Сибирская язва

Специализированный лепрозорий № 7, лаборатория и прилегающая территория. Раннее утро, февраль 1947 года. Тишина после удара была такой плотной, что Дазай слышал, как кровь шумит в ушах. Этот звук — тягучий, пульсирующий, похожий на далёкий прибой — заполнил всё пространство, вытеснив и запах смерти, и холод, и даже сам свет, который пробивался сквозь замерзшие окна лаборатории. Дазай стоял спиной к телу, но всё равно видел его — внутренним зрением, которое оказалось страшнее настоящих глаз. Он видел, как Кэндо упал. Как его пальцы судорожно сжались в последний раз, царапая доски пола. Как кровь вытекала из разрезанного горла — не фонтаном, как в дешёвых романах, а медленно, густо, будто тёмный сироп. Чуя не произнёс ни слова. Он действовал быстро, как человек, который делал это сотни раз, — наклонился над телом, обыскал карманы, снял с пояса связку ключей. Потом подошёл к старому железному шкафу, стоявшему в углу лаборатории, и начал перебирать ключи, вставляя их в замок один за другим. Третий подошёл. Замок щёлкнул, и дверца открылась с протяжным скрипом, похожим на стон. Дазай не оборачивался. Он смотрел в окно, на серое утро, которое никак не могло наступить до конца — небо висело где-то между ночью и днём, и снег под ним казался пеплом. — Доктор, — голос Чуи прозвучал глухо, из-за спины. — Ты должен помочь мне собрать документы. — Я не могу, — ответил Дазай. Губы не слушались, и слова выходили какими-то ватными, невнятными. — Можешь. Ты врач. Ты видел трупы. — Я видел трупы в лаборатории. На столе. Под наркозом. Они не смотрели на меня открытыми глазами. Чуя замолчал. Дазай услышал, как он выпрямился, как его ботинки скрипнули по полу, приближаясь. Потом сильная рука легла на плечо — не грубо, но твёрдо, заставляя повернуться. — Посмотри на меня, — сказал Чуя. Дазай поднял глаза. Чуя стоял перед ним — бледный, с тёмными кругами под глазами, с капелькой крови на скуле, которую он не заметил или не захотел вытирать. В его взгляде не было жестокости. Только усталость — такая глубокая, что она, казалось, шла из самого нутра, из костей, из той части души, которая уже давно умерла. — Ты хотел увидеть, — сказал Чуя. — Ты увидел. Теперь помоги. Или уйди. Не стой столбом. Дазай сглотнул. Горло саднило, но кашель, странным образом, отступил — будто испугался того, что происходило здесь, в этой комнате, пропахшей формалином и смертью. — Что нужно делать? — спросил он. — Собрать все бумаги. Все дневники. Всё, где есть японские иероглифы. Положить в мешок. — Чуя кивнул на вещмешок, лежащий на столе. — Быстро. У нас час, может, два, пока кто-нибудь не придёт. — А тело? — Тело останется здесь. Пусть думают, что умер сам. Инфаркт, инсульт — не важно. В лепрозориях люди умирают каждый день. Никто не будет проверять. Чуя вернулся к шкафу и начал вытаскивать папки, связки бумаг, какие-то ампулы в специальных контейнерах. Всё это он складывал на стол, сортируя быстро, почти не глядя — профессиональная привычка, въевшаяся в пальцы. Дазай подошёл к столу, взял первую папку, открыл. Иероглифы прыгали перед глазами, но он заставил себя читать. Отчёты об экспериментах. Списки подопытных. Даты смерти. Всё то же, что он видел в Киото. Те же цифры, те же медицинские термины, те же холодные формулировки, за которыми стояли живые люди. — Зачем вы это собираете? — спросил Дазай, складывая бумаги в мешок. — Чтобы уничтожить? — Чтобы вернуть в Японию, — ответил Чуя. — Там решат, что с ними делать. Может быть, уничтожат. Может быть, используют. Не моё дело. — А золото? Чуя достал со дна шкафа небольшой кожаный саквояж, щёлкнул замками. Внутри лежали слитки — жёлтые, тускло блестевшие даже в полумраке лаборатории. Дазай никогда не видел столько золота. Оно выглядело тяжёлым, почти неприличным в этом месте, среди пробирок и трупов. — Золото я забираю, — сказал Чуя. — Это не моё. И не твоё. Не смотри так. — Как? — Как на вора. Дазай покачал головой. — Я не смотрю на вас как на вора. Я смотрю на вас как на человека, который только что убил другого человека и теперь пересчитывает его золото. Чуя захлопнул саквояж и повернулся к Дазаю. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль, — быстро, как молния, и исчезло. — Ты прав, — сказал он. — Я убил. И я забираю золото. И я уеду, и ты уедешь, и через месяц ты забудешь моё лицо. А я забуду твоё. Так устроен мир. — Вы не забудете, — сказал Дазай. — Я тоже. Они смотрели друг на друга несколько секунд — долгих, тягучих, как патока. Чуя отвернулся первым. — Собирай бумаги, — бросил он. — Время идёт.

***

Они закончили через сорок минут. Два мешка — один с документами и ампулами, другой с золотом — стояли у двери. Тело Кэндо лежало на полу, и Дазай старался не смотреть в его сторону, но взгляд всё равно возвращался. Кровь уже начала темнеть и сворачиваться, и пятно на досках напоминало карту незнакомой страны — с заливами, полуостровами и необитаемыми островами. — Нужно уходить, — сказал Чуя, закидывая мешки на плечо. — Лошадь готова? — Вы оставили лошадь в конюшне. — Я её вывел. Стоит у ворот. Дазай удивился. Когда Чуя успел вывести лошадь? Он был в лаборатории всё это время, не выходил ни на минуту. Или вышел? Дазай не заметил. События последнего часа смешались в его голове в один сплошной, липкий ком. — Вы обо всём подумали, — сказал он. — Это моя работа, — ответил Чуя. — Думать за всех. Он открыл дверь, выглянул в коридор. Тихо. Ни души. Лепрозорий спал — или делал вид, что спит. В таких местах все делают вид. Это единственный способ выжить. — Идём, — сказал Чуя, и они вышли.

***

Коридор административного корпуса был тёмным и длинным, как тоннель. Дазай шёл за Чуей, стараясь ступать бесшумно, но старые доски скрипели под ногами, и каждый скрип казался выстрелом. Сердце колотилось где-то в горле, и Дазай боялся, что этот стук услышат — медсестра Нина, санитар Михаил, кто-нибудь из больных, у кого сон лёгкий и чуткий, как у зверя. Они прошли мимо столовой, мимо кухни, мимо комнаты, где жила Нина. За дверью было тихо. Чуя шёл быстро, не оглядываясь, и Дазай едва поспевал за ним — слабость навалилась с новой силой, и ноги казались чужими, ватными. — Не отставай, — бросил Чуя через плечо. — Я стараюсь. — Старайся лучше. Они вышли на улицу, и мороз ударил в лицо, обжигая щёки. Небо посветлело, и на востоке занималась заря — бледная, розовая, похожая на первый признак болезни. Снег скрипел под ногами, и Дазай вдруг подумал, что этот звук — единственное, что останется с ним после того, как Чуя уедет. Скрип снега. И тишина. Лошадь стояла у ворот, пофыркивая и перебирая ногами. В санях уже лежали вещи — тулупы, мешки с провизией, которые Чуя, видимо, приготовил заранее. Он забросил в сани мешки с документами и золотом, помог Дазаю забраться, укрыл тулупами. — Сиди, — сказал он. — Я сейчас. И ушёл. Дазай остался один. Он сидел в санях, смотрел на закрытую дверь административного корпуса и ждал. Минута. Две. Пять. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал удары в висках. Где Чуя? Зачем он вернулся? Что он забыл в лепрозории? Дазай хотел вылезти из саней, но не мог — ноги не слушались. Он просто сидел, сжимая в кармане пустой флакон из-под пенициллина, и молился всем богам, в которых не верил. Чуя появился через десять минут. Вышел из корпуса быстрым шагом, на ходу застёгивая бушлат. Лицо его было спокойным, но Дазай заметил, что правый рукав бушлата стал темнее — будто намок. — Вы в крови, — сказал Дазай, когда Чуя сел в сани. — Не моей, — ответил Чуя и дёрнул вожжи. — Пошли. Лошадь рванула с места, и сани покатились к воротам. Дазай обернулся. Лепрозорий оставался позади — серые бараки, чёрные окна, дым, поднимающийся из труб. В одном из окон, на втором этаже, Дазай увидел силуэт — женщина в белом халате. Нина. Она стояла и смотрела им вслед. Дазай поднял руку, но не помахал — просто замер в жесте, как истукан. Нина не ответила. Она смотрела, и в её взгляде не было ничего — ни злобы, ни прощения, ни понимания. Только пустота. Такая же, как в глазах больных проказой. Такая же, как в глазах Дазая, когда он смотрел в зеркало. Сани выехали за ворота, и лепрозорий исчез за поворотом.

***

Дорога назад была другой. Дазай не мог объяснить, чем именно, но чувствовал разницу каждой клеткой тела. Та же тайга, тот же снег, те же сосны, но что-то ушло. Или что-то пришло. Тишина, которая раньше казалась просто отсутствием звуков, теперь стала тяжёлой, почти осязаемой. Она давила на плечи, на грудь, на глаза, и Дазай закрыл веки, чтобы не видеть бесконечную белизну. Чуя не говорил. Он правил лошадью молча, и только иногда его губы шевелились — будто он разговаривал сам с собой, но звука не было. Дазай смотрел на его спину — прямую, напряжённую, — и думал о том, что этот человек только что убил. Не на войне, не в пылу ярости. Хладнокровно, по приказу, как ремесленник, который выполняет заказ. И теперь вёз золото и документы в Японию, чтобы отчитаться перед начальством и получить новое задание. — Накахара-сан, — позвал Дазай. — Мм? — Вы чувствуете что-нибудь? Чуя не обернулся. — Что именно? — Боль. Стыд. Раскаяние. Что-нибудь человеческое. Чуя молчал так долго, что Дазай подумал — не ответит. Но потом рыжий дёрнул вожжи, останавливая лошадь, и повернулся. Глаза его были сухими, но в них горело что-то — не огонь, скорее, холодное пламя, которое не греет, но жжёт. — Я чувствую усталость, — сказал он. — Я чувствую, что хочу домой. Я чувствую, что ненавижу эту страну, этот снег, этих людей. И себя — иногда. Но не тогда, когда делаю свою работу. Потому что работа — это единственное, что у меня есть. — А люди? — спросил Дазай. — Друзья? Любовь? Чуя усмехнулся — коротко, горько. — У шпионов нет друзей. У шпионов есть цели и приказы. Всё остальное — роскошь, которую мы не можем себе позволить. — А я? — спросил Дазай. — Я для вас — цель или прикрытие? Чуя посмотрел на него долгим взглядом. Потом отвернулся и дёрнул вожжи. — Ты — случайность, — сказал он. — Самая странная случайность в моей жизни. Лошадь пошла дальше, и Дазай лёг на сено, глядя в небо. Там, наверху, кружила ворона — чёрная точка на сером фоне. Она каркнула раз, другой, третий, и улетела в сторону леса, растворившись в ветвях. «Случайность», — повторил про себя Дазай. — «Странная случайность». Он закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Кэндо — не мёртвое, а живое, каким оно было час назад, когда он плакал за столом. «Я не хотел, чтобы они умирали», — сказал он. И Дазай поверил. Потому что сам не хотел, чтобы умирали те, в чьи вены он вводил яд. Но они всё равно умирали. И он, как и Кэндо, не мог ничего изменить. — Накахара-сан, — снова позвал Дазай. — Что ещё? — А если бы вы не убили его? Если бы вы сказали, что не нашли? Или что он умер сам? — Меня бы убили, — ответил Чуя. — Или посадили. Или отправили в другое место, ещё хуже. У меня нет выбора. Никогда не было. — А если бы был? Чуя не ответил. Он только сильнее натянул вожжи, и лошадь пошла быстрее, будто он хотел убежать от этого вопроса. Но от себя не убежишь. Дазай знал это лучше, чем кто-либо.

***

Они остановились на ночлег в той же деревне — Берёзовке, четыре дома, баня, колодец, часовня. Та же хозяйка, те же запахи хлеба и капусты, тот же огонь в печи. Но всё было иначе. Дазай сидел за столом, глядя на свои руки, и не мог есть. Чуя ел — механически, без аппетита, просто потому, что нужно было поддерживать силы. — Ты должен поесть, — сказал Чуя. — Не могу. — Можешь. Заставь себя. Дазай взял ложку, зачерпнул щей, поднёс ко рту — и отставил миску. — Я видел, как он умирал, — сказал Дазай. — Я слышал звук. Я никогда не слышал такого звука раньше. — А я слышал сотни раз, — ответил Чуя. — К этому нельзя привыкнуть. Но можно научиться не обращать внимания. — Как? — Забыть, что перед тобой человек. Представить, что это кусок мяса. Мишень. Задача. — А если не получается? Чуя отодвинул свою миску. Посмотрел на огонь в печи. — Тогда ты не сможешь быть убийцей. И это хорошо. Для тебя. Для меня — нет. Я уже не могу быть никем другим. Дазай молчал. Он думал о том, что Чуя, наверное, прав. Что он, Дазай, никогда не сможет убить человека — не потому, что он слишком добрый, а потому, что он слишком хорошо помнит, каково это — держать шприц, когда человек умирает. И шприц, и нож — разница только в расстоянии. И в звуке. — Накахара-сан, — сказал он. — Когда вы вернётесь в Японию, что вы будете делать? — Доложу. Получу новое задание. Уеду. — Куда? — Не знаю. Туда, где нужны такие, как я. — А если не будет заданий? Чуя усмехнулся. — Всегда есть задания. Мир не становится добрее. И люди не становятся честнее. Кто-то всегда должен делать грязную работу. — И вы согласны быть этим «кто-то»? — Я не согласен. Я просто делаю, что приказано. Согласие — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

***

Ночью Дазай проснулся от холода. Печь почти погасла, и в доме было темно и тихо. Он прислушался — Чуя не спал. Сидел на лавке у окна, сжимая в руке нож, и смотрел в темноту. — Вы не спите, — сказал Дазай. — Не могу. — Из-за Кэндо? Чуя покачал головой. — Из-за вас. Дазай сел, натянул одеяло на плечи. — Из-за меня? — Я должен был оставить вас в Томске. Взять другого проводника. Кого-то, кто не задаёт вопросов. — Чуя помолчал. — Но вы были... удобны. Вы были пропуском. А теперь вы — обуза. — Обуза? — Вы знаете, кто я. Вы знаете, что я сделал. Вы — свидетель. А свидетелей... — Чуя не закончил. Дазай почувствовал, как холодок пробежал по спине. — Вы убьёте меня? — спросил он. Чуя повернулся. В темноте его глаз не было видно, только силуэт — низкий, плотный, напряжённый. — Не знаю, — сказал он. — Я не должен был позволить вам узнать. Но вы узнали. И теперь я не знаю, что с вами делать. — Отпустите, — сказал Дазай. — Я никому не скажу. — Все так говорят. — Я не все. Я — тот, кто держал шприц, когда умирали люди. Я — такой же убийца, как вы. Только без ножа. Чуя молчал. Потом спрятал нож за пояс, встал и подошёл к Дазаю. Опустился на корточки, так, чтобы их лица были на одном уровне. — Я не убью вас, — сказал он тихо. — Не потому, что вы хороший. А потому, что вы — единственный человек в Сибири, который смотрел на меня как на человека. Не как на шпиона, не как на убийцу. Как на человека. — Он помолчал. — Этого достаточно. На один раз. Он встал, отошёл к окну и снова сел на лавку. Дазай лёг, укрылся одеялом и долго смотрел на его силуэт, пока снова не провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на обморок.

***

Утром они выехали затемно. Чуя хотел добраться до Томска засветло, и лошадь шла быстро, будто чувствуя, что хозяин торопится. Дазай лежал в санях, укутанный в тулупы, и смотрел на проплывающие мимо сосны. Ему казалось, что он едет не назад, а вперёд — в какое-то новое место, где он никогда не был. Где нет Кэндо, нет лаборатории, нет Чуи. Только снег. И тишина. Они въехали в Томск к вечеру. Город встретил их запахом дыма и голосами — кто-то ругался на улице, кто-то смеялся, кто-то пел пьяным голосом. Жизнь шла своим чередом, не замечая смерти, которая только что произошла в ста километрах отсюда. Чуя остановил сани у общежития. Помог Дазаю выбраться, достал из саней вещмешок. — Всё, — сказал он. — Мы приехали. — Вы уезжаете? — спросил Дазай. — Завтра. Утром. Поездом на Владивосток. — Я провожу вас. — Не надо. — Чуя посмотрел на него долгим взглядом. — Забудьте меня, доктор. Это будет лучше для вас. — Я не смогу. — Сможете. Все могут. Нужно только захотеть. Чуя развернулся и пошёл к дверям общежития, но на пороге остановился. Обернулся. — Дазай. — Да? — Вы спросили вчера, чувствую ли я что-нибудь. — Чуя помолчал. — Я чувствую. Но не то, что вы думаете. Я чувствую усталость. Я чувствую, что хочу лечь и не вставать. Я чувствую, что Сибирь выпила меня до дна. И я чувствую, что вы — единственный человек, которому я сказал правду за последние пять лет. — Он усмехнулся. — Это слишком много для одного дня. Он вошёл в общежитие, и дверь закрылась за ним. Дазай остался стоять на морозе, глядя на закрытую дверь. Снег падал ему на лицо, таял и стекал по щекам, как слёзы. Но он не плакал. Он просто стоял и ждал, когда Чуя выйдет. Но Чуя не вышел. И Дазай понял, что это конец. Не их истории — просто главы. Но он не знал, будет ли следующая.

***

Он вернулся в свою комнату, сел на кровать и долго смотрел в стену. Потом достал дневник, открыл на чистой странице и написал: «Сегодня Чуя Накахара убил человека. Я видел это. Я слышал звук. Я стоял рядом и ничего не сделал. Потому что не мог. Или не хотел. Не знаю. Он уезжает завтра. Я остаюсь. Это справедливо. Убийца уезжает, свидетель остаётся. Только я не свидетель. Я — соучастник. Потому что знал. Потому что помогал. Потому что не остановил. Чуя сказал, что я — единственный человек, которому он сказал правду. Может быть, я тоже сказал ему правду. О шприце. О яде. О смерти. Мы оба убийцы. Просто у него нож, а у меня — диплом. Разница небольшая. Гораздо меньше, чем я думал раньше». Дазай закрыл дневник, спрятал под подушку и лёг. За окном выл ветер, и в его завываниях ему слышался голос Чуи — не слова, просто ритм, похожий на похоронную песню. Он уснул под утро, и ему снилась Сибирь — белая, бесконечная, пустая. И два человека шли по снегу: один высокий, кудрявый, с карими глазами; другой — низкий, рыжий, с ножом за поясом. Они шли рядом, но не касались друг друга. И снег падал на их плечи, и следы их терялись в позёмке, и никто не знал, куда они идут. Даже они сами.