Венец Ариадны

Утро того дня началось с особенного, почти торжественного напряжения. Когда Вальбурга за завтраком объявила, что сегодня близнецов впервые выведут в Косой переулок, у меня внутри всё сжалось — не от страха, а от какого-то странного, сладковато-горького предвкушения. Шесть лет. Мы уже достаточно взрослые, чтобы увидеть настоящий магический мир за стенами поместья. Сириус, сидевший напротив, буквально засиял. Его серые глаза вспыхнули тем самым ярким, почти опасным огнём, который я уже научилась узнавать и немного побаиваться. — По-настоящему? — выдохнул он, едва не подпрыгнув на стуле. — С магазинами, с людьми, со всем? Вальбурга посмотрела на него строго, но в уголках её губ мелькнула едва заметная улыбка. — С магазинами. Но помните: Блэки не бегают. Блэки не кричат. Блэки смотрят на мир так, будто он им должен. Держите нить. Я кивнула, стараясь сохранить спокойное выражение лица, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. Косой переулок. Место, которое я знала только по обрывкам чужой памяти — яркие витрины, запах сладостей и старых книг, совы в клетках. И где-то за ним — тёмный, опасный Лютый. Я сглотнула и посмотрела на Сириуса. Он уже улыбался во весь рот, и в этой улыбке было столько чистой, мальчишеской радости, что мне стало теплее. Мы одевались долго и тщательно. Тёмно-зелёные мантии с серебряной оторочкой, волосы заплетены идеально — мои в сложную косу с серебряными нитями, у Сириуса просто зачёсаны назад, но всё равно чуть растрёпанные. Когда Вальбурга лично проверила каждую прядь, я почувствовала, как её пальцы слегка дрожат. Она волновалась. Не сильно, но достаточно, чтобы я это заметила. Орион стоял в дверях и молча наблюдал. В его взгляде была гордость, смешанная с осторожностью. Портключ перенёс нас прямо в заднюю комнату «Дырявого котла». Когда мы вышли на свет Косого переулка, я остановилась, будто меня ударили. Это было слишком. Яркие вывески, крики продавцов, смех, запах свежих пирожков, сахарной ваты и дымного зелья от «Всевозможных волшебных чудес». Совы в клетках ухали, котлы блестели на солнце, мантии всех цветов мелькали перед глазами. Мир был живым, шумным, переполненным. Я почувствовала, как грудь сжимается от восторга и лёгкого страха одновременно. Сириус схватил меня за руку — его ладонь была горячей и чуть влажной. — Ари… — прошептал он дрожащим от счастья голосом. — Смотри… это всё настоящее. Всё! Вальбурга шла впереди, прямая и величественная, как всегда. Орион держался чуть позади нас. Люди расступались. Кто-то кланялся, кто-то просто отводил взгляд. Я ловила на себе любопытные, уважительные, иногда завистливые взгляды и чувствовала странную смесь гордости и уязвимости. Мы были Блэками. И весь переулок это знал. Сначала мы зашли в «Мадам Малкин. Одежды для всех случаев». Пока нас измеряли, Сириус вертелся, пытаясь рассмотреть всё сразу, и шептал мне восторженно: — Ари, смотри, там мантия сама меняет цвет! А можно нам такие? Я улыбалась, но внутри было тесно от эмоций. Ткань пахла новой магией, иглы жужжали тихо и деловито. Вальбурга выбирала ткани с серьёзным лицом, но я видела, как она иногда бросает на нас быстрые, почти нежные взгляды. Она хотела, чтобы мы выглядели достойно. Чтобы мир увидел в нас настоящих Блэков. Потом был «Флориш и Блоттс». Орион купил нам по новой книге по истории магии — тяжёлые тома в кожаных переплётах. Сириус сразу открыл свою и начал читать вслух про древние дуэли, пока отец не сделал ему замечание. Я держала свою книгу в руках и чувствовала вес веков. Эти страницы помнили голоса предков. Мне вдруг стало тепло и немного грустно — будто я уже была частью этой длинной нити. В «Сладком королевстве» Сириус выпросил сахарных перьев и шоколадных лягушек. Я взяла только одну маленькую коробочку с мятными мышками — они тихо пищали, когда их ешь. Вальбурга одобрительно кивнула: скромность в желаниях тоже была частью воспитания. Когда мы вышли, Сириус сунул мне одну шоколадную лягушку и прошептал: — Держи. Ты всегда такая спокойная. А я… я просто счастлив. Я взяла лягушку и почувствовала, как горло сжимается. Он был моим братом. Моим шумным, ярким, иногда слишком ярким братом. И в этот момент я любила его так сильно, что хотелось обнять прямо посреди улицы. Мы шли дальше. Косой переулок кружил вокруг нас яркими красками, голосами, запахами. Я старалась запоминать всё: как продавец в «Качестве Квиддич» расхваливает новые мётлы, как в «Гринготтсе» гоблины смотрят на нас с холодным уважением, как в витрине «Всевозможных волшебных чудес» двигаются механические игрушки. Сердце колотилось от восторга и лёгкого беспокойства. Всё было слишком живым, слишком настоящим. А потом всё изменилось. Мы стояли у витрины магазина зелий, когда Сириус заметил узкий, тёмный проход между двумя домами. Оттуда тянуло чем-то тяжёлым и сладковатым. — Ари, давай быстро посмотрим! Только на секунду! Родители не заметят! Я хотела сказать «нет», но его рука уже тянула меня за собой. Один поворот, второй — и яркий шум Косого переулка исчез за спиной. Мы оказались в Лютом. Здесь было совсем иначе. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гнили, старого дыма и чего-то кислого. Стены домов покрыты копотью, вывески кривые, окна заколочены или забиты досками. Прохожие смотрели на нас не с уважением, а с голодным, цепким интересом. Две женщины в потрёпанных мантиях проводили нас взглядами, от которых по спине пробежал холод. Какой-то мужчина с шрамом через всё лицо усмехнулся и сплюнул. — Сириус… — прошептала я, и голос дрогнул. — Нам нужно назад. Сейчас же. Но он уже смотрел по сторонам с горящими глазами, полными любопытства и той самой дерзкой храбрости, которая иногда пугала меня. — Подожди, Ари! Тут так интересно! Смотри, там таверна «Башка борова»! Давай только заглянем… Мы сделали ещё несколько шагов. И потерялись. Один поворот — и родители исчезли. Ещё один — и мы оказались в совсем узком, тёмном проулке, где пахло мочой и прокисшим зельем. Трое мужчин в потрёпанных мантиях стояли у стены и курили что-то едкое. Они заметили нас сразу. — Ого, — протянул один, высокий, с гнилыми зубами. — Посмотрите-ка, какие чистенькие малыши забрели в Лютый. Блэки, судя по гербам. Богатенькие. Второй, коренастый, с палочкой в руке, улыбнулся криво. — Папочка и мамочка, наверное, где-то рядом. А мы пока… поиграем. Третий просто достал палочку. Я почувствовала, как страх ударил в грудь холодной волной. Сердце заколотилось так сильно, что в ушах зазвенело. Сириус встал передо мной, хотя сам был маленьким и дрожал. — Не подходите, — сказал он высоким, но твёрдым голосом. — Мы Блэки. Вы пожалеете. Мужчины засмеялись — грубо, зло. — Ой, испугались. Маленький берсерк решил поиграть? Они двинулись к нам. Палочки поднялись. Я услышала начало заклинания — что-то тёмное, злое, от которого воздух стал тяжёлым и липким. И тогда в Сириусе что-то сломалось. Я почувствовала это раньше, чем увидела. Воздух вокруг брата стал горячим, тяжёлым, будто раскалённым. Его глаза, обычно серые и живые, потемнели до почти чёрного. Лицо исказилось — не в страхе, а в ярости, древней, глубокой, как сама кровь. Я увидела, как его маленькое тело напряглось, будто внутри него проснулся кто-то гораздо больше и старше. — Не… трогайте… мою сестру, — прорычал он голосом, который уже не был детским. Первый мужчина успел только открыть рот. Сириус бросился вперёд — маленький, худой мальчик пяти лет, но в нём внезапно проснулась сила, которую родители описывали только как «дар». Дар берсерка. Он не использовал палочку. Он вообще не колдовал в привычном смысле. Он просто… стал яростью. Первого мужчину он ударил кулаком в грудь — и тот отлетел, будто его швырнули гигантской рукой. Второй попытался наложить заклятие, но Сириус уже был рядом. Его пальцы сомкнулись на запястье мужчины, и я услышала хруст костей. Третий закричал и попытался бежать, но брат догнал его в два прыжка. Ярость выплеснулась наружу — не заклинаниями, а чистой, первобытной силой. Воздух дрожал. Мужчины кричали. Потом крики стали глуше. Потом затихли совсем. Я стояла, прижавшись к холодной стене, и не могла пошевелиться. Страх сковал меня. Не за себя — за него. За моего брата, который вдруг стал кем-то чужим и страшным. Слёзы жгли глаза, но я не плакала. Я просто смотрела, как он стоит посреди проулка, тяжело дыша, с руками в крови — не своей. Его глаза были пустыми. Чёрными. Он не узнавал меня. — Сириус… — прошептала я дрожащим голосом. Он повернулся. В его взгляде не было брата. Только зверь. Гримм внутри него проснулся полностью — не вполсилы, как обычно у Блэков, а целиком. Ярость, которую родители всегда предупреждали держать в узде. Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. Вместо этого я шагнула вперёд, хотя ноги дрожали, и тихо, но чётко сказала: — Сириус. Это я. Ари. Твоя сестра. Ты меня слышишь? Он замер. В глазах мелькнуло что-то человеческое — боль, confusion, страх. Я протянула руку и коснулась его щеки — осторожно, дрожащими пальцами, как гладила Регулуса, когда тому было страшно. — Вернись. Пожалуйста. Ты меня спас. Ты молодец, я люблю тебя. Вернись ко мне. Я здесь. Я твой якорь. Слышишь меня? Он вздрогнул всем телом. Ярость в нём боролась, рвалась наружу, но мой голос, кажется, доходил куда-то глубже. Он схватил мою руку — сильно, до боли. Его пальцы были горячими и липкими от крови. — Ари… — голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Я… я их… я не мог остановиться… — Знаю, — прошептала я, и слёзы наконец покатились по щекам. — Знаю. Но ты меня слышишь. Значит, ты всё ещё здесь. Держись за мой голос. Я не отпущу тебя. Никогда. Он рухнул на колени. Я обняла его, прижала к себе изо всех сил. Он дрожал всем телом, как маленький зверёк. Кровь на его руках пачкала мою мантию, но я не отпускала. Я гладила его по спине и повторяла снова и снова: — Я здесь. Я здесь. Я твой якорь. Возвращайся. Через несколько минут в проулок вбежали родители. Вальбурга и Орион были бледные, как полотно. Отец сразу встал между нами и телами, его палочка уже светилась защитными чарами. Мать опустилась на колени рядом с нами. Её руки дрожали, когда она коснулась лица Сириуса. — Сириус… — прошептала она, и в голосе было столько боли и страха, сколько я никогда раньше не слышала. Он поднял на неё глаза — уже почти нормальные, но всё ещё потрясённые и полные слёз. — Я… не смог остановиться, мама. Я просто… увидел, что они хотят сделать с Ари… и всё стало красным. Вальбурга прижала его к себе. Её голос дрожал: — Дар проснулся полностью. Обычно у Блэков он приходит постепенно. У тебя… сразу. Сильно. Слишком сильно. Теперь тебе придётся учиться контролировать его. Каждый день. Иначе ярость сожрёт тебя изнутри. Ты впадёшь в безумие и уже не сможешь вернуться. Орион уже накладывал чары, чтобы скрыть следы. Его руки тоже дрожали. — Нужно возвращаться домой. Срочно. Ему нельзя оставаться в таком состоянии на улице. Они подняли нас. Сириус шёл, опираясь на меня. Он не отпускал мою руку ни на секунду. По дороге домой он почти не говорил. Только иногда шептал дрожащим голосом: — Ари… ты была там. Даже когда всё стало красным… я слышал тебя. Только тебя. Я крепче сжимала его пальцы и шептала в ответ: — Я всегда буду там. Ты не один. Никогда. В поместье нас уже ждал Арктурус. Он знал — нить дома донесла весть быстрее, чем мы успели вернуться. Дедушка посмотрел на Сириуса долгим, тяжёлым взглядом, полным усталой печали и гордости одновременно. — Дар берсерка в полной силе, — сказал он тихо. — Это редкость. И большая опасность. Теперь тебе придётся учиться контролировать его. Каждый день. Иначе ярость сожрёт тебя изнутри. Ты впадёшь в безумие. Сириус кивнул. Он выглядел очень маленьким и очень потерянным. — Я буду учиться, дедушка. Обещаю. Арктурус перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то тёплое. — А ты, Ариадна… ты стала его якорем. В безумии он услышал именно тебя. Это тоже редкость. Держи эту нить крепко. Она может спасти ему жизнь. Я посмотрела на брата. Он сидел на стуле, бледный, с кровью на руках, и смотрел на меня так, будто я была единственным светом в комнате. В его глазах была смесь страха, вины и отчаянной надежды. — Я буду держать, — сказала я тихо, но твёрдо. — Обещаю. В тот вечер Сириус заснул, держа меня за руку. Регулус пришёл и молча лёг с другой стороны. Мы трое лежали в одной кровати — близнецы и их младший брат. Я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри меня растёт что-то новое. Страх за Сириуса. Любовь к нему. И тихая, твёрдая решимость.