Сибирская язва

Специализированный лепрозорий № 7, территория. Февраль 1947 года. Лепрозорий встречал запахами, которые Дазай узнавал, как старых знакомых, — карболка, йод, гниющие ткани и что-то ещё, сладковатое, приторное, что невозможно забыть, если однажды вдохнул. Этот запах был в лаборатории в Киото. Он был в полевых госпиталях, куда Дазая отправляли на стажировку. Он был везде, где люди умирали медленно и без надежды на спасение. Дазай думал, что привык к нему. Но сейчас, когда сани въехали в ворота и запах ударил в нос, смешанный с морозной свежестью, его затошнило. Он прижал рукав шинели к лицу и задышал через ткань. Рядом Чуя сидел неподвижно, только ноздри его чуть расширились — он тоже почувствовал, но не подал виду. Лошадь фыркнула и замотала головой, будто ей тоже не нравилось то, что она чуяла. — Животные чувствуют смерть, — сказал Чуя, натягивая поводья. — Они умнее нас. Убегают, пока могут. — Мы не можем, — ответил Дазай, опуская руку. — Мы приехали. — Ты приехал, — поправил Чуя. — Я вернулся.

***

Территория лепрозория была похожа на маленькую деревню, обнесённую колючей проволокой. Пять или шесть деревянных бараков, два кирпичных здания — одно побольше, с крестом на крыше, бывшая церковь, переделанная под амбулаторию, другое поменьше, с заколоченными окнами, наверное, склад или морг. Между домами тянулись едва заметные тропинки, протоптанные в снегу больными — кто-то хромал, кто-то шёл, опираясь на палку, кто-то сидел на крыльце, глядя в одну точку. Лица у всех были одинаковые — серые, опухшие, безразличные. Никто не обратил внимания на сани, никто не подошёл, не спросил. Живые мертвецы, подумал Дазай. Люди, которых общество уже похоронило, но тела ещё отказывались подчиняться. Чуя остановил сани у амбулатории, спрыгнул на снег и помог Дазаю выбраться. Ноги Дазая подкосились — он слишком долго лежал, мышцы затекли, и он чувствовал себя столетним стариком. Чуя поддержал его за локоть, но сразу отпустил, когда Дазай выпрямился. — Держись, — сказал Чуя. — Мы здесь не для того, чтобы жалеть себя. — А для чего мы здесь? — спросил Дазай, хотя уже знал ответ. Чуя не ответил. Он достал из саней вещмешок, закинул на плечо и направился к дверям амбулатории. Дазай пошёл следом, стараясь ступать твёрже, чем чувствовал себя.

***

Внутри было темно и тесно. Коридор, выкрашенный зелёной краской, которая облупилась и свисала лохмотьями, вёл в приёмный покой — небольшую комнату с деревянной стойкой, за которой сидела женщина в белом халате, застиранном до синевы. Она подняла голову, и Дазай увидел её лицо — молодое, лет тридцати, но с глазами старухи, глубокими и пустыми. — Вы кто? — спросила она по-русски, с сильным акцентом, похожим на украинский. Чуя протянул бумаги. Женщина взяла их, прочитала, потом посмотрела на Дазая, потом снова на Чую. — Японцы, — сказала она. — Редкие гости. У нас уже есть японцы. Доктор Сергей. Он тоже из Японии. Вы его знаете? Дазай почувствовал, как Чуя напрягся рядом. Совсем чуть-чуть — едва заметное движение плеч, лёгкое изменение дыхания. Но Дазай заметил. Он теперь замечал всё, что касалось Чуи. — Нет, — ответил Чуя ровным голосом. — Мы из Томска. Научная программа. Нам нужно осмотреть больных, взять пробы. Доктор Сергей может нам помочь? Женщина пожала плечами. — Может. Он сейчас в третьем бараке. Или в лаборатории. Я позову. Она встала, вышла из-за стойки и скрылась в коридоре. Дазай и Чуя остались одни. Дазай прислонился к стене — голова кружилась, и в ушах шумело, как в пустой ракушке. — Ты бледный, — сказал Чуя. — Сядь. — Я в порядке. — Сядь, я сказал. Чуя толкнул его к стулу, стоявшему у стены. Дазай сел, не сопротивляясь. Чуя остался стоять, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь, за которой исчезла женщина. — Доктор Сергей, — тихо повторил он. — Как банально. — Это он? — спросил Дазай. — Тот, кого вы ищете? — Увидим.

***

Они ждали недолго. Минут через пять в приёмной появился мужчина — высокий, худой, с седеющими волосами и острыми чертами лица. На нём был белый халат, такой же застиранный, как у женщины, но он сидел на нём аккуратно, с иголочки. Под халатом угадывалась военная выправка — прямая спина, развёрнутые плечи, голова, посаженная высоко. Человек, который привык командовать, но теперь вынужден подчиняться обстоятельствам. Дазай сразу узнал его. Не потому, что видел раньше — просто Чуя показывал фотографию, когда они ехали в санях, и лицо Кэндо врезалось в память. Острые скулы, тонкие губы, внимательные глаза — всё совпадало. Только на фотографии он был моложе лет на десять, а здесь, в этом халате, среди запаха карболки и смерти, он выглядел как тень самого себя. — Здравствуйте, — сказал Кэндо по-японски. Чисто, без акцента, будто никогда не покидал Токио. — Меня зовут Сергей Петров. Я главный врач этого учреждения. Чем могу помочь? Чуя сделал шаг вперёд. Дазай видел, как его правая рука опустилась к поясу, туда, где под бушлатом был спрятан нож. Но Чуя не вытащил его. Просто стоял, смотрел на Кэндо, и в его глазах не было ничего — ни ненависти, ни злости, ни даже узнавания. — Я Чуя Накахара, — представился он. — Геолог. А это Осаму Дазай, врач. Мы из Томска, по программе изучения инфекционных заболеваний в вечномёрзлых почвах. Нам сказали, что у вас есть больные, которые могут быть интересны для исследования. Кэндо кивнул. Его взгляд скользнул по Чуе, задержался на Дазае, потом вернулся к Чуе. — Интересно, — сказал он. — Обычно к нам не приезжают добровольцы. Люди боятся проказы. — Мы не боимся, — ответил Чуя. — Мы учёные. — Учёные, — повторил Кэндо с лёгкой усмешкой. — Я тоже когда-то был учёным. В другой жизни. Дазай почувствовал, как его сердце пропустило удар. «В другой жизни». Кэндо говорил о Японии. О том, кем он был раньше. О лабораториях и экспериментах. Но он не знал, что Чуя понимает. Не знал, что Чуя пришёл не за пробами. — Доктор Петров, — сказал Дазай, вставая со стула. Он говорил по-русски, потому что хотел, чтобы Кэндо понял: он не японец здесь, не соотечественник, а просто коллега. — Мы хотели бы осмотреть ваших пациентов. Особенно тех, у кого язвенные формы. Нам нужны биопсии тканей для анализа. Кэндо посмотрел на него внимательно, долго. Потом кивнул. — Хорошо. Я покажу вам больных. Но предупреждаю — некоторые из них не очень... контактны. Проказа меняет не только тело. Она меняет душу. — Душа — это не моя специальность, — сказал Дазай. — Я занимаюсь телом. Кэндо усмехнулся снова — на этот раз теплее. — Вы циник, доктор Дазай. Мне это нравится. Он развернулся и пошёл к выходу, жестом приглашая следовать за ним. Чуя посмотрел на Дазая, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на предупреждение. «Будь осторожен». Или «не лезь не в своё дело». Дазай не понял, но кивнул. Они вышли на улицу, и мороз снова сжал лёгкие ледяными клещами. Кэндо шёл быстро, уверенно, как человек, который знает каждую тропинку, каждую выбоину. Чуя держался чуть позади, правая рука — у пояса. Дазай плёлся последним, стараясь не отставать, но кашель снова вернулся, и он с трудом подавлял приступы, зажимая рот рукавом. — Вы больны? — спросил Кэндо, не оборачиваясь. — Бронхит, — ответил Дазай. — В Сибири бронхит — это смертный приговор. Вы лечитесь? — Как могу. Кэндо остановился, повернулся. Вблизи его лицо было изрезано морщинами, глубже, чем позволял возраст. Глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели устало, но цепко. — Заходите ко мне в лабораторию после осмотра. У меня есть антибиотики. Не много, но на курс хватит. — Он посмотрел на Чую. — Вам тоже, если нужно. — Мне не нужно, — сказал Чуя. — Я здоров. — Все так говорят, — ответил Кэндо. — А потом умирают.

***

Первый барак был самым старым, с прогнившими стенами и окнами, заклеенными бумагой вместо стёкол. Внутри пахло не просто болезнью — пахло безнадёжностью. Дазай вошёл и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Койки стояли в два ряда, железные, с тонкими матрасами, на которых лежали люди. Мужчины и женщины, старые и молодые — Дазай увидел лицо мальчика лет двенадцати, с отсутствующим носом, и отвернулся. Он видел такое в Киото. Но там это были эксперименты. Здесь — жизнь. — Вот наши пациенты, — сказал Кэндо, проходя между койками. — Сорок три человека. Двадцать из них — в терминальной стадии. Остальные — медленно умирают. Мы даём им обезболивающие, кормим, меняем повязки. Это всё, что мы можем. — Нет хирургии? — спросил Дазай. — Нет инструментов. Нет анестезии. Нет смысла. — Кэндо остановился у койки, где лежал мужчина с перевязанным лицом. — Ампутации мы делаем, когда гангрена идёт выше колена. Тогда есть шанс. Иногда. Чуя шёл позади, молчал, оглядывал бараки быстрым, внимательным взглядом. Дазай знал, что он не ищет больных. Он ищет выходы. Запасные двери. Углы, где можно спрятать тело или оружие. — Доктор Сергей, — сказал Дазай, останавливаясь у койки с женщиной, у которой не было пальцев на руках. — Вы давно здесь работаете? — Два года, — ответил Кэндо. — Приехал после войны. Думал, здесь будет безопасно. — Он усмехнулся. — Ошибся. В Сибири нигде не безопасно. — А от чего вы бежали? — спросил Чуя. Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Кэндо медленно повернулся, посмотрел на Чую долгим, изучающим взглядом. — От войны, — сказал он. — Как и все. — Не все бегут в Сибирь. — А куда ещё бежать? В Америку? Там не нужны бывшие японские военные врачи. В Европе — тоже. А здесь... здесь нужны все. Даже такие, как я. «Даже такие, как я», — повторил про себя Дазай. Он вдруг понял, что Кэндо не считает себя предателем. Он считает себя беженцем. Человеком, который спасал свою жизнь, потому что другого выбора не было. Или он просто убедил себя в этом? Дазай не знал.

***

Осмотр занял около двух часов. Дазай взял пробы у пятерых пациентов — аккуратно, стерильным инструментом, который Чуя достал из вещмешка. Кэндо помогал, подавал банки, подписывал этикетки. Руки у него были твёрдыми, уверенными — руки хирурга, который делал тысячи операций. Но Дазай заметил, как дрогнули его пальцы, когда он передавал банку Чуе. Не от страха. От узнавания. Кэндо понял, кто такой Чуя. Или не понял, но почувствовал. Такие вещи не скроешь — напряжение, которое возникает между охотником и жертвой, даже если жертва ещё не знает, что за ней пришли. Когда осмотр закончился, Кэндо пригласил их в лабораторию — маленькую комнату в бывшей церкви, где стояли микроскопы, колбы и банки с реактивами. Здесь было чище, теплее, и пахло спиртом, а не гнилью. Кэндо достал из шкафа ампулы с пенициллином — драгоценный груз, который он, наверное, прятал для особых случаев. — Три укола в день, — сказал он, протягивая ампулы Дазаю. — Через неделю кашель пройдёт. Если не пройдёт — значит, у вас не бронхит. — А что? — спросил Дазай. — Туберкулёз. Но я думаю, бронхит. Вы молоды. Организм справится. Дазай взял ампулы. Пальцы его дрожали — не от холода, от слабости. Кэндо заметил, но ничего не сказал. — Спасибо, — сказал Дазай. — Не за что. — Кэндо посмотрел на Чую. — Вы тоже хотите что-то спросить, доктор Накахара? Или вы просто сопровождающий? Чуя стоял у двери, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как замёрзшая река. — Я просто сопровождающий, — сказал он. — Геолог. Мне не нужны антибиотики. Мне нужна дорога обратно в Томск. — Дорога найдётся, — ответил Кэндо. — Завтра утром уходит обоз. Можете присоединиться. — Мы останемся на ночь? — спросил Дазай, глядя на Чую. — Останемся, — сказал Чуя. — Я хочу посмотреть на вашу работу, доктор Сергей. На то, как вы лечите людей. Это интересно для отчёта. Кэндо кивнул, но его глаза сузились. Он не поверил. Он слишком долго прожил в тени, чтобы верить в случайности. — Хорошо, — сказал он. — Я покажу. А вы пока отдохните. Я распоряжусь, чтобы вам выделили комнату в административном корпусе. Он вышел, и дверь за ним закрылась с мягким стуком.

***

Дазай и Чуя остались одни в лаборатории. Дазай сел на табурет, положил ампулы на стол. Чуя подошёл к окну, выглянул — на улице никого не было, только снег падал редкими, ленивыми хлопьями. — Это он, — сказал Чуя. — Я уверен. — Я тоже, — ответил Дазай. — Но он не похож на предателя. Он похож на усталого человека. — Предатели всегда выглядят как усталые люди. Это их маскировка. — А вы? — спросил Дазай. — Вы тоже носите маскировку? Чуя повернулся. В полумраке лаборатории его глаза казались чёрными, только голубизна пробивалась в зрачках, как лёд под снегом. — Я ношу маску, — сказал он. — Но не для того, чтобы обманывать других. А чтобы не смотреть на себя в зеркало. Дазай хотел спросить, что он видит в зеркале, когда снимает маску. Но не спросил. Потому что боялся ответа.

***

Комната, которую им выделили, была маленькой, с двумя кроватями, застеленными серыми одеялами, и окном, выходящим во двор. Стены не красили много лет — бумага обоев отходила лохмотьями, и на ней кто-то написал углём стихи на русском. Дазай не понял ни слова, но почувствовал ритм — грустный, тягучий, похожий на похоронный марш. Чуя бросил вещмешок на пол, сел на кровать, достал нож и начал точить его о ремень. Металл звенел тонко, противно, и Дазай попросил: — Можете не сейчас? — Не могу, — ответил Чуя. — Он должен быть острым. — Для чего? Чуя поднял голову. В его взгляде не было жестокости — только усталость. — Ты знаешь для чего. Не притворяйся. Дазай отвернулся, лёг на кровать, уставился в потолок. Там тоже были стихи — углём, нацарапанные неровными буквами. «Прощай, немытая Россия», — прочитал он. Это были стихи Лермонтова? Или кого-то другого? Он не помнил. — Накахара-сан, — сказал он. — Мм? — Когда вы убьёте его... что вы будете чувствовать? Чуя замер. Нож застыл в его руке, блеснул лезвием в свете лампы. — Ничего, — сказал он. — Я не чувствую ничего уже много лет. — Это правда? Чуя не ответил. Он снова начал точить нож, и звон металла заполнил комнату, как крик.

***

Вечером Кэндо пригласил их на ужин — в столовую для персонала, где пахло капустным супом и чёрным хлебом. За столом сидели ещё двое — медсестра, которую они видели утром, и мужчина в очках, с бородой, похожей на куст. Кэндо представил их: Нина, фельдшер, и Михаил, санитар. Оба посмотрели на японцев с любопытством, но без враждебности. — Редкие гости, — сказал Михаил, наливая себе суп. — У нас уже год не было иностранцев. — Мы не иностранцы, — сказал Чуя. — Мы коллеги. — Коллеги, — повторил Михаил и усмехнулся. — В Сибири все коллеги. Потому что выжить можно только вместе. Ужинали молча. Кэндо сидел напротив Дазая и время от времени бросал на него короткие взгляды. Дазай чувствовал их, как уколы — быстрые, почти незаметные, но болезненные. Что он ищет во мне? — думал Дазай. — Союзника? Врага? Заложника? После ужина Кэндо предложил показать лабораторию — настоящую, с микроскопами и реактивами, которые он привёз с собой из Японии. Дазай согласился, Чуя пошёл с ними. Лаборатория находилась в подвале церкви, и там было холодно, как в склепе. Кэндо зажёг керосиновую лампу, и в её свете блеснули колбы, пробирки, штативы. Дазай увидел микроскоп — старый, немецкий, но ещё рабочий — и подошёл к нему. — Вы продолжали исследования? — спросил он. — Немного, — ответил Кэндо. — Но без материалов. Только то, что могу найти здесь. — А что вы ищете? Кэндо помолчал, потом сказал: — Лекарство. От проказы. Я знаю, что это звучит глупо. Что проказа неизлечима. Но я видел случаи ремиссии. Спонтанной. И я хочу понять, почему. — Вы верите в чудо? — спросил Чуя. Его голос звучал ровно, но Дазай почувствовал в нём насмешку. — Я верю в науку, — ответил Кэндо. — А наука иногда творит чудеса. Он подошёл к шкафу, достал банку с мутной жидкостью, поставил на стол. — Вот, смотрите. Я выделил экстракт из коры сибирской лиственницы. Он подавляет рост бактерий in vitro. Если найду финансирование, может быть, смогу провести клинические испытания. — Финансирование? — переспросил Чуя. — Откуда? Кэндо посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его мелькнуло что-то, похожее на страх — быстро, как тень. — Найду, — сказал он. — Всегда можно найти. Дазай понял. Золото. Кэндо привёз с собой золото — то самое, которое он украл, когда бежал. И теперь он жил на него, покупал реактивы, платил персоналу, прятался. Золото было его тюрьмой и его свободой одновременно. Чуя тоже понял. Дазай видел, как его пальцы сжались в кулак, и снова разжались.

***

Они вернулись в комнату поздно. Дазай лёг, не раздеваясь, укрылся одеялом и смотрел в потолок. Чуя сидел на своей кровати, сжимая в руке нож. — Ты понял? — спросил он. — Про золото? — Да. Оно здесь. Где-то в этой церкви. Или в его комнате. Я найду. — А потом? — Потом — дело. Дазай закрыл глаза. Он хотел спать, но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Кэндо — усталое, морщинистое, с глазами, которые видели слишком много смерти. И лицо Чуи — молодое, злое, с глазами, которые видели не меньше. «Они одинаковые, — подумал Дазай. — Оба убийцы. Только один убивал в лаборатории, а другой — с ножом. И я между ними. Слишком слабый, чтобы остановить. Слишком трусливый, чтобы уйти». Он повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и заплакал. Тихо, беззвучно, чтобы Чуя не услышал. Слёзы были горячими, и они обжигали щёки, как капли расплавленного металла.

***

Ночью Чуя встал. Дазай не спал и услышал, как он надел сапоги, накинул бушлат и вышел в коридор. Шаги затихли за дверью. Дазай ждал, считая удары сердца. Сто. Двести. Пятьсот. Чуя не вернулся через час. Не вернулся через два. Дазай лежал в темноте, слушал, как завывает ветер за окном, и думал о том, что, возможно, прямо сейчас Чуя стоит над телом Кэндо, вытирая нож о простыню. Он не знал, что Чуя просто сидел в пустой лаборатории, глядя на банку с экстрактом лиственницы, и не мог заставить себя подняться на второй этаж, где спал предатель. «Я убью его завтра», — сказал себе Чуя. — «Завтра. Обязательно». Но он знал, что завтра он скажет то же самое. Потому что впервые в жизни его рука не поднималась на человека, который смотрел на него без страха. Который лечил прокажённых и искал лекарство. Который был так похож на Дазая — такого же потерянного, такого же никчёмного, такого же живого. Чуя вернулся в комнату под утро. Дазай притворился спящим. Они оба притворялись, и это было единственное, что их связывало.