Сибирская язва

Томск, общежитие для иностранных специалистов. Март 1947 года. Месяц после отъезда Чуи превратился для Дазая в бесконечную, тягучую полосу серого цвета — не дней, не ночей, а какого-то промежуточного состояния, в котором время потеряло смысл. Он вставал, пил чай, шёл в лабораторию, изучал пробы замёрзшей земли, возвращался, ложился и смотрел в потолок. Кашель почти прошёл — пенициллин Кэндо сделал своё дело, оставив после себя только лёгкое, привычное уже першение в горле и слабость, которая не проходила, сколько бы он ни спал. Но спал он плохо. Сны возвращались — не кошмары, нет, что-то другое, более тяжёлое. Ему снилась Сибирь. Белая, бесконечная, пустая. И двое мужчин в санях. Один — рыжий, другой — кудрявый. Они ехали куда-то, говорили о чём-то, но слов Дазай не помнил. Помнил только холод. И тишину. Виктор заходил иногда — приносил хлеб, новости, слухи. Рассказывал, что в лепрозории всё спокойно, доктор Сергей умер от инфаркта, похоронили его на местном кладбище, Нина теперь заведует аптекой, а Михаил уволился и уехал к родственникам в Красноярск. Дазай слушал и кивал, будто речь шла о незнакомых людях. Он не спрашивал про Чую. Не хотел знать. Боялся, что если спросит, то кто-нибудь спросит в ответ: «А почему вы интересуетесь?». И тогда придётся врать. А врать он устал. Врать себе, врать Виктору, врать собственному отражению в мутном зеркале, которое висело в углу комнаты.

***

Однажды — это было в середине марта, когда снег начал подтаивать и с крыш закапало, а воздух наполнился влажным, предвесенним запахом — Дазай получил письмо. Его принёс почтальон — мальчишка лет четырнадцати, в огромных валенках и драной шапке, который сунул конверт в руки и убежал, даже не спросив расписки. Дазай стоял на крыльце, сжимая тонкий жёлтый конверт, и смотрел на обратный адрес. Владивосток. Отправитель — Накахара Чуя. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как птица в клетке. Он вернулся в комнату, сел за стол, долго вертел конверт в руках, не решаясь вскрыть. Бумага была грубой, дешёвой, запечатана сургучом с неразборчивой печатью. Пахло от конверта табаком — тем самым, горьким, дешёвым, которым курил Чуя. Дазай закрыл глаза и вдохнул этот запах, и на секунду ему показалось, что Чуя стоит рядом, за спиной, и сейчас скажет: «Ну, чего ты ждёшь, придурок? Открывай». Он открыл. В конверте лежали два листа. Первый был исписан знакомым угловатым почерком — твёрдым, почти агрессивным, буквы прыгали, будто Чуя писал на морозе или в поезде, который трясло на каждой стыковке. Второй был сложен вчетверо и перевязан чёрной лентой — на нём Дазай увидел японские иероглифы, официальные, казённые, с печатями и номерами. Он начал читать первое письмо. «Дазай. Я во Владивостоке. Жду корабль в Иокогаму. Документы в порядке, золото сдал, начальство довольно. Через две недели буду дома. Если то, что я называю домом, можно так назвать. Ты, наверное, думаешь, почему я пишу. Я и сам не знаю. Может быть, потому, что ты единственный человек, которому я не соврал. Или потому, что я хочу, чтобы ты знал правду до конца. Или потому, что я просто слабый идиот, который не может забыть твоё лицо. Выбирай любой ответ. Все они правильные. Помнишь тот вечер, когда ты спросил, чувствую ли я что-нибудь? Я сказал — усталость. Я соврал. Я чувствовал страх. Не перед Кэндо — он был слаб и готов к смерти. Я боялся, что ты посмотришь на меня и увидишь то, что я прячу. И ты увидел. Ты всегда видел. Это бесило меня в первую ночь. В последнюю — спасло. Я не знаю, что между нами было. Дружба? Случайность? Игра? Может быть, ничего. Может быть, всё. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — единственный человек в Сибири, о котором я буду вспоминать. Не о Кэндо. Не о холоде. Не о задании. О тебе. В этом письме я положил кое-что. Это жетон Кэндо. Я взял его с тела, когда ты отвернулся. Думал уничтожить. Но потом решил, что он должен быть у тебя. Не как доказательство. Как напоминание. О том, что мы оба — убийцы. Только я убиваю ножом, а ты — взглядом. Твои глаза, Дазай. Они хуже любого оружия. Они видят правду, даже когда ты молчишь. Не ищи меня. Я не тот, кто нужен тебе. Я — тот, кто уходит. Всегда. Это моя работа, моя жизнь, моя смерть. Прощай. Чуя Накахара. P.S. Береги лёгкие. В Сибири без них никак».

***

Дазай перечитал письмо дважды. Потом трижды. Потом положил на стол и долго смотрел на неровные строчки, на буквы, которые прыгали и натыкались друг на друга, будто спешили, боялись не успеть. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, разжал, снова сжал. «Твои глаза, Дазай. Они хуже любого оружия». Он не знал, что на это ответить. Не мог. Потому что Чуя был прав. Дазай видел. Видел с первой ночи — напряжение в плечах, шрам на пальце, отсутствие перчаток в сорокаградусный мороз. Видел и молчал. Не потому, что боялся. Потому что не хотел знать. Потому что если бы он спросил и получил ответ, он должен был бы что-то сделать. Остановить. Уйти. Позвать на помощь. А он не сделал ничего. Он просто смотрел. И смотрел. И смотрел. «Мы оба — убийцы. Только я убиваю ножом, а ты — взглядом». Дазай взял второй лист — тот, что был перевязан чёрной лентой. Развернул. Иероглифы прыгнули в глаза, официальные, казённые, бездушные. Это был приказ. На бланке министерства обороны Японии, с печатями и подписями. Дата — октябрь 1946 года. «Полковнику Кэндо Хироси, обвиняемому в государственной измене и дезертирстве, выносится заочный смертный приговор. Исполнение поручается агенту «Кодзима» (Накахара Чуя). Срок исполнения — до 1 марта 1947 года». Агент «Кодзима». Дазай усмехнулся. Кодзима — «остров у маленького залива». Такое нежное имя для человека, который перерезает горло и вытирает нож о простыню. Он представил Чую — не в бушлате и шапке, а в костюме, в Токио, среди таких же, как он, — агентов, шпионов, убийц. И почему-то эта картина была страшнее той, что он видел в лепрозории. Потому что там, в тайге, Чуя был почти человеком. А здесь, среди бумаг и приказов, он превращался в функцию. В винтик. В инструмент. Дазай сложил письма, сунул их в конверт и спрятал в саквояж, туда, где лежал дневник. Потом встал, подошёл к окну и долго смотрел на улицу — серую, грязную, с тающим снегом и лужами, в которых отражалось низкое мартовское небо. «Он ушёл, — подумал Дазай. — Он ушёл, и я никогда его не увижу. И это правильно. Потому что если бы он остался, я бы... что? Что бы я сделал?» Он не знал. И это незнание было хуже любой боли.

***

Через три дня Дазай не выдержал. Он не мог сидеть в комнате, глядя в потолок, и думать о Чуе, о Кэндо, о том, что он мог бы сделать и не сделал. Он надел шинель, сунул в карман конверт с письмами и вышел на улицу. Ноги сами привели его на базар — туда, где он впервые увидел Чую после Новосибирска. Те же ряды, те же продавцы, тот же запах мяса и сушёных яблок. Но Чуи не было. И не могло быть. Чуя был во Владивостоке, или уже в Иокогаме, или в другом месте, о котором Дазай не знал. Он побродил между прилавками, купил хлеба и пару яблок — первых в этом году, зелёных, кислых, пахнущих летом — и пошёл обратно. У входа в общежитие его ждал Виктор. Курил, щурился на солнце, и вид у него был такой, будто он знал что-то, чего не знал Дазай. — Доктор, — сказал Виктор, выпуская дым. — К вам приходили. — Кто? — Из органов. Двое. Спрашивали про вашего друга. Рыжего. Дазай почувствовал, как кровь отлила от лица. — Что вы им сказали? — Сказал, что не знаю никакого рыжего. Что вы живёте один, работаете в лаборатории, ни с кем не общаетесь. — Виктор усмехнулся. — Я не дурак, доктор. Я понял, что ваш друг не просто геолог. Но я ничего не видел, ничего не знаю, ничего не слышал. Так и им сказал. — Спасибо, — выдавил Дазай. — Не за что. — Виктор потушил сигарету. — Только вы будьте осторожны. Они могут прийти снова. Если спросят про поездку в лепрозорий... не знаю, что вы там делали, но лучше придумайте что-то правдоподобное. Дазай кивнул и прошёл в общежитие. В коридоре было темно и тихо. Он поднялся на второй этаж, зашёл в комнату, закрыл дверь на щеколду и сел на кровать. Сердце колотилось так сильно, что он слышал удары в ушах. «Они ищут Чую. Или меня. Или нас обоих». Он достал конверт, перечитал письмо. «Не ищи меня». Чуя знал. Знал, что за ним будут охотиться, что его задание — не просто убийство, а часть какой-то большой игры, в которой Дазай был случайной фигурой, которую можно убрать с доски в любой момент. Но Чуя не убрал. Он ушёл сам. И оставил письмо. И жетон. Дазай вытряхнул из конверта маленький металлический кружок — командирский жетон Кэндо, с выбитым номером и иероглифами. Он был тяжёлым, холодным, и на одной стороне осталось тёмное пятно — кровь, которую Чуя не смог оттереть до конца. Дазай сжал жетон в кулаке, и острые края впились в ладонь. Боль была настоящей, живой, и она помогала не думать о том, что он, возможно, следующий.

***

На следующее утро Дазай решил уехать. Не потому, что боялся — хотя боялся, — а потому, что понял: он больше не может оставаться в Томске. Каждая улица, каждый дом, каждый запах напоминали о Чуе. О лепрозории. О смерти. Ему нужно было другое место. Другая работа. Другая жизнь. Он пошёл к Виктору, сказал, что хочет вернуться в Новосибирск, а оттуда — во Владивосток, и дальше, в Японию. Виктор выслушал, кивнул, обещал помочь с билетом. Потом спросил: — Вы вернётесь домой, доктор? — Не знаю, — ответил Дазай. — Может быть. А может быть, останусь здесь. В Сибири. — Зачем? — Чтобы помнить. Виктор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом вздохнул. — Вы странный, доктор. Очень странный. Но я вас понимаю. Только помните: Сибирь помнит всех. И тех, кто уехал, и тех, кто остался. И тех, кто умер. И тех, кто убил. Она ничего не забывает. Дазай кивнул и вышел.

***

Через неделю он ехал в поезде на Владивосток. Тот же маршрут, что и два месяца назад, только в обратную сторону. Те же вагоны, тот же запах махорки, то же покачивание на стыках. Но всё было иначе. Он сам был иначе. В саквояже лежали дневник, письма Чуи и жетон Кэндо. Три предмета, три воспоминания, три жизни, переплетённые в одну. Поезд шёл медленно, останавливался на каждой станции, и Дазай смотрел в окно на проплывающие мимо берёзы, сосны, редкие деревни и бесконечное небо. Иногда ему казалось, что он видит в толпе на перроне рыжую голову, низкую фигуру, чёрный бушлат. Он вскакивал, прижимался лицом к стеклу, но каждый раз это был кто-то другой. Чужие люди. Чужие лица. Чужие жизни. «Ты — единственный человек в Сибири, о котором я буду вспоминать». Дазай закрывал глаза и видел Чую — на подоконнике, с сигаретой, в свете луны. «В Сибири даже палачи плачут». Тогда он не понял. Теперь понял. Чуя плакал. Не тогда, на подоконнике. Потом. В поезде. В одиночестве. Плакал, потому что убил человека, который лечил прокажённых. Потому что не мог иначе. Потому что приказ. «Мы оба — убийцы». Дазай открыл глаза и посмотрел на свои руки. Руки врача. Руки, которые держали шприц с ядом. Руки, которые ничего не сделали, чтобы остановить Чую. Он сжал их в кулак, разжал. Пальцы слушались, не дрожали. Он был спокоен. Слишком спокоен для человека, который только что понял, что стал соучастником убийства. «Это пройдёт, — подумал он. — Или не пройдёт. Но я должен жить дальше. Ради чего? Ради дневника. Ради писем. Ради жетона, который жжёт ладонь». Поезд въехал во Владивосток на рассвете. Дазай вышел на перрон, вдохнул солёный, холодный воздух и почувствовал, как что-то отпускает внутри. Не боль — напряжение. Он был дома. Не в Токио — здесь, на краю земли, где заканчивалась Россия и начинался океан. Он был дома. И в этом доме его ждало только прошлое.

***

Он поселился в маленькой гостинице у вокзала, снял комнату на втором этаже, с окном, выходящим на море. Море было серым, холодным, покрытым льдом у берега, но Дазай смотрел на него часами, и ему казалось, что он видит не воду, а время — бесконечное, тягучее, которое уносит всё: боль, страх, воспоминания. Уносит, но не забывает. Через три дня он получил второе письмо. Оно пришло по городской почте, без обратного адреса, в простом белом конверте. Дазай узнал почерк — Чуя. Дрожащими пальцами он вскрыл конверт. Внутри был один лист. Несколько строк. «Дазай. Я в Японии. Всё кончено. Мне дали новое задание. Я уезжаю через неделю. Не знаю куда. Не знаю надолго. Я хотел сказать тебе спасибо. За то, что был рядом. За то, что не задавал лишних вопросов. За то, что смотрел на меня как на человека. Может быть, мы встретимся. Может быть, нет. Если нет — помни: ты единственный, кто знает меня настоящего. Все остальные знают только маску. Прощай. Чуя. P.S. Береги жетон. Он напомнит тебе, что ты сильнее, чем думаешь». Дазай перечитал письмо трижды. Потом аккуратно сложил, положил в конверт и спрятал в саквояж, рядом с первым. Достал жетон, посмотрел на тёмное пятно, провёл пальцем по шершавому металлу. «Ты сильнее, чем думаешь». Он усмехнулся. Сильнее? Он — врач, который не смог вылечить себя. Учёный, который не смог остановить убийство. Человек, который смотрел и молчал. Это не сила. Это слабость. Худшая из всех. И всё же он держал жетон в руке и не мог выбросить. Не мог забыть. Не мог перестать думать о рыжем человеке с голубыми глазами, который поправлял одеяло и убивал по приказу. «Может быть, мы встретимся». Дазай спрятал жетон, лёг на кровать и закрыл глаза. За окном шумело море, и в этом шуме ему слышался голос Чуи — не слова, просто ритм, похожий на дыхание. Он не знал, встретятся ли они. Знал только, что будет ждать. Не надеясь. Не веря. Просто ждать. Потому что иногда ожидание — единственное, что остаётся.

***

Через два дня Дазай купил билет на пароход до Иокогамы. Отплытие было назначено на утро, и он провёл последнюю ночь во Владивостоке, сидя на причале, глядя на тёмную воду. Звёзды отражались в море, дрожали, расплывались, и Дазай думал о том, что каждый человек — как звезда. Светит, пока горит. А когда гаснет — остаётся только память. И жетон с пятном крови, которое не оттирается. Он вернулся в гостиницу, лёг и уснул почти сразу. Снов не было. Только тишина. Такая же, как в лаборатории, когда Чуя вытирал нож о простыню.

***

Пароход отчалил в восемь утра. Дазай стоял на палубе, смотрел, как берег медленно уходит вдаль, как Владивосток становится маленьким, как игрушечным, как тает за горизонтом. В руке он сжимал жетон — холодный, тяжёлый, с кровью, которая уже не отмоется никогда. «Прощай, Сибирь, — подумал он. — Прощай, Чуя. Прощай, Кэндо. Прощайте все, кого я встретил и потерял». Он разжал пальцы, посмотрел на жетон, потом на море. И не выбросил. Сунул в карман, повернулся и пошёл в каюту. Потому что некоторые вещи нельзя выбросить. Их можно только носить с собой. Всегда. До конца.

***

Иокогама, март 1947 года. Пароход причалил к пирсу в серый, дождливый день. Дазай сошёл на берег и сразу почувствовал запах — родной, токийский, смесь водорослей, рыбы и бензина. Он стоял на причале, дышал, и ему казалось, что он никогда не покидал Японию. Что Сибирь была сном. Долгим, тяжёлым, кошмарным сном. Но жетон в кармане был настоящим. И письма. И шрам на пальце — он порезался о край жетона, когда доставал его из конверта, и маленькая красная полоска на коже напоминала о том, что всё это было на самом деле. Он поехал в Токио, в министерство, сдал отчёты, пробирки, образцы. Чиновник, принимавший документы, даже не посмотрел ему в глаза — просто забрал бумаги, кивнул и сказал: «Свободны, доктор. Ждите новых указаний». Дазай вышел на улицу, сел на скамейку в сквере и долго смотрел на прохожих. Люди шли мимо — кто-то спешил, кто-то медленно брёл, кто-то смеялся, кто-то плакал. Обычная жизнь. Та, которой у него не было два месяца. Он достал жетон, посмотрел на него в последний раз. И спрятал. Навсегда. Или до тех пор, пока не встретит Чую. А он верил, что встретит. Не надеялся — верил. Потому что Сибирь не отпускает тех, кто видел её настоящую. И Чуя не отпустит. Он вернётся. Или напишет. Или просто появится однажды на пороге, как тогда, в Новосибирске, — низкий, рыжий, с голубыми глазами, которые видят насквозь. «Ты — единственный человек в Сибири, о котором я буду вспоминать». Дазай встал, поправил воротник и пошёл по улице, не зная, куда. Просто шёл. Вперёд. Потому что это единственное, что оставалось — идти. И помнить.