Сибирская язва

Специализированный лепрозорий № 7, административный корпус. Февраль 1947 года. День тянулся медленно, как патока в мороз, — липкий, тягучий, наполненный ожиданием, которое Дазай не мог объяснить даже самому себе. Он проснулся поздно, когда солнце уже стояло высоко над крышами бараков, и первое, что увидел, — пустую кровать Чуи. Одеяло было смято, но не сброшено — Чуя уходил аккуратно, будто боялся разбудить. Или будто хотел, чтобы его уход остался незамеченным. На тумбочке лежала записка — несколько слов, написанных твёрдым, угловатым почерком: «Я в лаборатории. Не ищи меня. Ешь, что дают». Дазай смял бумажку и сунул в карман. Горло саднило меньше — вчерашние ампулы пенициллина, которые Кэндо дал с такой странной щедростью, начали действовать, или просто организм взял передышку перед новой атакой. Он сел на кровати, посидел минуту, собираясь с мыслями, потом встал, натянул сапоги и вышел в коридор.

***

Административный корпус был тихим и пустым. Дазай прошёл мимо закрытых дверей, спустился на первый этаж, вышел на крыльцо. Мороз ударил в лицо, но не так сильно, как вчера, — солнце пригревало, и снег на крышах начинал подтаивать, повисая сосульками, острыми, как клыки. Дазай посмотрел на бараки, на амбулаторию, на бывшую церковь, где находилась лаборатория, и почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Чуя был там. Чуя был рядом с Кэндо. Чуя, который пришёл убивать, но до сих пор не убил. «Почему ты ждёшь?» — хотел спросить Дазай, но не мог. Потому что Чуя не ответил бы. Или ответил бы, и этот ответ оказался бы страшнее молчания. Он пошёл в столовую, где пахло кашей и перегоревшим маслом. За столом сидела медсестра Нина — та самая, с глазами старухи, — и пила чай из гранёного стакана. Увидев Дазая, она кивнула и подвинула стул. — Садитесь, доктор. Завтрак остывает, но есть можно. — Спасибо, — сказал Дазай по-русски. Русский давался ему тяжело, но он старался. В Сибири без русского нельзя. Или можно, но тогда ты навсегда останешься чужим. Нина налила ему чаю — чёрного, крепкого, с запахом дыма. Поставила перед ним миску с пшённой кашей, в которой плавали кусочки сала. Дазай посмотрел на еду, почувствовал голод и начал есть. Каша была пресной, горячей, и она согревала изнутри, как грелка. — Ваш друг уже завтракал, — сказала Нина. — Приходил рано, почти на рассвете. Спросил, где лаборатория, и ушёл. Доктор Сергей был там, работал. — Они вдвоём? — Да. Доктор Сергей показывал ему свои препараты. Ваш друг очень интересовался. Спрашивал про бактерии, про споры, про то, как долго они живут в земле. — Нина помолчала, отпила чай. — Странный вопрос для геолога. Дазай поднял голову. Нина смотрела на него спокойно, без намёка, но в её глазах читалось понимание. Она знала. Или догадывалась. В этом месте, где люди умирали годами, они научились читать друг друга, как раскрытые книги. — Мой друг — странный человек, — сказал Дазай. — Он всегда задаёт странные вопросы. — У нас все странные, — ответила Нина. — Это место делает людей странными. Или странные люди находят это место. Я не знаю, что первично. Она встала, убрала посуду и вышла, оставив Дазая одного. Он сидел, смотрел на пустой стакан и думал о том, что Нина, возможно, единственный человек в этом лепрозории, который видит правду. Или хотя бы её часть.

***

Он нашёл Чую в лаборатории через час. Дверь была приоткрыта, и Дазай заглянул внутрь, не стучась. Чуя стоял у стола, на котором были разложены пробирки, колбы и какие-то бумаги — старые, пожелтевшие, с японскими иероглифами. Кэндо сидел в углу на табурете, курил, и дым поднимался к потолку, смешиваясь с запахом спирта и формальдегида. Увидев Дазая, Чуя повернулся. Лицо его было спокойным, почти безмятежным, но Дазай заметил, как напряжены его плечи — так бывает, когда человек долго сидит в одной позе, готовый к прыжку. — Доктор, — сказал Чуя. — Ты вовремя. Мы как раз говорили о спорах сибирской язвы. Доктор Сергей утверждает, что они могут жить в вечной мерзлоте тысячи лет. — Это правда, — сказал Дазай, входя. — Я сам изучал этот вопрос. Бациллы сохраняют жизнеспособность даже после сотен лет замораживания. Кэндо кивнул, затянулся, выпустил дым. — Вы умный человек, доктор Дазай. Жаль, что мы встретились здесь. В другом месте мы могли бы работать вместе. — В каком другом месте? — спросил Чуя. Голос его был ровным, но в нём прозвучало что-то, похожее на вызов. Кэндо посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся — горько, без радости. — В Токио, например. Или в Киото. Или в любом месте, где нет снега и прокажённых. Но я выбрал это место. Или оно выбрало меня. Не важно. Он встал, потушил сигарету о подошву ботинка и направился к выходу. — Сегодня вечером я готовлю ужин. Приходите оба. Поговорим по-человечески. — Он остановился в дверях, обернулся. — Долго ли, коротко ли, а вечер в хорошей компании — это то, что мы заслужили. Дверь закрылась. Дазай и Чуя остались вдвоём в лаборатории, среди колб и пробирок, и тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. — Он знает, — сказал Дазай. — Что знает? — спросил Чуя, не глядя на него. — Кто вы. Зачем вы здесь. Чуя покачал головой. — Не знает. Чувствует, но не знает. Если бы знал, он бы уже сбежал. Или напал первым. — А он не нападёт? — Нет. Он учёный. Он будет ждать. Разговаривать. Надеяться, что я ошибаюсь. — Чуя взял со стола одну из пробирок, поднёс к свету. — Они все такие. Думают, что правда лечит. А правда убивает. Всегда убивает. Дазай подошёл ближе. В пробирке была мутная жидкость — экстракт лиственницы, о котором говорил Кэндо. — Вы убьёте его сегодня? — спросил он. Чуя поставил пробирку на место. — Сегодня вечером. После ужина. — Почему после? — Потому что я хочу, чтобы он поел. — Чуя повернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление. — Глупо, да? Убийца кормит свою жертву перед смертью. Как в старых самурайских историях. — В старых историях самурай не убивал того, с кем ел. — Значит, я плохой самурай, — сказал Чуя и вышел из лаборатории, оставив Дазая одного среди пробирок и запаха смерти.

***

Вечер наступил быстро — зимний день в Сибири умирал рано, оставляя после себя только синеву, которая давила на глаза, и холод, который пробирался под одежду, даже если ты сидел у печки. Дазай вернулся в комнату, умылся ледяной водой из рукомойника, причесал кудрявые волосы пальцами — они свалялись и висели сосульками, но делать с этим ничего было нельзя. Он посмотрел на себя в маленькое мутное зеркало, висевшее на стене, и не узнал отражения. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы в трещинах. В двадцать два года он выглядел на сорок. Сибирь старила быстрее времени. Чуя вошёл без стука, как всегда. Он переоделся — вместо бушлата на нём был чёрный свитер, водолазка, плотно облегающая шею и плечи. Волосы он зачесал назад, и лицо стало открытым, почти беззащитным. Почти. Дазай заметил, что нож по-прежнему за поясом, под свитером. — Вы выглядите... иначе, — сказал Дазай. — Я выгляжу так, как должен выглядеть человек, идущий на ужин, — ответил Чуя. — А ты — как человек, который идёт на собственную казнь. Расслабься. Тебя не убьют. — А вас? Чуя усмехнулся. — Меня нельзя убить. Я уже мёртвый. Они вышли в коридор и направились к лестнице. Внутри Дазая всё дрожало — не от холода, от предчувствия. Он знал, что этот вечер станет последним для кого-то из них. Для Кэндо. Для Чуи. Может быть, для него самого. И ничего не мог сделать, чтобы это остановить.

***

Кэндо жил в небольшой комнате на втором этаже административного корпуса — одной из тех, что выходили окнами во двор. Когда Дазай и Чуя вошли, они увидели накрытый стол: скатерть, правда, была старой и в пятнах, но посуда — чистой, и даже стояли две свечи в жестяных подсвечниках. Пахло жареным мясом, луком и ещё чем-то сладким — может быть, пирогом. — Проходите, — сказал Кэндо, жестом приглашая их к столу. — Я не ждал гостей, но что есть, то есть. На столе стояла кастрюля с тушёной картошкой, миска с солёными огурцами, хлеб, сало и бутылка самогона — мутного, с запахом сивухи. Кэндо разлил самогон по стаканам, поднял свой. — За встречу, — сказал он. — Хорошую или плохую, но встречу. Чуя взял стакан, но пить не стал. Просто держал в руке, глядя на прозрачную жидкость. Дазай выпил залпом — самогон обжёг горло, и он закашлялся, но не сильно. Кэндо посмотрел на него с сочувствием. — Не привыкли, доктор? В Японии пьют саке. Это другой напиток. — В Японии я не пил вообще, — ответил Дазай. — Я начал в Сибири. — Правильно, — сказал Кэндо. — В Сибири без самогона не выжить. Он и лечит, и греет, и правду говорит. — Он посмотрел на Чую. — Вы не пьёте, доктор Накахара? — Я пью, когда есть повод, — ответил Чуя. — Сегодня повода нет. — А когда он будет? Чуя поставил стакан на стол, не отпив. — Завтра. Или никогда. Кэндо усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Он понял. Или сделал вид, что понял. Дазай сидел между ними, чувствуя себя как натянутая струна, которая вот-вот лопнет.

***

Они ели молча. Кэндо накладывал картошку, подкладывал хлеб, наливал чай — вёл себя как радушный хозяин, который хочет, чтобы гости остались довольны. Но Дазай видел, как дрожат его руки, когда он передаёт тарелку Чуе. Как его взгляд задерживается на пояснице Чуи, там, где под свитером скрыт нож. Кэндо знал. Он знал с самого начала. И всё равно пригласил их на ужин. Зачем? Чтобы выиграть время? Чтобы попрощаться? Чтобы доказать себе, что он не боится? — Доктор Сергей, — сказал Дазай, чтобы нарушить тишину. — Расскажите о ваших исследованиях. О том экстракте. Вы действительно верите, что он может помочь? Кэндо отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой. — Я верю в то, что вижу под микроскопом. Экстракт подавляет рост бактерий. Это факт. Но факт — это ещё не лекарство. Нужны клинические испытания. Нужны деньги. Нужно время. — Он помолчал. — А времени у меня нет. — Почему? — спросил Чуя. Кэндо посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что все мы здесь временные. Вы — тоже. Рано или поздно Сибирь забирает всех. — Вы боитесь смерти? — спросил Чуя. Вопрос повис в воздухе, как лезвие гильотины. Дазай перестал дышать. Кэндо медленно взял стакан, отпил глоток, поставил обратно. — Я видел смерть каждый день в течение десяти лет. В лаборатории, в операционной, на поле боя. Я перестал бояться её в тот момент, когда понял, что она не имеет значения. Важно только то, что ты оставляешь после себя. — Он посмотрел на свои руки — хирурга, убийцы, врача. — Я оставил после себя только трупы. И, может быть, этот экстракт. Который никому не нужен. — А золото? — спросил Чуя. Тишина стала вязкой, как смола. Кэндо замер, его лицо побелело, только глаза остались чёрными, горящими. — Откуда вы знаете про золото? — спросил он тихо. — Я много чего знаю, — ответил Чуя. — Я знаю, кто вы на самом деле. Я знаю, зачем вы здесь. Я знаю, что вы сбежали, прихватив документы и образцы. Я знаю, что вы предали свою страну. Кэндо медленно встал. Его руки дрожали, но голос был твёрдым. — Кто вы? — Вы знаете кто, — сказал Чуя, тоже вставая. — Вы поняли это в первый день. Дазай сидел, вжавшись в стул, и смотрел, как два человека стоят друг напротив друга — один с ножом за поясом, другой — без оружия, но с такой же готовностью к смерти. — Я не предавал, — сказал Кэндо. — Я спасал свою жизнь. Это разные вещи. — Для страны — нет, — ответил Чуя. — Для страны предатель всегда предатель. Неважно, спасал он жизнь или продавал секреты. — А для вас? — спросил Кэндо. — Для вас лично? Чуя молчал. Он смотрел на Кэндо, и в его глазах не было ненависти. Была только усталость — бесконечная, как сибирская тайга. — Для меня... — начал он и замолчал. Не закончил. Кэндо опустился на стул, будто ноги подкосились. Он закрыл лицо руками и замер. Дазай видел, как его плечи трясутся — беззвучно, но сильно. Он плакал. Полковник Кэндо, предатель, убийца, учёный — плакал за столом, уставленным недоеденной едой. — Я не хотел, — сказал он глухо, из-под рук. — Я не хотел, чтобы они умирали. Я просто выполнял приказы. Как и вы. Как и все. — Приказы не оправдывают, — сказал Чуя. — Я знаю это лучше, чем кто-либо. Он сел обратно на стул, взял стакан с самогоном и выпил его залпом, не поморщившись. Дазай смотрел на них обоих и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не вера — что-то другое, более хрупкое. Надежда на то, что в мире есть чёрное и белое, добро и зло, правые и виноватые. Здесь, в этом лепрозории, за столом с самогоном и солёными огурцами, не было ни правых, ни виноватых. Были только люди. Уставшие, сломанные, напуганные. И один из них умрёт сегодня.

***

Ужин закончился тихо. Кэндо встал, собрал посуду, унёс на кухню. Вернулся, сел, закурил. — Вы убьёте меня сегодня? — спросил он у Чуи, глядя в стену. — Сегодня, — ответил Чуя. — Или завтра. Но я убью. Это моя работа. — А если я отдам вам золото? Документы? Образцы? — Я возьму их. И всё равно убью. Приказ не обсуждается. Кэндо кивнул, будто ожидал этого ответа. — Можно мне время? До утра? Чуя посмотрел на него долгим взглядом. — До утра, — сказал он. — Но не пытайтесь бежать. Я найду. Всегда нахожу. Кэндо встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмное небо. — Я не буду бежать. Мне некуда. — Он обернулся, посмотрел на Дазая. — А вы, доктор? Вы знали? Дазай покачал головой. — Я узнал только в дороге. — И вы не остановили? — Я не могу остановить. Я всего лишь врач. Кэндо усмехнулся — в третий раз за вечер, но теперь в его усмешке не было ничего, кроме горечи. — Врач, — повторил он. — Мы все врачи. И все убийцы. Разница только в том, что одни лечат, а другие — нет. А вы, доктор? Кто вы? Дазай не ответил. Он не знал ответа.

***

Они вышли от Кэндо в полночь. Снег перестал падать, и небо было чёрным, без единой звезды. Чуя шёл впереди, не оглядываясь, Дазай плёлся сзади, чувствуя, как холод сжимает лёгкие. — Вы дали ему время до утра, — сказал Дазай. — Зачем? Чуя остановился, повернулся. — Чтобы он попрощался. — С кем? — С собой. С жизнью. С теми, кого он убил. — Чуя помолчал. — Я всегда даю время. Это единственное, что я могу дать. Они вернулись в комнату. Чуя скинул свитер, сел на кровать, достал нож. В свете лампы лезвие блестело, и Дазай смотрел на него, как заворожённый. — Вы боитесь? — спросил Дазай. — Чего? — Что он сбежит? — Он не сбежит. — Чуя провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту. — Он устал. Такие, как он, не бегут. Они ждут. — А вы? — Я тоже жду. — Чуя поднял голову. — Только не смерти. Жду, когда всё это кончится. Когда я смогу вернуться домой и забыть. — Вы не забудете. — Знаю. — Чуя спрятал нож под подушку. — Но надежда умирает последней. Даже у убийц. Дазай лёг, укрылся одеялом. Сон не шёл, но он закрыл глаза и слушал, как дышит Чуя — ровно, спокойно, будто завтрашний день был таким же, как все остальные. Будто он не собирался убивать человека, который час назад кормил его ужином и плакал за столом. «Ужин с убийцей», — подумал Дазай. — «И я был за одним столом с ними обоими. И я ничего не сделал». Он повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и попытался не думать о завтрашнем утре. Не думать о Кэндо, который, возможно, сейчас пишет письмо, или молится, или просто сидит в темноте, глядя в одну точку. Не думать о Чуе, который завтра перережет горло человеку, а потом поправит одеяло на Дазае, потому что ему холодно. Но мысли не слушались. Они лезли в голову, как черви в гниющее мясо, и Дазай лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждал рассвета.

***

Рассвет пришёл серым и тоскливым. Дазай не сомкнул глаз, и когда Чуя встал, он увидел, что тот тоже не спал. Тени под глазами стали глубже, лицо — бледнее, но руки были твёрдыми, когда он достал нож из-под подушки. — Ты не должен идти, — сказал Чуя, глядя на Дазая. — Я пойду, — ответил Дазай. — Я обещал. — Это не твоя война. — Это моя совесть. — Дазай сел, натянул сапоги. — Если я не увижу, как это происходит, я буду думать, что мог остановить. А так — буду знать, что не мог. Чуя посмотрел на него долго, потом кивнул. — Идём.

***

Они нашли Кэндо в лаборатории. Он сидел за столом, перед ним лежали бумаги — дневники, письма, отчёты. Увидев Чую, он не испугался. Только спросил: — Вы дадите мне минуту? — Да, — сказал Чуя. — Одну. Кэндо взял ручку, написал что-то на последнем листе, потом встал и повернулся к ним лицом. — Я готов, — сказал он. Чуя вытащил нож. Дазай смотрел, как лезвие блестит в утреннем свете, как пальцы Чуи сжимают рукоять. Кэндо закрыл глаза. И в этот момент Дазай понял, что не может смотреть. Он отвернулся, прижал ладони к ушам, но звук всё равно услышал — короткий, влажный, как удар по мокрому дереву. А потом тишина. Тишина, которая длилась вечность. Чуя вытер нож о простыню, спрятал за пояс. Подошёл к Дазаю, тронул за плечо. — Всё, — сказал он. — Всё кончено. Дазай открыл глаза. Кэндо лежал на полу, лицом вниз, и кровь растекалась по доскам тёмной, почти чёрной лужей. Дазай смотрел на неё и не мог отвести взгляд. — Вы обещали, — сказал он. — Вы обещали, что я увижу. — Ты увидел, — ответил Чуя. — Теперь идём. Нужно забрать документы и золото. У нас мало времени. Дазай кивнул, но не двинулся с места. Он стоял и смотрел на тело человека, который лечил прокажённых и искал лекарство. Который дал ему антибиотики. Который плакал за столом. И которого убили за то, что он когда-то делал в другой жизни. «Мы все врачи, — вспомнил Дазай слова Кэндо. — И все убийцы». Он повернулся и вышел из лаборатории, не оглядываясь. Потому что если бы он оглянулся, он бы не смог уйти. А уйти нужно было. Потому что Чуя ждал. И потому что Сибирь не прощает слабости.