Сибирская язва

Томск, комната Дазая, поздний вечер. Февраль 1947 года. Чуя не спал уже третьи сутки, и это начинало сказываться даже на его железной выдержке. Он сидел на подоконнике в своей комнате — на другом конце коридора, в двадцать седьмой, которую ему выделили после того, как он предъявил документы «геолога из Хоккайдо, командированного для изучения сибирских рудных месторождений». Документы были безупречными. Их делали лучшие специалисты в Токио, те, кто работал на разведку задолго до того, как Чуя впервые взял в руки нож. Печати, подписи, рекомендательные письма — всё выглядело так, будто Чуя Накахара действительно существовал, учился в университете, публиковал статьи и ездил в экспедиции. Но Чуя Накахара был фантомом, как и десятки других имён, которые он носил за последние пять лет. Настоящего Чую знали только трое: его куратор в Токио, начальник разведывательного управления и полковник Кэндо — тот самый человек, которого Чуя должен был найти и уничтожить. Он достал из внутреннего кармана бушлата потрёпанную фотографию. На ней был мужчина лет сорока пяти, с острыми чертами лица и внимательными глазами. Полковник медицинской службы Кэндо Хироси, специалист по особо опасным инфекциям, один из ключевых фигур в программе бактериологического оружия. В сорок пятом, когда стало ясно, что Япония проигрывает войну, Кэндо исчез. Вместе с ним исчезли три чемодана документов, несколько ампул с экспериментальными штаммами и крупная сумма денег в золоте. Сначала думали, что он погиб при бомбардировке Токио. Но через год появились сведения, что Кэндо жив и скрывается в Сибири, под именем Сергея Петрова, работает врачом в заброшенном лепрозории где-то между Томском и Колымой. Чуя получил задание два месяца назад. «Ликвидировать предателя. Изъять документы. Уничтожить образцы. Работать тихо. Никакой огласки. Если вас поймают — мы вас не знаем». Стандартный инструктаж, который Чуя слышал уже шесть раз. Шесть заданий. Шесть имён. Шесть могил, о которых никто никогда не узнает. Он не любил эту работу. Не потому, что убивать было тяжело — с этим он справился ещё в девятнадцать, когда первый раз перерезал горло человеку, который продавал военные секреты китайцам. Тяжело было другое: одиночество. Месяцы в чужой стране, под чужим именем, без права рассказать кому-то правду. Ты приезжаешь, знакомишься, улыбаешься, пьёшь чай, а потом уходишь в ночь, и наутро кто-то не просыпается. И ты не можешь сказать ни одному человеку: «Я убил не потому, что я плохой. Я убил, потому что мне приказали». Чуя спрятал фотографию и посмотрел в окно. На пустыре за общежитием ветер гонял позёмку, и в свете луны снег казался серебряным. Он думал о Дазае. О высоком, худом, кашляющем учёном с кудрявыми волосами и грустными карими глазами. Чуя встретил его случайно — или не случайно, Сибирь любит сводить людей, которым суждено пересечься. Он сразу понял, что Дазай не шпион, не предатель, не опасность. Просто несчастный интеллигент, которого страна сплавила в ссылку за правду. Такие, как Дазай, всегда вызывали у Чуи смешанные чувства. С одной стороны — презрение. Ну какой из тебя мужчина, если ты не можешь постоять за себя, если кашляешь, как старик, и боишься спросить лишнего? С другой стороны — что-то похожее на зависть. У Дазая была совесть. У Чуи её не осталось. Или она замерзла где-то в первую сибирскую зиму, когда он сидел в засаде трое суток, ожидая человека, который предал свою страну.

***

На следующий день Чуя проснулся до рассвета, как всегда. Сделал растяжку — привычка, оставшаяся с армейской подготовки, когда каждое утро начиналось с часа физических упражнений, даже если ты спал в окопе под обстрелом. Проверил нож — чёрная рукоять, лезвие из дамасской стали, баланс идеальный. Этот нож был с ним три года, и Чуя доверял ему больше, чем любому человеку. Потом проверил пистолет — маленький, бесшумный, немецкий «Вальтер», который он спрятал в специальном кармане за спиной, под бушлатом. Пистолет был нужен на случай, если нож не сработает. Если предатель будет не один. Если придётся стрелять и уходить через тайгу, оставляя за собой кровавый след. Он надел перчатки, накинул бушлат и вышел в коридор. В двадцать третьей комнате, через три двери от его, спал Дазай. Чуя остановился на секунду, прислушиваясь. Из-за двери доносилось тяжёлое, неровное дыхание с хрипами — Дазай кашлял во сне, и звук был похож на скрип ржавого насоса. «Плохо», — подумал Чуя. Воспаление лёгких в Сибири — это почти смертный приговор. Если не дать антибиотики, Дазай протянет месяц, может, два. А потом ляжет в госпиталь и уже не встанет. Чуя не знал, почему ему не всё равно. Он не должен был переживать за этого человека. Дазай был никем — случайным попутчиком, который через неделю исчезнет из его жизни навсегда. Но Чуя помнил, как поправил одеяло той ночью в Новосибирске. Помнил, как Дазай смотрел на него — без страха, только с усталым любопытством, как смотрят на незнакомца, который может быть кем угодно: другом, врагом, убийцей. Взгляд Дазая не умолял, не требовал, не боялся. Он просто констатировал: «Ты странный. Но мне всё равно. Мне вообще всё равно». В этом было что-то притягательное. И опасное. Чуя отошёл от двери и спустился на первый этаж. В общей кухне уже кто-то был — он услышал звон посуды и запах жареного лука. Вошёл, увидел Виктора, который варил кашу в закопчённом котелке. Проводник Дазая поднял голову, и их взгляды встретились. — Не спится? — спросил Виктор, помешивая кашу. — Не хочется, — ответил Чуя, садясь на лавку у стены. Виктор был неглупым мужиком, это Чуя понял сразу. Такие, как он, прошли лагеря, видели смерть, научились читать людей по глазам, по рукам, по тому, как они дышат. Виктор уже понял, что Чуя не геолог. Но спрашивать не будет. Потому что в Сибири вопросы задают только дураки. А Виктор не был дураком. — Ты зачем к доктору привязался? — спросил Виктор, не глядя на Чую. — Он хороший парень. Больной. Никому не мешает. — Я не привязался. Мы просто встретились. — Врёшь. Чуя усмехнулся. Точно, не дурак. — Может, мне одиноко, — сказал он. — Может, хочется поговорить с человеком на родном языке. — В Томске есть другие японцы, — возразил Виктор. — Пленные, врачи, инженеры. Почему ты не с ними? — Потому что они пленные. А я не пленный. Виктор наконец повернулся и посмотрел Чуе прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, лагерный — такой, от которого хочется опустить глаза. Но Чуя не опустил. Он смотрел в ответ, спокойно, даже лениво, будто речь шла о погоде. — Ты опасный человек, — сказал Виктор. — Я таких помню. Они приходили в барак ночью, забирали кого-то, и наутро того человека не было. Никто не спрашивал, куда он делся. Потому что все боялись. И я боялся. — Он помолчал. — Доктор не боится. Он больной, глупый, но не боится. Ты это заметил? Чуя заметил. Он заметил это в первую ночь, когда сказал Дазаю: «Мы не друзья», а тот даже не вздрогнул. Просто кивнул и продолжил кашлять. — Заметил, — ответил Чуя. — Не тронь его, — сказал Виктор тихо, почти шёпотом. — Он не твой. Он вообще ничей. Такие, как он, не должны умирать в Сибири. Они должны умирать дома, в своих постелях, с книгой в руках. Чуя встал, подошёл к плите, налил себе кружку кипятка. Подул, сделал глоток. Кипяток обжёг горло, и он почувствовал, как тепло растекается по груди. — Я никого не трогаю, — сказал он. — Я просто еду в посёлок. Доктор едет со мной, потому что ему нужна работа. Всё. — В какой посёлок? — В старый лепрозорий. За сопками. Там работают врачи. Доктор хочет посмотреть, как они лечат людей. Виктор замер. Ложка застыла в его руке на полпути к котелку. — Лепрозорий? — переспросил он. — Там же нет нормальных врачей. Там одни ссыльные и бывшие заключённые. И японцы там работают? С чего ты взял? — Слышал, — коротко ответил Чуя. — У меня хороший слух. Он допил кипяток, поставил кружку на стол и вышел из кухни. В коридоре было темно и пахло махоркой. Чуя поднялся на второй этаж, остановился у двери Дазая, прислушался. Хрипы стали громче. Кашель не прекращался, и в нём появился новый звук — влажный, булькающий, как будто в лёгких Дазая что-то закипало. «Ему нужен врач, — подумал Чуя. — Настоящий. С лекарствами. А не шпион, который везёт его в лепрозорий, чтобы прикрыться». Он вдруг почувствовал отвращение к себе. Настоящее, физическое, как тошнота. Он использовал Дазая. С первого дня, с первой фразы «я геолог». Он подошёл к нему в пересыльном пункте не случайно — он узнал, что в Томск едет японский исследователь, и решил, что это идеальная легенда. Учёный открывает двери, куда обычного человека не пустят. Учёный вызывает доверие. Учёный — это пропуск в мир, который Чуя должен был уничтожить. Но теперь, когда он слышал, как Дазай кашляет за дверью, план казался грязным. Не потому, что Дазай был хорошим. А потому, что он был слабым. И Чуя, который всегда презирал слабость, вдруг понял, что презирает себя больше, чем слабого.

***

Он вернулся в свою комнату, сел на кровать и достал фотографию Кэндо. Взглянул на лицо предателя — острые скулы, тонкие губы, внимательные глаза. Кэндо был похож на Дазая. Та же порода — интеллигент, учёный, человек, который слишком много знает и слишком мало умеет защищать себя. Только Кэндо не был слабым. Кэндо убивал людей в лаборатории, ставил опыты на живых, а потом сбежал, прихватив с собой золото и секреты. Кэндо был подонком, каких Чуя уничтожал с лёгкостью и без сожаления. Но Дазай не был подонком. Дазай был просто неудачником, который оказался не в том месте и не в то время. Чуя спрятал фотографию и лёг на спину, глядя в потолок. В голове прокручивалась информация, которую он собрал за последние две недели. Кэндо скрывается в лепрозории уже почти два года. Работает врачом, лечит прокажённых, никто не знает его настоящего имени. У него есть сообщники — двое или трое японцев, которые тоже бежали после войны. Они охраняют документы и ампулы. Лепрозорий находится в ста километрах от Томска, в глухой тайге, куда зимой можно добраться только на санях или на лыжах. Охраны нет, потому что больные проказой никому не нужны — ни советской власти, ни местным жителям, которые обходят лепрозорий за три версты. Убить Кэндо будет легко. Трудно будет выбраться. Потому что после убийства Чуе нужно будет забрать документы, уничтожить ампулы и уйти так, чтобы никто не заподозрил, что здесь был японский шпион. А потом — путь назад, через тайгу, в Томск, оттуда во Владивосток, и домой, в Токио, где его никто не ждёт. Чуя закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Дазая — бледное, с воспалёнными глазами и капелькой крови на губе после приступа кашля. «Что ты делаешь в Сибири, Чуя?» — спросил бы Дазай, если бы знал правду. «Убиваю людей, — ответил бы Чуя. — А ты?». «Лечу, — сказал бы Дазай. — Или пытаюсь. Пока сам не заболел». Ирония. Убийца и врач едут вместе в лепрозорий, где скрывается предатель, который когда-то был коллегой врача. Судьба любила такие шутки.

***

Через два часа Чуя вышел из комнаты и направился к Дазаю. Нужно было обсудить детали поездки — лошади, припасы, маршрут. Он постучал, вошёл без ответа. Дазай сидел за столом, писал в дневнике. Увидев Чую, он не удивился — просто отложил ручку и кивнул. — Доброе утро, — сказал Дазай. Голос был хриплым, почти беззвучным. — Утро уже не доброе, — ответил Чуя, садясь на табурет. — Оно позднее. Ты ел? — Не хочется. — Врёшь. Тебе просто лень готовить. Чуя достал из кармана свёрток — кусок чёрного хлеба и сало, которые купил на базаре. Положил на стол перед Дазаем. — Ешь. Завтра выезжаем. Силы понадобятся. Дазай посмотрел на хлеб, потом на Чую. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Вы заботитесь обо мне, Накахара-сан. Зачем? — Не забочусь. Просто ты сдохнешь в дороге, и мне придётся тебя хоронить. А копать в мёрзлой земле — удовольствие ниже среднего. Дазай слабо улыбнулся. Первый раз Чуя видел его улыбку — невесёлую, вымученную, но всё же улыбку. — Вы странный, — сказал Дазай. — То говорите, что мы не друзья, то приносите еду. То обещаете убить, то поправляете одеяло. Я вас не понимаю. — И не надо, — ответил Чуя. — Меня никто не понимает. Даже я сам. Он встал, подошёл к окну. За стеклом медленно светало — серый рассвет разгонял ночную тьму, и на пустыре стали видны сугробы, чёрные точки кустов и далёкий лес. — Доктор, — сказал Чуя, не оборачиваясь. — А ты когда-нибудь убивал? Дазай молчал так долго, что Чуя подумал — не ответит. Но потом раздался тихий, надтреснутый голос: — В лаборатории. Мы ставили опыты на животных. А потом — на людях. Я не убивал своими руками. Но я держал шприц, когда они вводили яд. Я считал пульс, когда они умирали. Я записывал время смерти в журнал. — Пауза. — Так что да. Убивал. Не так, как вы. Но убивал. Чуя медленно повернулся. Дазай сидел, опустив голову, и его кудрявые волосы падали на лицо, скрывая глаза. Он казался маленьким и старым, хотя ему было всего двадцать два. — И как ты с этим живёшь? — спросил Чуя. — Никак. Я просто живу. Кашляю. Пишу дневник. Еду в Сибирь. — Дазай поднял голову, и в его глазах Чуя увидел то, что не видел ни у кого — пустоту. Не страх, не боль, не раскаяние. Просто пустоту. — Вы знаете, Накахара-сан, иногда мне кажется, что меня уже нет. Что я умер в той лаборатории, а здесь — просто тень, которая движется по инерции. Чуя подошёл к столу, сел напротив Дазая. Наклонился вперёд, так что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты не тень, — сказал он тихо. — Тени не кашляют. Тени не пишут дневники. Тени не соглашаются ехать в лепрозорий с незнакомцем, который носит нож. — Он помолчал. — Ты живой, Дазай. Какой бы дерьмовой ни была твоя жизнь, ты живой. И пока ты жив, ты можешь что-то изменить. — Например? — Например, не умереть от воспаления лёгких в Сибири. Это уже хорошее начало. Дазай снова улыбнулся — на этот раз чуть теплее. — Вы ужасный психолог, Накахара-сан. — Я не психолог. Я геолог. Я ищу полезные ископаемые. — Врёте, — сказал Дазай. Чуя замер. Слово повисло в воздухе, острое, как лезвие. — Что? — переспросил он. — Вы врёте. Вы не геолог. Я понял это в первый день. — Дазай смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я не знаю, кто вы. Шпион, преступник, беглый солдат. Но вы не геолог. У геологов другие руки. Другие глаза. Другая повадка. Вы военный. Я прав? Чуя не ответил. Он сидел неподвижно, глядя на Дазая, и в голове проносились варианты: убить, пригрозить, уйти, соврать. Но почему-то он не сделал ни одного из этих. Он просто смотрел. — Ты прав, — сказал он наконец. — Я не геолог. — А кто? — Тот, кого тебе лучше не знать. Чуя встал, взял со стола кусок хлеба и сунул его в руку Дазаю. — Ешь. Завтра в пять утра выходим. Опоздаешь — уеду без тебя. Он направился к двери, но на пороге остановился. — Дазай. — Да? — Ты умный. Слишком умный для своего же блага. В Сибири умных убивают первыми. — Знаю, — ответил Дазай. — Но я всё равно буду спрашивать. Пока не узнаю правду. Чуя усмехнулся, покачал головой и вышел. В коридоре он прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Сердце билось ровно, но внутри поднималась волна чего-то, что он не мог назвать. Страх? Нет. Он не боялся разоблачения. Он боялся, что Дазай узнает правду и посмотрит на него так же, как смотрел на лабораторные трупы — с пустотой. «Я не выдержу этого взгляда», — подумал Чуя и сам удивился своей слабости.

***

Он вернулся в свою комнату, сел на кровать и долго смотрел на нож. Чёрная рукоять, лезвие, отражающее тусклый свет лампы. Этим ножом он перережет горло полковнику Кэндо. Может быть, уже завтра. Или послезавтра. А потом он вернётся в Японию, получит новое задание и забудет о Дазае, как забывал о всех, кого встречал на своём пути. Но что-то подсказывало Чуе, что Дазая он не забудет. Что кашель, улыбка и пустые глаза этого человека останутся с ним навсегда, въевшись в память, как шрам на пальце. Чуя спрятал нож, лёг и закрыл глаза. Завтра начиналась охота. И в этой охоте доктор Осаму Дазай был одновременно щитом и заложником — и Чуя ещё не решил, что с этим делать. Он уснул через несколько минут, и ему снился Токио, весна, цветущая сакура и высокий худой человек с кудрявыми волосами, который шёл по улице и не кашлял. Во сне Чуя окликнул его, но тот не обернулся. Просто шёл дальше, в сторону моря, и ветер сдувал с него лепестки, словно снег. «Дазай», — хотел крикнуть Чуя, но не смог. Слова застряли в горле, превратившись в кашель. Он проснулся в холодном поту, сжимая в руке нож. За окном было темно, и где-то в тайге выл волк — или ветер, Чуя не разобрал.

***

Логово зверя. Томск — лепрозорий, дорога. Февраль 1947 года. Они выехали в пять утра, как и обещал Чуя. Мороз был под тридцать, но небо стояло чистое, звёздное, и дорога казалась бесконечной. Сани тянула старая лошадь — рыжая, с белым пятном на лбу, которую Виктор нашёл у знакомого крестьянина. Чуя сидел впереди, правил вожжами, а Дазай лежал на сене, укрытый двумя тулупами, и смотрел на звёзды. Они не говорили. Чуя думал о Кэндо, о документах, о том, как пройти незамеченным. Дазай думал о том, что его лёгкие наполняются слизью, и что он, вероятно, умирает. Но почему-то это не пугало его. Он лежал в санях, слушал скрип полозьев и смотрел на звёзды, и ему казалось, что он уже когда-то был здесь — в другой жизни, в другом теле, которое тоже умирало медленно и безболезненно. — Накахара-сан, — позвал он. — Что? — А вы верите в бога? Чуя хмыкнул. — Нет. — А во что? Чуя помолчал. Лошадь фыркнула, и санки тряхнуло на ухабе. — В приказы, — сказал он наконец. — В них есть смысл. Хотя бы иногда. — А в людей? Чуя обернулся. В темноте его лица не было видно, но Дазай почувствовал, что он смотрит. — В некоторых, — тихо ответил Чуя. — В очень редких. Он отвернулся, и Дазай закрыл глаза. Сани ехали в тайгу, в лепрозорий, в неизвестность. И где-то там, среди больных и умирающих, ждал своего часа человек, который знал правду — о бактериях, о войне, о предательстве. Человек, ради которого Чуя прошёл полмира. Дазай не знал этого. Но скоро узнает. И тогда всё изменится.

***

Тайга встретила их тишиной. Деревья стояли чёрными свечами, укутанные в снег, и только иногда ветер проносился над верхушками, роняя ледяные иглы. Чуя натянул поводья — лошадь остановилась, и в наступившей тишине Дазай услышал, как где-то далеко лают собаки. Или волки. Он не разобрал. — Скоро, — сказал Чуя. — Ещё час, и будем на месте. — Вы были здесь раньше? — спросил Дазай. — Нет. Но я хорошо ориентируюсь по карте. Он достал из-за пазухи потрёпанный лист, посмотрел на него, потом на звёзды. Кивнул, спрятал карту и снова дёрнул вожжи. — Поехали. Сани тронулись, и вскоре впереди показались огни — редкие, жёлтые, похожие на глаза зверя. Лепрозорий. Место, куда ссылали умирать. Место, где скрывался предатель. Место, где Дазай должен был узнать правду о человеке, который вёз его в санях и поправлял одеяло по ночам. Чуя Накахара не знал, что эта поездка изменит их обоих. Что через несколько дней он будет стоять над телом Кэндо, вытирая нож о простыню, и думать о том, как сказать Дазаю правду. Или не говорить. Он не знал. И это, пожалуй, было к лучшему.