья, раз ходим в один кружок? – возможно, алкоголь все же действует и на такую скрытую единицу, как Арсений, и в голосе явно чувствуются колкие нотки, – Это что тогда о нас с тобой должен был подумать Поз по твоей логике? Надо возмутиться. Надо перестать краснеть и крутить в голове это небрежно брошенное «о нас с тобой», собрать все свои пьяные мысли в один логичный протест и хотя бы возмутиться такому грубому сравнению разных ситуаций. Абсолютно разных, никакой логики в этом нет и доводы нулевые. Но вместо протеста Антон чувствует подкатывающую тошноту и с нахмуренным лицом улетает в сторону туалета, кажется, поймав на мгновение чужое смятение и жалостливо заломленные брови, словно тот мог подумать, что чем-то так сильно обидел. Как будто Антон в самом деле готов обижаться на Арсения за что угодно.

⌀⌀⌀

— Ну а дальше просто муть, блевал минуты три, наверное, не знал, что у меня такой неебически большой желудок, – кряхтит Антон из-под одеял, распластавшись на кровати жопой кверху. Поз пришел утром, когда зря приехал в универ на отмененные пары – потому что нечего было отключать уведомления в чатах – , решил с пользой провести время и обнаружил в друге пророческие нотки – бухать перед тем, как отменяют пары – это что-то на профессиональном, – Арс еще вроде ходил какой-то загнанный, будто я ему сказал, что он должен ходить в металлических трусах верности и ждать ту самую до скончания времен. — Но ты явно мог бы это сказать, если бы получил отказ на прямое признание, – Дима пожимает плечами, стягивая рубашку, и остается в майке. В квартире практически всегда легкий беспорядок, за исключением дня, когда приходит хозяин квартиры, так что временно прилегшая проветриться рубашка особого урона интерьеру не нанесет. — Как там Катя? – доносится из тех тканей, и Дима удивленно вскидывает брови – не уж то он наконец исчерпал свою излюбленную тему. И боясь спугнуть остротами чужой интерес, короткими предложениями вываливает ему все произошедшее, будто между любыми двумя словами может снова прилететь какое-нибудь «А вот Арсений!..», но тот только угукает и уточняет детали как порядочный друг, изредка пытаясь стебаться над чужим заплетающимся языком и стеснением, но быстро затыкается, когда ему припоминают его сожителя, тоже пока мирно спящего. Минут через десять выдыхается и Поз, не отличающийся смакованием грядущих эмоций, а рефлексирующий произошедшее, залезает в телефон, закидывая на чужую поясницу пятку, чтобы отслеживать через мерно расширяющиеся ребра чужую способность к выживанию при столь шатких показателях, и периодически комментирует вслух отправляемые видосы. — Видел, кстати, хоть и не по своей воле, новые стихи того неизвестного из кружка, – неожиданно громко в создавшейся тишине говорит Поз и прокашливается, чтобы поубавить децибел, – Катя тоже мне про них говорила, мол, сразу видно, что какая-то старшекурсница пишет. Кто-то уверен, что это вообще пацан какой-то. Че думаешь? — Думаю, что не думаю сегодня, от этого голова еще сильнее трещит. Тебе срочно нужно со мной поспорить или дать Кате новую теорию? – ироничная подколка, летящая в подушку, теряет практически весь запал спеси из-за положения и прекращается в подобие детского торга. Остается только подрыгать ногами, но там недалеко пятка, поэтому Антон просто дышит. Очень полезно. — И то, и то, наверное. Тебе реально не интересно? Мне кажется, вся моя группа только и гадает. Конечно, им только дай повод отвлечься от лекции, но все же... Антон кряхтит, постепенно вылупляясь из похмельного марева, когда начинает действовать таблетка – вытаскивает из-под одеяла левую руку и кидает ее несвежей рыбой куда-то в бок – спихивает с себя чужую ногу, переводит дух и, облокачиваясь на логти, словно лодка в качку, перекатывается на спину. — Звучишь как классический заучка, – субтоном улетает в потолок. — Я и есть классический заучка. Антон смотрит скептически, хотя со стороны может показаться, что он просто завис, и медленно моргает, параллельно чеша выглядывающий из задравшейся футболки бок. — То, что я читал, было прикольно, – все-таки отвечает он, но бок продолжает начесываться, поэтому выглядит он как классический пьющий скуф, решивший порассуждать о высоком, – Но какая разница, кто? Он же, ну, просто стихи пишет... — Значит, он пока в тебя просто не попал, – Дима качает головой, видимо, проникаясь каким-то трепетом к неизвестному писателю, хоть это и станет отрицать, и переводит взгляд в потолок для пущей драматичности. В дверь деликатно стучат, и Антон тут же, будто и не умирал секунду назад, дергается, кричит неприкрыто радостное «Да?» и из-за двери показывается слегка отекшая голова Арсения. — Доброе утро, – хрипит она, протягиваясь вперед, и вслед показывается и весь прямой силуэт в какой-то очень струящейся пижаме, – Как вы тут? — Шаст воскрес пару секунд назад, – хихикает Дима, радуясь почему-то, что не стал с ними напиваться, – А я и не пил особо. Ты, я смотрю, слишком живой для такого количества вина. — Сдал меня, – указывая взглядом на полуживую тушу на диване, качает головой и плюхается на кресло сзади себя, – А я просто умею пить, молодые люди. «Пижон» и «Пиздун» они с Шастом произносят одновременно и с одинаковой интонацией, так что отделить, кто что сказал, не получается, но Арсений только смеется и качает перекинутой через вторую, ногой в тапочке. — О ком сплетничали? — О тебе, конечно. Антон тебя по ночам храпящим и без трусов снимает, ты не знал? – Поз поправляет очки, игнорируя возмутительные попытки Антона хватануть воздуха, – И про ту или того рифмоплета. Ты, кстати, не знаешь, кто это? Арсений выгибает вопросительно бровь, будто шутка была нацелена на личное оскорбление, и Антон неожиданно ловит дернувшийся кадык и метнувшийся на него взгляд. — А там разве нет подписи? — Как же я не догадался посмотреть, – сарказм как вторая и доминирующая личность Димы не заставляет себя ждать. Антон, в силу своей лужевости по отношению к сожителю, уверен, что самая остроязычная сука здесь все же не он, просто сейчас не в настроении спорить, поэтому в ответ прилетает только равнодушный фырк, – Нет, конечно, да и развешивают стихи каждый раз разные люди, и всем их кто-то передал. — Без понятия, кто это, но думаю, что на отсутствии видимости этого человека весь интерес и образуется. — Но этот кто-то ведь еще и круто пишет, – встревает Антон и ловит на себе еще один Арсов нечитаемый взгляд, в котором, кроме едва формирующихся лучиков у уголков глаз, ничего не получается поймать, но Антону хватает и этого, чтобы стушеваться, – Ну, мне типа понравился тот стих, что мы видели в коридоре пару недель назад... — Не, он правда хорошо пишет, – Поз прерывает его бессвязные оправдания непонятно чему и поворачивается обратно к Арсению, будто Антон – мелкая, вечно творящая хуйню, облизывающая пятки и лающая на свою тень собака, и просто отвлекает от высокоинтеллектуальных тем двух заучек. Если Арсений наденет вместо линз очки, чтобы полностью погрузиться в свое латентно консервативное занудное, но очень развитое амлуа, то Шаста скорее всего просто поставят около несуществующего лотка в туалете и закроют за ним дверь для верности. — А кто-то их вообще собирает? Или их нельзя еще раз увидеть? — Да, они в есть в какой-то из групп, – Поз достает телефон и поисках нужной ссылки, пока молчащий Арсений все высматривает что-то в Антоне, то цепляясь за чужие, нервно вытирающие о простынь пот, скользкие ладошки, то пытаясь что-то высмотреть в его бегающем по полу и вскользь по чужим ногам взгляде и временами ловя нервно дергающийся кадык. Спрашивать при Позе почему-то не хочется, будто топорный вопрос наедине «Ты чего эт?» создаст иллюзию интимности и исключительности в их общении, когда не особо-то Арсений с ним делится чем-то личным, да и Димка тактичнее некуда и слишком флегматичен, чтобы вообще кого-то осуждать. Но Антон на то и Антон, что просто икает и зависает взглядом в потолок, пока разговор заходит в тупик. — Я пойду прогуляюсь, заодно зайду в магазин. Тебе что-то нужно? – говорит Арсений, тут же поднимаясь, будто подтверждает этим серьезность своего намерения слиться, и возвращает телефон владельцу. Шаст отрицательно качает головой, втирая затылком кудряшки в наволочку, и явно начинает надумывать себе лишнего. Арсений выходит из комнаты бесшумно, будто их посетил жрец в невесомых одеждах и с острой мыслью во взгляде, а вслед ему недоуменно смотрит Поз.

⌀⌀⌀

— Нет, Шаст, ты не будешь месяц завтракать дошираками, – поучительно бухтит заноза в заднице, когда оборачивается на шуршание улетевших в тележку легким движением руки упаковок, выкладывает пачки обратно на полку, пока Антон просто смотрит на изгиб чужой спины и нервно сжимает тележку такими же потными ладошками. Научил ли его чему-нибудь опыт их общения? Только если вынужденному воздержанию, но каждый раз, когда Арсений делает хоть что-то, еще не попадавшее в наработанный режим поедания собственных реакций, сознание тонет в бульканиях и смущении, лицо становится более чем читабельным и ноги перестают полноценно выполнять свои функции, намертво врастая в первую попавшуюся вертикальную поверхность. Все как по методичке. Арсений оборачивается на отсутствие звуков и тоже стучивается¹ от чужих медленно сходящихся в домике недовольства бровей. Еще и теребит правой рукой край толстовки, из принципа, видимо, не отводя свой извечный взгляд с пляшущими в глубине чертями и держащейся чуть выше искренней простотой. — А чего нам есть тогда? – обиженно от того, что его, хоть и типичное и вредное, но горячо любимое пристрастие не разделили. — Я же просил тоже подумать, – Арсений выпрямляется, наконец очистив их временный транспорт от нечестивости, ставит на секунду руки в боки, словно капризная жена, но практически тут же выдыхается и подходит обратно, собираясь перехватить управление и укатить из неприятного пролета, – Чтобы я мог приготовить нам на неделю. — Не, Арс, не надо, – тележка в захвате приветливо дергается вбок от чужой попытки перехватить управление, но Антон все еще цепляется за нее последним оплотом связи с реальностью и слишком широко улыбается. Тщательно прячущиеся в небольшом возрасте кожи лучики у глаз расплываются по лицу, снова появляются яблочки на щеках и немного сощуренные глаза все явственнее блестят от искусственных белых ламп, отчего Арсений отпускает пресловутый транспорт и отводит взгляд, – Кхм, в смысле, я приготовлю или можем вместе, просто... — Ничего, Шаст, – он взглядом ищет что-то в тележке, нервно поправляет расставленные две минуты назад продукты и направляется вперед, заставляя себя не оборачиваться. Наверное, это раз третий за все время их сожительства, когда Антон случайно попадает в какие-то абсолютно третьестепенные навыки, в которых Арсений не преуспевает, получает волну необъяснимого со своей стороны, стыда и остается сидеть в полном смятении от чужой реакции. Несмотря на то, что Арсений не умеет паять или переводить с ходу с латыни на французский – что почему-то крайне необходимо, по мнению самого Попова – он умеет, кажется, все, при этом никогда не заявляя об этом без крайней необходимости и почему-то умаляя разнообразие этих навыков. Каждое Антоново сопротивление и конфликт, рождающийся на этой почве, чтобы доказать обратное, заканчивается тем, что Арсений сдается, нехотя соглашается и пытается сбежать с места преступления, с каждым разом рассказывая все меньше о том, что умеет или планирует научиться. Попытки перевести в моменте тему, пытаться отрицать или шутить, не срабатывают, и пока нужного русла для того, чтобы перестать Арсения почему-то пугать, медленно вростая в его зону комфорта, Антон не находит. — Мне кажется, ты так становишься похож на человека, – вдруг ляпает Антон, не уловив двоякости своей фразы. Арсений поворачивается медленно, будто кто-то приставил к затылку дуло пистолета, и удивленно моргает – они оба не ожидали этого от Шаста, видимо. И последний начинает, тараторя и размахивая руками, оправдывать свою мысль, чтобы на свет не вылез фурия-Арсений – а это альтер-эго не оставит от него даже праха, – Не-не-не, я в хорошем смысле, типа, ты же весь идеальный и все умеющий, и вот этот вот кусочек, который у тебя не получается, в смысле, получается, но не так круто, как ты говоришь на французском, например, дает понять, что ты все еще человек, а не сверх существо, то есть, крутой, но типа настоящий... Ладно, забудь, – под конец он сдувается, тушуется от внимания плывущей мимо с подозрительным лицом, и слепленной из человеческой трухи, судя по тому, как медленно и с трудом она передвигается и моргает, бабки, продолжает толкать вдоль стеллажа тяжелую, уходящую немного вправо тележку, и пытается ее выровнять, чтобы не наехать на будто замершего на секунду Арсения. Тот выдыхает как-то нервно, будто не ожидал именно такого комментария, промаргивается и молча ступает следом, явно погруженный в свои мысли. Вот оно, вот! Антон чуть ли подпрыгивает на месте, бесконтрольно лыбится, но практически сразу себя одергивает и думает, что наконец нашел тот самый ключик к чужой планете, не подозревая, что пока просто подлетает к орбите. Чтобы не выдать своих несходящихся с тоном диалога мыслей, Антон чуть тормозит, ровняется с чужим прогулочным шагом и осторожно косается плечом плеча. — М? — Ты же поедешь на постпосвят двадцать первого? – ладно, даже для Антона это название кажется странным, но что не придумаешь, чтобы стащить поток в одно место и споить, а перевести тему, чтобы не дать тому слишком много об этом думать, необходимо. — Это из календаря с абсурдными праздниками? – переключение темы немного расслабляет, и Арсений поворачивается к нему лицом, находясь слишком близко для всегда бдящей фантазии Антона, но пока вполне социально приемлемо. Главное, чтобы на штрафной круг не зашла та еле живая бабка, Шаста при первом просмотре обращенная в старуху Нагайна так не пугала, как это подобие жизни, – Просто куча бухих детей, пока только частично вывалившихся из-под родительского крыла. — Не выделывайся, ты тоже не так давно без них живешь. Но там все равно будет полно других курсов, по-любому твои знакомые, друзья... — Вот из-за первых пунктов и не рвусь – просто адская смесь из всевозможных дураков. Мы можем выпить дома, в тишине... – он заламывает брови и якобы предается блаженным фантазиям о спокойном отдыхе, но Антон прекрасно понимает, что все-таки ему немного ссут в уши. После последней их попытки спиться прошло аж две недели, а это непозволительно долгий срок. — Так ты не пьешь со мной дома! — Это потому что я пью, а ты упиваешься в слюни и блюешь через четыре часа. — Ну Арс! – Шаст топает ногой, выпячивая нижнюю губу в отсутствие аргументов, которые найдутся через пару дней, когда вопрос уже закроется и он будет вспоминать спор, лупить себя потной ладошкой по лбу и немного уезжать на инерции к волосам. Из закрытого рта просачиваются недовольные междометия, немые мольбы и попытки обратить внимание на свои щенячьи, по заверениям Поза, глаза, – Ну пожалуйста! Ну хочешь, я буду следить за твоим стаканом или будем пить из одного – я же знаю, что ты тоже на самом деле любишь пиво – буду отгонять от тебя надоедливых знакомых или наоборот найдем какую-нибудь неприметную компанию, или я... — Все, хватит, Шаст, – Попов отворачивается, выправляя движение собирающейся наехать на стенд между рядов с шоколадками тележки, заворачивает в отдел с мясом и периодически оборачивается на неотрывно пялящую в него капризную физиономию. Уже даже немного изученную разнообразную физиономию, – Тебе-то я доверяю, но... – Антон качает отрицательно головой, якобы понимая о каких нюансах идет речь, и жалобно выдыхает, чтобы поставить, хоть и очень своеобразную, но точку в неудавшемся диалоге. Он изучает чужое лицо несколько долгих секунд, взвешивая, насколько вообще его решение окажется ошибочным, и в итоге смиряется со своей неожиданно обретенной мягкостью, – Ладно, хрен с тобой. Антон неверяще моргает, кричит на весь отдел свое похабное и неуместное – как считает только зануда-Арсений, конечно – «Е-еба-ать!», трясет несдержанно за плечи, все-таки уступив управление их продуктовой корзиной, и в порыве радости даже секундно сжимает в подобии объятий за плечи, тут же, правда, отскакивая и несколько раз извиняясь, чтобы столько же раз получить свое «Ничего». — Ебать, Арс, ты лучший, я попрошу Поза... — Не говори ему. Да и в принципе отрицай, если не сложно, не хочу заранее ни с кем пересекаться, – кладет в тележку какой-то фарш, оборачивается на все такое же наивно читабельное, почти детское лицо и убеждается в провальности этой мысли, – Ну, хотя бы попытайся. Антон кивает болванчиком, бесполезно поправляя лезущую в глаза челку, следует хвостиком и радостно вываливает какие-то куски слов, как будто мало ему было последней попойки с попытками в позор. Ну а что, будет много людей и мало внимания.

⌀⌀⌀

Следующую неделю Антон планирует провести в радостном млеющем ожидании, хоть и умирает на первой паре следующего дня все также самозабвенно, не говорит вечно подозревающему его в самом худшем Позу, в чем причина, и в целом сосредотачивается на грядущей возможности поймать хотя бы пьяное ментальное единение с Арсением, лишний раз коснуться и жарко подышать в ухо, не оправдываясь, глупо пошутить и поймать такую же реакцию рядом, а после уснуть без лишних попыток в рефлексию, но тем же вечером, вернувшись из магазина, несколько раз натыкается на сомнения в чужом взгляде, из-за чего останавливает себя на полуслове, когда собирается уточнить. Конечно, контекста в чужих взглядах ноль, но другие варианты подобрать сложно, поэтому он просто оставляет терзания за чужое решение и наслаждается высчитыванием дней, уменьшающихся с завидной неторопливостью, то есть пока всего лишь на цифре один. Поз, не отличающийся назойливостью, забивает на чужое шило в жопе, продолжает мотаться к ним в гости, ведет монотонную беседу во время лекции и игнорирует чужие попытки в разграничение, особо не чувствуя по этому поводу разочарования, злости, обиды или ревности. Да и планы у него на Шаста исключительно дружеские. — О, новое появление Блока, – говорит он, тут же стягивая с магнитного крепления такую же ламинированную бумагу и держа ее так, чтобы Шаст тоже мог видеть текст. Перерыв после первой пары, которой была бездушная лекция – просто маринование перед изгнанием из студентов демонов посредством второй такой же. И если проснуться удалось только минутой ранее, спускаясь с верхних рядов и спотыкаясь о чужие сумки и конечности, то осознавать речь с привычной скоростью без адреналинового толчка оказывается непосильной задачей. — Почему Блока? Да и как они по нескольким работам сравнили... – Антон не смотрит на текст, а ищет подпись на бумаге или стене, чтобы понять отсылку, но ничего полезного не обнаруживается, кроме закатанных глаз за парой стеклянных линз. — Не сравнили, а просто, потому что так коротко и понятно, назвали, благо, не Дорониным². А когда поймут, кто это, сделают погонялом. — Не знаю, кто это. Но я бы хотел такое погоняло, типа Блока, – он чешет нос, на секунду задумываясь о том, смог ли бы написать что-то стоящее, да еще и в рифму, но быстро понимает даже не ошибочность, а фатальность этого размышления – минут десять из сегодняшнего дня точно будут посвящены тому, что он, несмотря на свою фантазию и любовь к подобному, к пониманию и принятию стихотворений не может даже приблизиться, – А что, о нем уже есть какие-то мысли? — Пока только смешные попытки пацанов – мне кажется, один из них из нашей группы – и женская фсбешная группировка из фанатеющих по любым тайнам первокурсниц. Первые ничего не нашли, конечно, а девочки пока торгуются с охранником, у которого есть доступ к нужным камерам, и шантажируют окошко печати, где ламинировали текст. Даже тайминги выписали. — Ого, – Шаст все-таки всматривается в буквы на бумаге и утопает на несколько минут во всплывающей в логичной ассоциации картинке. «Мне хотелось бы думать бесконечно, беспечно, Что любовь, что душа, через поры дыша, Не нашла себе места, ей мало, ей тесно, На тело легла, как тупая игла. Чтоб все, что коснется, аритмией зайдется, И даже края, не таясь, не тая... Покажут «А вот я», и волнами вопля, Морскими, моими, из свежего сна Пролезут в сознанье, и оттуда достанут Ложками дегтя, покусанным ногтем, Плачущей крошкой, резаной прошкой, Словами из стали, тем, чем пытали, Криком и хрипом, затопят, задавят, Взглядом от тени, шепотом лени, Вердикты поставят и снова восстанут. Чтоб тот, кто коснулся, утонул, не проснулся, Залег бы под тенью, мягкою зеленью... Там, где не страшно и не напрасно, Где одежды и нет, а на слово запрет... Чтоб не сломали, не душили, играя, Чтоб нежность, но честно, Чтоб к коже, чтоб лестно... Мечтается местом, мне вздохом известным, Глазами, чтоб пулей, чтоб лужей на стуле... Чтоб тело – лишь рамка, без правда-неправда, В воздух кусками, любви лоскутами, Я – тело, ты – тоже, но вместе – за гранью.» — Пиздец, – выносит вердикт Антон, наконец отлипая от скачущих строчек, все равно повторно пробегает по некоторым и облизывает губы, разлепляя пересохший рот, – Вот теперь в меня попало, – почти хрипит, поднимает взгляд и рефлекторно дергается, когда перед ними возникает вездесущий Арсений со своими любопытными голубыми глазищами, заставляющими мышцы костенеть от приливающего холода и жара одновременно, – Ой, дарова... — Привет, – глазища мелькают в перерывах между хлопающими ресницами, и коматоз понемногу рассеивается, пока тот снова что-то в Антоне придирчиво высматривает, – Снова стишки читаете? — Стихотворения, Арсений, не стоит умалять чужих стараний, – встревает поучительно одергивающий его Поз, передает Шасту в руки лист и кивает, мол, пошел занимать рекордно скрытное, но с самой просматриваемой перспективой, место в аудитории. Потоковых лекций, на которых они сидят вместе, не так много, – Давай, Шаст, жду. — И как оно? – Арсений шагает ближе, заглядывая в лист сверху, хоть вверх ногами читать не очень удобно, и открывает вид на идеально уложенные волны волос. Будь они водой, Антон бы в них счастливо захлебнулся, – Ты про это сказал, что попало? – убирает от чужого лица затылок и благосклонно поворачивает голову в бок, дожидаясь, пока тот прогрузится. — Э, да, оно просто такое... нежное. Очень по-настоящему, – чужой взгляд цепляется за его мимику, будто он не несет чушь, а признается, что любит смотреть, как растут цветущие сорняки – почему-то в его исполнении мило, но все-таки странно – но уплывает куда-то в своих рассуждениях и ощущение слишком быстро рассеивается, чтобы за него зацепиться. Да и весь он выглядит непривычно спокойно, хотя какое-то время будто о чем-то думал, – А ты чего тут? У тебя же сегодня выходной. Наверное, тот факт, что он помнит расписание его группы, вполне вписывается в их общение, но удивление, с которым на него каждый раз, в любое время и в любом корпусе натыкается Арсений, будто тот факт, что Шаст все-таки поступил, звучит безумнее нечеловеческого происхождения человеческого вида, заставляет усомниться в равнозначности их вовлеченности. Тем не менее, Шаст не вечный и периодически выбирает быть счастливым, а не адекватным. — Забрал свои конспекты у господ хуепинающих, отнес Сереже досохшие макеты и вот, нашел тебя, получается, – кивает Арсений важно, будто отчитывается за неразобранную почту графа, когда сам таковым является. На последнем пункте Антон мартовским который орет сам на себя и совершает какие-то немыслимые кульбиты внутренних органов, но внешне просто хмыкает и чешет свой любимый правый, но уже слегка стершийся бок, – Заодно хотел узнать, во сколько примерно ты сегодня будешь дома. — Э-э, не знаю? Наверное, ахуй от никогда не звучавшего, но в его голове очевидно двусмысленного вопроса слишком явно отражается на лице, поэтому Арсений спешит обозначить причину. — Я просто собирался красить декорации для постановки, не хотелось бы, чтобы ты этим дышал в процессе. — А-а... – пол такой интересный. И вообще, кто придумал эти двойные донья³, – Четыре пары сегодня, с Позом поболтаю, помогу Иде и минимум часам к восьми буду, – Арсений важно кивает, будто они условились не обмениваться активированными атомными бомбами хотя таковые имеются⁴, разворачивается и своей привычной мягкой поступью исчезает на лестнице. Антон, знающий детали и обстоятельства нахождения его в театральном кружке в силу своего не закрывающегося рта – то бишь, врожденного обаяния, начинает что-то об Арсении подозревать. Еще бы не оказаться дураком, но это третьестепенный пункт его приоритетов.