Кровавый актив

Начнется новый день? А начнется ли он вообще? Сигма не мог уснуть, ему казалось, что за ним следят, стоят прямо за спиной, наблюдая. Что в него выстрелят незаметно, что страдания его окончатся одной же пулей, но как страшно. Как страшно думать о собственной смерти. Он обернулся, резко, услышав какой-то странный звук шагов, но ничего не было. Замер. Ни единого движения от него на кровати. Прислушался. Звуки доносились прямо из-за двери, но никого там не было… в этом владелец казино был уверен. Раны на руке жглись, что заставляло иногда вздрагивать, моментами чувствуя будто бы горячие прикосновения к своей руке. Сходил ли он с ума? Определенно. Тянул ли его за собой сон? Абсолютно нет.  Первые мании преследования появились несколько лет назад, стоило ему еще стать новым управляющим казино. На него, как и на многих остальных влиятельных личностей, было совершенно как минимум несколько покушений. И одно из них запомнилось ему больше всего и заставило верить окружающим меньше. Намного. Даже сложилась своеобразная мысль, что скрывать эмоции лучше их проявления. Этого он в будущем и придерживался. В то время у него был единственный и последний друг. Друг, который «понимал» его, хотя на самом деле это все было качественной ложью. Его имени сейчас Сигма не помнил, однако тот день остался в памяти навсегда, словно специально заевшая пластинка. Он не хотел вспоминать, не хотел чувствовать тот день. Он, еще не достигший совершеннолетия, и его «друг», который хотел помочь ему с «управлением». Владелец казино вспоминал эти дни с ужасом. Как он не мог понять? Как он не мог понять, что это все жалкая манипуляция?  Тот день начинался обычно. Солнце светило сквозь тяжелые портьеры, слуги бесшумно скользили по коридорам, а Сигма, еще совсем юный, непривыкший к роскоши и власти, сидел за столом в своем кабинете и пытался разобраться в бесконечных отчетах. Цифры плыли перед глазами, но он заставлял себя вникать, запоминать, контролировать. Достоевский ясно дал понять: ошибок не прощают. – Ты слишком много работаешь, – раздался голос от двери. Сигма поднял глаза – на пороге стоял он. Тот, кого он считал другом. Единственным человеком, с кем можно было быть собой, не надевая маску. – Глаза красные, круги под глазами. Ты когда в последний раз нормально ел? Владелец казино устало улыбнулся – тогда он еще умел улыбаться по-настоящему. В последний раз. Без масок. Без притворств, просто… улыбаться. – Когда ты в последний раз заставлял меня поесть. Ты слишком обо мне заботишься. – Кто-то же должен, – друг прошел в комнату, поставил на стол поднос с едой и чайником чая. – Ешь давай. Я сам приготовил, между прочим. Хотел сделать приятное. Сигма посмотрел на еду – простую, домашнюю, не ресторанную. Это тронуло. Никто никогда для него не готовил. Никто не заботился. Он всегда был отдан лишь себе. Всегда. Никогда никто не оказывал ему помощи по-настоящему, без выгоды, без подвоха.  – Спасибо, – тихо сказал он, беря в руки чашку с чаем. – Ты даже не представляешь, как это важно для меня. Друг улыбнулся в ответ – открыто, тепло. Сигма поднес чашку к губам, сделал глоток. Чай был горячим, чуть сладковатым – именно так, как он любил. – Вкусно? – спросил друг, и в его голосе послышалось что-то странное. Нервозность? Ожидание? Дрожь? Страх? Много чего. – Очень, – Сигма сделал еще глоток. – Ты лучший. Друг кивнул, но не улыбнулся. Он смотрел куда-то в сторону, на окно, за которым виднелась крыша соседнего здания. Сигма тогда не придал этому значения. А зря. Надо было.  Прошло несколько минут. Владелец казино доедал, когда вдруг почувствовал странное головокружение. Комната поплыла перед глазами, чашка выскользнула из рук и разбилась о пол. Все стало словно бы не из этой реальности. В ушах начало звенеть, а из уст вырвалось единственное:  – Что... – прошептал он, хватаясь за край стола. – Что со мной? Друг встал, отошел на шаг назад. Его лицо изменилось – теплота исчезла, осталась только холодная расчетливость. – Прости, – сказал он. – Но так надо. – Ты... отравил меня? – Сигма попытался встать, но ноги подкосились, он упал на колени. В глазах темнело, сердце колотилось как бешеное. – Зачем? Мы же... друзья... – Друзья? – друг усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что любой бы физически ощутил удар. – Ты правда думал, что кто-то может дружить с тобой по-настоящему? Ты – никто. Подобранный с улицы выродок, которого Фёдор пригрел непонятно зачем. Мне заплатили. Хорошо заплатили. И знаешь кто? Сигма не мог говорить. Яд разливался по телу, парализуя мышцы. Он только смотрел – в последний раз смотрел на человека, которому доверял. –  Тот, кому ты сейчас служишь. Фёдор хочет проверить, насколько ты живуч. Если выживешь – докажешь, что достоин. Если нет... что ж, значит, не судьба. Слабак не может стоять во главе такого бизнеса. Привыкай.  С этими словами парень достал телефон, набрал сообщение. Владелец казино краем глаза увидел на экране: «Он выпил. Жду дальнейших указаний». И тогда раздался выстрел. Сигма не понял сразу, что произошло. Просто этот человек вдруг дернулся, на его груди расплылось красное пятно, и он рухнул на пол, не издав ни звука. Из окна напротив – того самого, на которое он смотрел – сидел и стрелял снайпер. Но стрелял не в Сигму. Стрелял в предателя. Владелец казино терял сознание без возможности что-либо сделать, распластавшись на холодном полу рядом с телом того, кого считал другом. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту – открытая дверь и фигура Достоевского на пороге. Фёдор смотрел на него с легким любопытством, как ученый на подопытное животное. Как архитектор на свое лучшее творение. Как коллекционер на свой экспонат. – Интересно, выживешь ли ты, – донеслось словно сквозь вату. – Если да – значит, я не ошибся. Если нет... что ж, найду другого. А потом была тьма. Долгая, бесконечная, полная боли тьма. Сигма очнулся через трое суток. Врачи сказали потом – чудо, что выжил. Яд был редким, смертельным, но организм семнадцатилетнего парня, привыкший к голоду и лишениям, боролся отчаянно. И победил. Не проиграл. Именно победил, и это, пожалуй, служило и проблемой, и страданием, и счастьем одновременно.  Первое, что он увидел, открыв глаза – белый потолок больничной палаты. Второе – Достоевского, сидящего в кресле у окна с книгой в руках. Вновь читал. Он постоянно читал. Это уже начинало раздражать неимоверно. А еще его холодный и безразличный тон голоса… – Очнулся, – спокойно констатировал Фёдор, не поднимая глаз. – Я знал, что ты справишься. – Ты... – голос был хриплым, чужим. – Ты подстроил это. Ты убил его. – Я устранил предателя, – поправил Достоевский, наконец поднимая взгляд. –  Тот, кого ты называл другом, продал тебя за деньги. За смешные деньги, между прочим. Я просто позволил этому случиться, чтобы ты понял одну простую вещь. Он закрыл книгу, подошел к кровати, навис над Сигмой, как черная тень. На секунду замолк, но вскоре продолжил тем же самым тоном. Тем же самым тоном, который заставлял уже чувствовать презрение. – Друзей не существует. Есть только выгода и ее отсутствие. Тот, кто кажется другом, в любой момент может воткнуть нож в спину. И только тот, кто контролирует ситуацию, может нанести удар первым. Владелец казино смотрел в фиолетовые глаза и видел в них бездну. Холодную, бесконечную, равнодушную бездну, в которой тонут все чувства, все привязанности, все надежды. – Зачем ты оставил меня в живых? – Потому что ты прошел проверку. Ты сильнее, чем кажешься. И ты мне нужен. Казино не может управлять слабак. А ты... ты теперь не повторишь эту ошибку. Никогда больше не назовешь никого другом. И после этого Достоевский ушел, оставив Сигму одного в белой палате, а Сигма лишь лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри что-то умирает. То последнее, что еще оставалось живого в его душе. С тех пор прошло несколько лет. Владелец казино больше никогда никому не доверял. Никогда не называл никого другом. Никогда не позволял себе расслабиться рядом с другим человеком. До Гоголя. Воспоминание схлынуло, оставляя после себя горький привкус. Сигма сидел на кровати в комнате особняка Достоевского, обхватив голову руками. Тот же дом. Тот же Фёдор где-то этажом ниже. Та же ловушка? Он посмотрел на дверь. Шаги затихли. Или их вообще не было? Он уже не знал, где реальность, а где игра воображения. Где ложь, где иллюзия, в где – правда. Раны на руке горели огнем. Сигма закатал рукав, посмотрел на бинты – сквозь белую ткань проступила кровь. Он слишком резко двигался, слишком сильно сжимал руки. Раны открылись. На тумбочке у кровати стоял стакан с водой. Парень взял его, сделал глоток. Вода была чистой, без вкуса, без запаха. Но он все равно сомневался. Вдруг снова яд? Вдруг Фёдор решил закончить то, что начал много лет назад? Паранойя. Мания преследования. Он знал, что это иррационально, но ничего не мог с собой поделать. Тот день сломал в нем что-то навсегда. В дверь тихо постучали. Владелец казино внезапно вздрогнул, едва не расплескав воду. – Сигма, – голос Гоголя. Тихий, спокойный. – Ты не спишь? Я слышу, как ты ворочаешься уже час. Он молчал. Не хотел отвечать. Не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Не хотел, чтобы кто-то знал.  – Я войду, – предупредил Гоголь, и через секунду дверь приоткрылась. Он стоял на пороге, освещенный тусклым светом из коридора. Без пальто, в одной рубашке с закатанными рукавами. Сигма увидел его руки и сразу же замер от удивления. Предплечья Гоголя были исполосованы шрамами. Старыми, новыми, заживающими и свежими. Такими же, как у него самого. Николай молча перехватил его взгляд и усмехнулся – горько, без привычного безумия. – Увидел? Ну и хорошо. Значит, не придется объяснять. Он вошел, прикрыл дверь, сел на край кровати Сигмы. Они сидели рядом в темноте, два сломленных человека, и молчали. – Ты слышал шаги? – спросил младший наконец. – Свои собственные, – ответил мафиози. – У тебя паранойя. У меня тоже. Мы в доме Фёдора. Здесь это нормально. Сигма хотел возразить, но понял, что Гоголь прав. – Я вспоминал сегодня, – тихо сказал он. – Как меня однажды отравили. По заданию Фёдора. Чтобы проверить, выживу ли. Мафиози кивнул, будто это было в порядке вещей. Действительно. Такое было часто. – Меня проверяли по-другому. Заставили убить первого человека в одиннадцать лет. И смотрели, буду ли я плакать. Я не заплакал. С тех пор они знали, что я их. Тот случай с детьми, которые издевались надо мной, был подстроен. Они наблюдали. А я лишь подтвердил их ожидания и убил. Сигма посмотрел на него. В полумраке лицо Гоголя казалось высеченным из камня – красивым, холодным, мертвым. Особенно при таких словах. Особенно сейчас. – Ты поэтому… – он кивнул на руки Гоголя. – Поэтому, – он провел пальцем по свежему шраму. – Когда внутри слишком много всего, надо выпускать. Иначе взорвешься. Боль – это бомба замедленного действия. Ты же знаешь. Владелец казино знал. Знал слишком хорошо. Был уверен, что это правда. Они снова замолчали. Где-то в доме пробили часы – три раза. Три часа ночи. Самое темное время перед рассветом. – Знаешь, что самое страшное? – вдруг спросил Николай, не глядя на него. – Что однажды боль перестанет помогать. Ты будешь резать, а легче не станет. И тогда останется только один выход. Сигма почувствовал, как сердце пропустило удар. – Ты думал об этом? – Каждый день, – Гоголь повернулся к нему, и в его зеленых глазах не было ни безумия, ни игры. Только страшная, всепоглощающая усталость. – Каждую ночь, когда сижу в ванной и смотрю, как кровь уходит в слив. Я думаю: а что, если в этот раз не останавливаться? Что, если просто закрыть глаза и позволить себе уйти? Это же и есть свобода, да? Он усмехнулся – страшно, надрывно. – Но я не могу. Потому что есть Фёдор. Есть дела. Есть ты. – Я? – Ты, – он смотрел на него прямо в упор. – Ты единственный, кто смотрит на меня без страха. Даже зная, кто я. Даже видя это, – он коснулся своих шрамов. – Ты не шарахаешься, не читаешь морали, не пытаешься спасти. Ты просто... рядом. И это почему-то важно. Сигма молчал. Слова застревали в горле. – Ты тоже думал об этом? – спросил мафиози. – О том, чтобы не остановиться? Владелец казино кивнул. Медленно, едва заметно. Но кивнул. – Сегодня ночью. До того, как вы пришли. Я сидел вновь на полу в ванной и смотрел, как кровь капает на плитку. И думал: а если не заматывать? Если просто сидеть и ждать? Гоголь протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся его запястья поверх бинтов. – Не надо, – тихо сказал он. – Пожалуйста, – и это напомнило то самое сообщение. «Пожалуйста» – слово, которое осталось в голове, словно шрам, не желающий заживать.  И это «пожалуйста» прозвучало так непривычно из его уст, что Сигма вздрогнул. – Почему тебе не все равно? – Потому что ты – единственное, что удерживает меня здесь, – ответил Гоголь. – И если ты уйдешь, я останусь один. С Фёдором. Со своей головой. Со своей болью. И я не знаю, смогу ли тогда остановиться. Они сидели так до рассвета. Два человека на одной кровати, разделенные сантиметром воздуха и тысячами километров боли. Иногда Гоголь говорил – о детстве, о первых убийствах, о Достоевском. Иногда Сигма – о родителях, о предательстве, о казино. А иногда просто молчали, слушая дыхание друг друга. Когда за окном начало светлеть, Николай поднялся. – Мне пора. Фёдор не должен знать, что я был здесь. Он остановился в дверях, обернулся. – Сигма. Если ночью станет совсем невмоготу – приходи. Я в соседней комнате. Всегда. – Спасибо, – тихо прозвучало в ответ. Гоголь усмехнулся – на этот раз почти тепло. – Не за что, mon ami. Мы же психопаты. Мы должны держаться вместе. Дверь закрылась. Сигма остался один, но впервые за долгое время одиночество не давило. Где-то рядом, за стеной, был человек, который понимал. Который тоже сидел по ночам в ванной и смотрел на кровь. Который тоже боялся не остановиться. Который тоже мог… умереть. Он посмотрел на свои руки. Сквозь бинты проступила свежая кровь, но боль уже не казалась такой необходимой, лег на подушку, закрыл глаза. Гоголь тем временем через несколько часов вернулся к себе в мафию. Вновь. Выглядел непривычно задумчиво, сидя над отчётами. Как же раздражала эта монотонная работа. Очень сильно раздражала. Сильнее, чем что-либо другое. Внезапно на телефон поступило единственное сообщение: «Босс, у нас проблемы. Кажется, кто-то из чиновников узнал о вашей личности». Это заставило его резко встать, посмеяться. Знал? Много ли он об этом говорил? Разве не знал, что устраивать игру против него смертельно? Чиновники… такие глупцы. Такие идиоты, думающие, что вся жизнь в их руках. Нет. Их жизнь в руках обстоятельств. «Назначьте анонимную встречу. Я разберусь сам», – единственное, что он напечатал, а затем рассмеялся вновь. Его же люди не могут справиться с утечкой информации. Его же люди не могут убить какого-то чиновника. Как… глупо. Николай достает пачку сигарет, закуривает. Дым обжигает лёгкие. Слишком приятно. Он молча смотрит в окно – панорамное. Стоило ли ему говорить, что люди его звания не занимались подобным? Нет. Ибо в данном случае эта ситуация, для его же веселья, требовала его присутствия. Он местом издеваться. Любил видеть, как люди корчаться, как молят его о пощаде… прям как сейчас. Гоголь постучался, сделал вид, что он – очередной подчиненный. Послышалось простое: «Входите». И он вошёл. Заметил чиновника, держащего в руках чашку чая, которую ему недавно принесли, и отпивающего из нее. Внезапно эта посуда разбилась об стол. Некоторые осколки упали на пол. Чиновник резко встал, посмотрел на него в ужасе, отступая к стене. – Вы!.. – Верно, это я. Яритэ Окамото, если не ошибаюсь? – Откуда вам это известно?! Николай улыбнулся. Той самой улыбкой, которую боялись все. Той самой улыбкой, которая даровала лишь знак смертельного приговора.  – Вы очень хорошо распространяетесь информацией… Не успел он закончить, как его перебили:  – Я готов отдать вам все! Деньги… если вы того пожелаете. Пятьсот тысяч долларов! Устроит? Пожалуйста, не… – Цену? Вы смеете называть цену после того, как отпили из этой кружки свой кофе? Вам бы следовало чаще проверять своих сотрудников на верность. Хотите поиграть в викторину? Молчание. Тяжелое, напряженное. – Знаете сколько всего среди ваших сослуживцев и работников моих партнеров и союзников? – начинает тот, продолжая свои садисткие речи, насмехаясь. – Чего же вы молчите? Ответ же так прост – огромное множество! Кстати говоря, через десять минут яд подействует, и, если не дать противоядие, то из вашего рта польется пена, а затем вы начнёте задыхаться. Интересно, как быстро вы умрёте? Обычно моим жертвам хватает нескольких минут. – Вы!.. Вы - псих! - слышится дрожащий голос со стороны чиновника, на что Гоголь лишь смеётся.  – Вы правы. Я – псих, а ещё… я очень люблю издеваться над своими жертвами. Мне нравится видеть… – он поднимается со своего места, медленно подходя к оппоненту, не отрывая глаз с его запуганного лица, – …как они страдают, испытывают боль и молят меня о пощаде. Но знаете что? – задаёт вопрос мафиози, садясь на корточки перед своим собеседником, будто издеваясь. – Я никогда не слушаю их мольбы.  Его рука быстро тянется за револьвером, доставая его из кармана пальто. Пальцы касаются курка, а сам владелец оружия быстро встаёт, приставляя пистолет к виску Яритэ.  –Ч-что вам нужно от меня? Деньги? Молчание? Я на все готов, но не убивайте!..  – Нет, друг мой, убивать так легко я тебя не буду, умрёшь ты… – он убирает средство убийства от лица Окамото, направляя на его колено и выстреливая. – Хм… Как я и сказал, через десять минут.  Слышится крик. Пуля протыкает ногу, заставляя кровоточить. Запах крови появляется в комнате, заставляя Николая улыбнуться, а затем издать тихий смешок.  – О, нет-нет, пытаться звать на помощь бесполезно, – говорит садист, когда видит, что рука его жертвы тянется в рукав за телефоном. – Неужели вы хотите, чтобы я отрезал вам пальцы? Так я это организую. Очередные крики. Мольбы. Он просит, нет, он желает, чтобы его прекратили мучить, когда глава мафии резко берет его руку, доставая из своего кармана острый нож, а затем отрезая первый палец. – А ваша кровь отлично сочетается с ковром. Как жаль, что его потом придётся отстирывать от вашей жалкой составляющей…  С каждым отрезанным пальцем распознать крики и слова становится все сложнее. Слова связываются вместе, образуя непонятную и неясную мысль, которую невозможно разобрать. Буквы путаются, а из глаз льются слёзы. Кровь стекает на пол, пачкая ковёр, бумаги, лежащие там ещё с начала встречи. Жертва пытается пнуть своего мучителя, но все бесполезно – в ответ на это Гоголь сжимает её горло, заставляя хватать ртом воздух, пока другая рука продолжает оставлять ножом порезы на морщинистых руках, а затем отрезая оставшиеся два пальца.  Лицо Яритэ синеет, а слезы уже медленно текут по щекам, смешивать с кровью. Не остаётся сил даже на крики, а перед глазами темнеет – его задушат. Он уверен, что его задушат, что его конец уже близко. Он умрёт, умрёт в муках… Уверен… Чувствует, пока рука с его шеи резко не сходит.  – Не люблю убивать с помощью удушья, – последнее, что говорит Николай перед тем, как достает револьвер и делает ровно два выстрела - в голову и в сердце.