Сибирская язва

Тайга, дорога на лепрозорий. Февраль 1947 года. Сани шли медленно, и это бесило Чую больше, чем холод, чем кашель Дазая, чем даже собственные мысли, которые в последние два дня стали какими-то липкими и тревожными. Лошадь, которую он нанял у крестьянина на окраине Томска, оказалась старой и флегматичной — она тянула санки с усилием, будто тащила не двух мужчин и мешок с провизией, а целый вагон с углём. Чуя несколько раз хлестнул её вожжами, но она только фыркала и прибавляла шага на пару минут, после чего снова переходила на утомительную рысь. — Вы её загоните, — сказал Дазай из-под тулупов. Голос его звучал глухо, с хрипотцой, но уже не таким надрывным, как вчера. Утром Чуя заставил его выпить крутой отвар из сосновых иголок с мёдом — рецепт, которому его научил старый охотник в Забайкалье. Дазай морщился, но пил, и сейчас, кажется, дышал чуть легче. — Лучше она, чем мы, — ответил Чуя, не оборачиваясь. — Если она сдохнет, мы будем тащить сани на себе. А ты весишь, как мешок с костями. — Я вешу нормально. — Для покойника — да. Дазай не обиделся. За три дня, проведённых рядом с Чуей, он научился не реагировать на грубости. Они были как снег в Сибири — постоянные, неизбежные, и единственный способ выжить — просто не замечать. Но под этой грубой корой иногда проступало что-то другое. Например, утром, когда Чуя вливал в него отвар, его пальцы на секунду задержались на запястье Дазая — проверял пульс. Жест был быстрым, почти незаметным, но Дазай почувствовал тепло даже через два слоя одежды. Он лежал в санях, глядя в небо, и думал о том, что за последние дни сказал этому человеку больше, чем кому-либо за последние годы. Про лабораторию, про опыты, про страх и пустоту. Чуя слушал, не перебивая, и только иногда задавал вопросы — короткие, точные, как уколы скальпелем. «Какой яд? Сколько времени? Ты плакал?». Дазай не плакал. Он вообще разучился плакать после той первой ночи в Киото, когда понял, что его диплом врача стоит не больше, чем клочок туалетной бумаги.

***

Дорога вилась между соснами, и снег по бокам лежал такими сугробами, что Дазай, если вытягивал шею, видел только белые стены и чёрные стволы. Воздух был прозрачным до звона, и каждый звук — скрип полозьев, хруст снега под копытами, редкое карканье вороны — разносился на километры, а потом замирал в тишине, как удар колокола. Чуя сидел неподвижно, правил вожжами, и его рыжие волосы выбивались из-под шапки, горели на солнце — слабом, февральском, которое почти не грело, но слепило глаза. — Накахара-сан, — позвал Дазай. — Мм? — Вы всегда такой молчаливый? Чуя хмыкнул. — Ты бы предпочёл, чтобы я пел песни? — Я бы предпочёл, чтобы вы иногда отвечали на мои вопросы. — Твои вопросы — это путь в никуда. Я уже говорил. — И всё же. Чуя дёрнул вожжи, останавливая лошадь. Обернулся. Солнце светило ему в спину, и лицо казалось тёмным, только глаза блестели — голубые, почти белые, как лёд на замёрзшей реке. — Хорошо, — сказал он. — Один вопрос. Один ответ. Потом ты заткнёшься до вечера. Идёт? — Идёт. — Спрашивай. Дазай приподнялся на локтях, сбросив тулуп с плеча. Холод сразу впился в шею, но он не обратил внимания. Он смотрел на Чую и думал: какой вопрос задать? Самый важный? Самый опасный? Тот, ответ на который изменит всё? — Почему вы не носите перчатки? — спросил он. Чуя моргнул. На его лице мелькнуло что-то, похожее на удивление — или разочарование. Он ожидал другого вопроса. Про войну, про убийства, про документы. А этот — глупый, бытовой, почти детский. — Потому что я не мёрзну, — ответил он. — Это невозможно. — Для тебя — возможно. Для меня — нет. Чуя развернулся обратно, дёрнул вожжи, и лошадь пошла дальше, тяжело перебирая ногами в глубоком снегу. Дазай снова лёг, натянул тулуп до подбородка и закрыл глаза. Ответ был не ответом. Как и всё, что говорил Чуя. Он уходил от правды, как волк уходит от капкана — крадучись, оставляя за собой сбитые следы.

***

К вечеру они добрались до маленькой деревни, обозначенной на карте как «Берёзовка». Четыре дома, баня, колодец и покосившаяся часовня — вот и всё, что осталось от когда-то более крупного поселения. Чуя остановил сани у крайнего дома, постучал в дверь. Вышла женщина в платке, старая, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Посмотрела на Чую, потом на Дазая, потом на лошадь и сказала что-то на русском, чего Чуя не понял. Он показал ей деньги — несколько советских рублей, которые обменял ещё в Новосибирске. Женщина кивнула и махнула рукой в сторону сарая. — Лошадь поставишь там, — перевёл Чуя. — Нам — в дом. Плата — пять рублей за ночь. Дазай выбрался из саней и едва не упал — ноги затекли, и он чувствовал их как чужие, тяжёлые, налитые свинцом. Чуя подхватил его под локоть, дёрнул к себе. — Иди, — сказал он. — Не разваливайся раньше времени. В доме было тепло. Пахло хлебом, кислой капустой и чем-то сладким — сушёными травами, висевшими пучками под потолком. Хозяйка поставила на стол чугунок со щами и краюху чёрного хлеба, потом молча ушла в другую комнату, оставив их одних. Дазай сел на лавку, положил руки на стол, и только тогда понял, как сильно устал. Кашель вернулся — глухой, лающий, с металлическим привкусом во рту. Он сжал губы, стараясь сдержаться, но Чуя уже смотрел на него. — Всё плохо? — спросил Чуя, наливая щи в глиняную миску. — Нормально. — Врёшь. — Вы постоянно говорите, что я вру. — Дазай взял ложку, но есть не стал. Просто смотрел на пар, поднимающийся над миской. — Иногда я говорю правду. Просто вы не верите. — Правду я узнаю по глазам. У тебя глаза закрыты. Дазай поднял голову. Их взгляды встретились — карие и голубые, усталые и настороженные, больные и здоровые. — Сейчас я говорю правду, — сказал Дазай. — Мне страшно. Чуя отставил миску. — Чего? — Всего. Холода. Дороги. Того, что мы найдём в лепрозории. Вас. — Он помолчал. — Себя. Я не знаю, что я здесь делаю. Я должен был сидеть в Томске, изучать пробы, писать отчёты. А вместо этого я еду в тайгу с человеком, которого знаю четыре дня. Это безумие. Чуя молчал. Он сидел, положив руки на стол, и смотрел на свои пальцы — длинные, жилистые, со шрамом на безымянном. Дазай заметил, что ногти у Чуи обломаны недавно — на одном даже осталась чёрная полоска засохшей крови. — Безумие, — повторил Чуя. — Возможно. Но ты сам согласился. Я не заставлял. — Нет, — согласился Дазай. — Не заставляли. Но я всё равно чувствую, что попал в ловушку. Не вашу. Чью-то другую. Может быть, свою собственную. Он взял ложку и начал есть. Щи были кислыми, жирными, с большими кусками капусты, и Дазай вдруг почувствовал голод — настоящий, животный, который не испытывал уже много дней. Он ел быстро, не жуя, и Чуя смотрел на него с чем-то, похожим на удовлетворение. — Хорошо, — сказал Чуя. — Ешь. Силы нужны. — Вы уже говорили. — Повторю, если нужно. Ты не слушаешь. Они ели молча, и только ложки стучали о глиняные миски, да за окном выл ветер, нагоняя снег на стёкла. Дазай чувствовал, как тепло разливается по телу, и кашель отступает — не уходит, но затихает, прячется где-то в глубине лёгких, ожидая своего часа. Он знал, что это временное облегчение. Что завтра, когда они снова выедут в тайгу, холод сожмёт его горло ледяной рукой, и он будет кашлять так, что из лёгких пойдёт кровь. Но сейчас, в этом маленьком доме, пахнущем хлебом и травами, ему было почти хорошо. После ужина Чуя вышел проверить лошадь. Дазай остался один, сидел у стола, смотрел на огонь в печи и думал. О Токио, о лаборатории, о людях, которых он видел в последние минуты их жизни. Один мужчина — крестьянин из Окинавы — перед смертью попросил воды. Дазай дал ему воды, хотя знал, что через минуту тот умрёт. Зачем? Зачем поить человека, который уже не чувствует вкуса? Он не знал. Просто не мог отказать. Дверь скрипнула, и вошёл Чуя, стряхивая снег с бушлата. Он сел рядом, молчал, глядя в огонь. Профиль у него был острым, почти хищным, но в отсветах пламени лицо смягчалось, становилось моложе. Дазай вдруг подумал, что Чуя, наверное, был красивым мальчиком. До того, как война и убийства сделали его таким. — Накахара-сан, — сказал Дазай. — Мм? — Расскажите что-нибудь о себе. Правду. Один раз. Чуя не повернул головы. Молчал так долго, что Дазай уже решил — не ответит. Но потом Чуя заговорил, и голос его был тихим, почти незнакомым. — Мне было пятнадцать, когда началась война. Я хотел стать лётчиком. Мечтал о небе. А стал тем, кем стал. — Он замолчал, потом добавил: — У меня была девушка. В Токио. Она погибла при бомбёжке в сорок пятом. Я не успел попрощаться. Даже письма не отправил. — Как её звали? — Не важно. Её больше нет. Чуя повернулся, и Дазай увидел его глаза — не холодные, не острые, а просто усталые. Такие же, как у него самого. — Всё, — сказал Чуя. — Один раз я сказал правду. Больше не проси. Он встал, бросил в печь полено, потом отошёл к окну и долго стоял, глядя в темноту. Дазай хотел что-то сказать — извиниться, спросить ещё, промолчать, — но не нашёл слов. Он просто сидел и смотрел на рыжую спину, на напряжённые плечи, на руки, сжатые в кулаки. И думал о том, что этот человек — шпион или убийца или кто там он на самом деле — такой же потерянный, как и он сам. Просто лучше прячет свою боль.

***

Ночью Дазай проснулся от того, что замерз. Печь почти погасла, и в доме было холодно, как в могиле. Он сел, нашарил в темноте тулуп, накинул на плечи. Рядом, на другой лавке, спал Чуя — без одеяла, в одном бушлате, подложив под голову вещмешок. Даже во сне он выглядел напряжённым, готовым к бою. Одна рука лежала под бушлатом — наверное, на ноже. Дазай встал, подошёл к печи, нашёл несколько поленьев и бросил их внутрь. Огонь вспыхнул, осветил комнату красным, и на стенах заплясали тени. Он постоял у печи, грея руки, потом вернулся на лавку, но не лёг. Сидел, смотрел на Чую и думал о том, что завтра они приедут в лепрозорий. Что там, возможно, он найдёт ответы на свои вопросы. Или не найдёт. Или найдёт такие, которые лучше было бы не знать. Он вспомнил свой дневник, оставленный в Томске, и вдруг пожалел, что не взял его с собой. Писать было негде, но мысль о том, что его записи остались в пустой комнате, вызывала странную тревогу. Будто он оставил часть себя там, в общежитии, и теперь эта часть могла быть прочитана кем угодно — Виктором, русскими властями, кем-то, кто ищет слабые места. «Ты слишком много думаешь», — сказал бы Чуя. И был бы прав. Дазай вздохнул, лёг и закрыл глаза. Сон не шёл, но он лежал неподвижно, слушая, как дышит Чуя — ровно, глубоко, почти бесшумно. Человек, который не мёрзнет. Человек, который спит с ножом под рукой. Человек, у которого была девушка в Токио, погибшая при бомбёжке. «Я не знаю, кто ты, Чуя Накахара, — подумал Дазай. — Но мне кажется, я начинаю понимать. И это страшно». Он уснул под утро, и ему ничего не снилось.

***

Утром Чуя разбудил его раньше, чем обычно. Дазай открыл глаза и увидел, что Чуя уже одет, уже запряг лошадь, уже сидит на лавке с кружкой горячего чая в руках. — Вставай, — сказал Чуя. — Через два часа будем на месте. — Сколько времени? — Шесть утра. Выезжаем через десять минут. Дазай сел, потёр лицо. Голова была тяжёлой, в висках стучало, но кашель почти прошёл — только лёгкое першение в горле. Чуя сунул ему кружку с чаем, и Дазай сделал глоток. Горький, с запахом дыма — наверное, заварили вчерашней водой. — Вы сегодня какой-то другой, — сказал Дазай, глядя на Чую. — Какой? — Более... спокойный. Или наоборот — напряжённый. Не пойму. Чуя усмехнулся. — Ты не поймёшь, потому что не умеешь читать людей. Всё время пытаешься найти то, чего нет. — А что есть? — Дорога. Холод. Лепрозорий. — Чуя встал, надел шапку. — И работа. У меня работа, у тебя работа. Всё остальное — слова. Они вышли на улицу. Мороз ударил в лицо, и Дазай зажмурился — снег блестел так ярко, что глаза слезились. Лошадь стояла у крыльца, пофыркивая, и пар валил из её ноздрей густыми клубами. Чуя помог Дазаю забраться в сани, укрыл тулупами, потом сел впереди, дёрнул вожжи. — Пошли, — сказал он. Сани тронулись, и деревня осталась позади — четыре дома, баня, колодец, часовня. Дазай обернулся, посмотрел на уходящие вдаль следы, и ему показалось, что они никогда не вернутся обратно. Что эта дорога — в один конец. Что лепрозорий станет их общей могилой, или общей тайной, или чем-то, о чём нельзя говорить вслух.

***

Дорога становилась всё хуже. Сначала это была просто просёлочная дорога, потом — едва заметная колея, потом — снежная целина, где лошадь проваливалась по брюхо, и Чуе приходилось идти рядом, подбадривая её голосом и изредка — лёгким ударом вожжей. Дазай предложил помочь, но Чуя только отмахнулся. — Сиди, — сказал он. — Ты мне нужен живым. — Для чего? — Для того, чтобы нести твои пробирки. Или для того, чтобы прикрыть спину. Не знаю. Пригодишься. Дазай замолчал. Фраза «прикрыть спину» заставила его сердце биться чаще. О чём говорит Чуя? Кого они должны бояться в лепрозории? Больных проказой? Или кого-то другого? — Накахара-сан, — сказал он. — Что мы будем делать в лепрозории? Правду. Чуя не обернулся, но Дазай заметил, как напряглись его плечи. — Правду? — переспросил Чуя. — Ты хочешь правду? — Да. — Правда в том, что я ищу одного человека. Японца. Он скрывается в лепрозории под чужим именем. Я должен с ним поговорить. — Поговорить? — Дазай не поверил своим ушам. — Вы приехали за тысячи километров, чтобы поговорить? — Да. Поговорить. А потом — решить. Чуя сказал это так спокойно, так буднично, будто речь шла не о человеческой жизни, а о погоде. Дазай почувствовал, как холод поднимается откуда-то из живота, леденит грудь, сжимает горло. — Вы убьёте его, — сказал Дазай. Это был не вопрос. Это было утверждение. Чуя не ответил. — Вы убьёте его, — повторил Дазай громче. — Вы поэтому здесь. Вы не геолог. Вы не ищете полезные ископаемые. Вы — убийца. Наёмный убийца. Или шпион. Или и то, и другое. Я прав? Чуя резко дёрнул вожжи. Лошадь остановилась, недовольно всхрапнув. Он обернулся, и Дазай увидел его лицо — бледное, злое, с глазами, которые метали молнии. — Ты прав, — сказал Чуя. — Я шпион. Я послан убить предателя. Человека, который работал на японскую армию, а потом сбежал с секретами и деньгами. Он заслужил смерть. Не потому, что я так решил. А потому, что так решили те, кто надо мной. — А вы? — спросил Дазай. — Вы что решили? Чуя молчал. Ветер трепал его рыжие волосы, и снег бил в лицо, но он не отводил взгляда. — Я решил, — сказал он наконец, — что приказы не обсуждают. Я солдат. Я делаю свою работу. А ты — делай свою. Не лезь в мою. — Вы использовали меня, — сказал Дазай. — С самого начала. Вы знали, что я врач, и вы использовали меня как прикрытие. Чтобы войти в лепрозорий. Чтобы никто не задавал вопросов. — Да, — сказал Чуя без тени сожаления. — Использовал. И что? Ты хотел бы, чтобы я пришёл туда один? Без документов, без легенды? Меня бы убили на входе, или задержали, или отправили в лагерь. А с тобой я — коллега, сопровождающий, друг. Никто не тронет. — Друг, — горько повторил Дазай. — Вы сказали в первый день: «Мы не друзья». Это была единственная правда, которую вы сказали с самого начала. Чуя отвернулся. Дёрнул вожжи, и сани снова покатились по снегу, скрипя полозьями.

***

Они ехали молча. Дазай смотрел на спину Чуи и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, тяжёлое, похожее на гнев. Но гнева не было. Была обида. Была боль. Было чувство, что его обманули самым жестоким образом — не тогда, когда соврали, а тогда, когда заставили поверить. А он поверил. Он поверил, что этот рыжий человек с голубыми глазами просто попутчик, такой же потерянный, как он сам. Он поверил, что в его заботе есть что-то настоящее. А оказалось — всё ложь. И чай, и хлеб, и разговоры о смерти, и даже поправленное одеяло — всё это было частью плана. Или нет? Дазай не знал. Он не мог знать. Потому что Чуя был закрытой книгой, которую невозможно прочитать, даже если вырвешь все страницы. — Накахара-сан, — сказал Дазай. — Что? — Тот человек, которого вы ищете. Предатель. Кто он? Чуя помолчал, потом ответил: — Полковник Кэндо. Врач. Он работал над бактериологическим оружием. Его опыты убили сотни людей. Потом он сбежал, прихватив документы и образцы. Теперь он живёт здесь, лечит прокажённых, и думает, что спрятался. Но от меня не спрячешься. — А если он не захочет умирать? — спросил Дазай. — Если он будет защищаться? — Тогда умрут оба, — сказал Чуя. — Или один. Но я сделаю, что должен. Дазай закрыл глаза. Он думал о Кэндо — о человеке, который когда-то стоял у лабораторного стола, как и он сам. Который держал шприц и считал пульс. Который записывал время смерти в журнал. Чем этот Кэндо отличался от него, Дазая? Только тем, что сбежал. А Дазай остался. Но разве это делало его лучше? — Вы возьмёте меня с собой? — спросил Дазай. — Что? — Чуя обернулся, удивлённый. — Когда пойдёте убивать Кэндо. Вы возьмёте меня с собой? Чуя смотрел на него долго, изучающе, будто видел впервые. — Зачем? — спросил он. — Я хочу посмотреть ему в глаза. Предателю. Или тому, кого называют предателем. — Дазай помолчал. — Может быть, я увижу в нём себя. Чуя ничего не сказал. Он отвернулся и дёрнул вожжи, и сани поехали быстрее, будто он хотел поскорее закончить этот разговор. Но Дазай знал, что Чуя запомнил его слова. И что, возможно, он согласится. Потому что в глубине души этот рыжий убийца был таким же одиноким, как и он сам. И иногда одиночество просит компанию — даже если эта компания — больной учёный, который кашляет кровью и боится собственной тени.

***

В полдень они увидели лепрозорий. Сначала это были просто чёрные точки на белом горизонте — несколько зданий, окружённых забором. Потом — крыши, трубы, дым, поднимающийся в небо. Потом — люди, маленькие фигурки, которые двигались между домами, как муравьи. Дазай смотрел и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он боялся. Не проказы — он знал, что она не передаётся так легко, как думают крестьяне. Он боялся того, что внутри. Кэндо. Чуи. Себя. Чуя остановил сани у ворот. На столбе висела табличка с выцветшими буквами: «Специализированный лепрозорий № 7. Вход посторонним воспрещён». За воротами стоял мужчина в ватнике, с винтовкой за спиной — охранник, пьяный или просто сонный, судя по тому, как он щурился на солнце. — Стой, — сказал охранник по-русски. — Кто такие? Чуя достал бумаги — свои и Дазая. Протянул охраннику. — Японские специалисты. Медицинская программа. Нам нужно осмотреть больных. Охранник долго читал, водил пальцем по строчкам, потом пожал плечами и махнул рукой. — Проходите. Только без глупостей. И чтобы к вечеру убрались. — Хорошо, — сказал Чуя. Он дёрнул вожжи, и сани въехали на территорию лепрозория. Дазай оглянулся. За воротами оставался мир — холодный, жестокий, но знакомый. Впереди была неизвестность. И человек, которого звали полковник Кэндо. И человек, которого звали Чуя Накахара, убийца, шпион и, возможно, единственный друг, которого Дазай встретил в Сибири. «Друг», — подумал Дазай. — «Какое странное слово для человека, который собирается убить другого у меня на глазах». Он глубоко вздохнул, и холодный воздух обжёг лёгкие. Кашель поднялся из груди, но Дазай подавил его. Не сейчас. Не здесь. Здесь он должен быть сильным. Потому что Чуя смотрит. Потому что Кэндо смотрит. Потому что сам лепрозорий смотрит на него сотнями глаз больных, которые ждут чуда от японского врача. Чуда не будет. Будет только смерть. Но Дазай почему-то не хотел поворачивать обратно. Он хотел увидеть финал. Даже если этот финал станет его собственным.