дикое место

             В не стихающем зимнем ветре он слышал шепот древнего, как сам мир сердцебиения. Вершины гор зеркально отражались от незамерзающих вод провинции Ультима-Эсперанса. Так назвали это дикое, не загрязнённое руками человека, место ещё его предки-оборотни. А имя Торрес-дель-Пайне ему дали сами люди, ограничив Дикое Место забором вплоть до Трёх Озёр.       В выводке он был один, всё время находясь почти рядом с мамой, что учила и его и Чимина распознавать запахи и узнавать мир. Обучала всем тонкостям охоты: как использовать ветер и рельеф в свою пользу, как подгадать нужное время для того, чтобы спрятаться и выйти из укрытия, когда начинать погоню.       Иногда он, совсем котёнком и малышом, забирался на её спину, а мама совсем его не прогоняла. Они находились в постоянном движении, заставляя животную сторону то и дело исследовать обширную территорию матери, ведь никто не должен был забрать её себе. Когда-нибудь ему придётся уйти и завести свою собственную. Он знает это, как знает и Чимин, что сейчас притаился внутри, сладко сопя ему куда-то на ухо. Человеческая сторона такая беззащитная перед силой природы.       Резкое похолодание заставляет съежиться и сильнее вжаться в материнский бок. Она нашла небольшую, выбитую силой ветров, пещеру в одной из скал, покрытой ледяным покровом. От дома – небольшой постройки, возведённой его ныне покойным отцом и матерью когда-то давно – слишком далеко, поэтому приходится ютиться здесь, но это явно по душе животной стороне обоих.       До этого мама пристально вглядывалась в небо и следила за его повелителями – кондорами. Те знают, где найти скрывающиеся в непогоде стада гуанако – одну из главных добыч и кугуаров и кугуаров-оборотней – тщательно отличая их с большой высоты. Чимин откладывал в своей голове то же знание, то и он.       Ветер затруднял передвижения мамы, пока она следила за одним из стад плодовитых гуанако, что нынче произвели на свет большое потомство. Они сами наблюдали за их ритуалом родов за несколько часов до и после полудня в ноябре в самую жару. Ноги новорождённых были тонкими, то и дело путающимися друг в друге, но эти тюленго были одной из их основной добыч. Человеческая сторона могла питаться полезными клубнями и кореньями, но животной было необходимо мясо.       Он оставался на месте, наблюдая издалека за её охотой. Инстинкт гнал вперёд, бежать рядом, чтобы вцепиться маленькими зубками в наверняка пушистую шерсть, но здравый смысл быть забитым этими острыми копытами останавливал. Он всегда сможет поучиться охоте на матери, если та разрешит. Пока она гонит добычу в сторону обрыва, едва успевая остановиться перед разверзшей свою пасть пропастью. Он жмурится, прикрывая на малое время веки, настолько ему становится страшно, но вот она уже держит зубами длинную шею медленно оседающего и теряющего силы молодого самца.       Мама подводит его к крупной туше, подпихивая носом в бок. Он впервые пробует вгрызться в длинную конечность через пушистый и вязнущий во рту мех. Упивается сладким и сочным вкусом, стекающим по пищеводу в желудок. Эта твёрдая пища отличается от привычного молока матери, но не может не нравиться даже его человеческой стороне. После мама вылизывает его шерсть на загривке и мордочку, испачканную в крови.       Чимин не первый и не последний её котёнок. Через несколько лет он покинет её. Как только ледяная корка, сковавшая мелкие речушки Торрес-дель-Пайне, начнёт растрескиваться и исчезать, а ледяные кристаллы, свисающие с потолка их временного пристанища – таять. Но пока, он всего лишь маленький котёнок, чью плюшевую шерсть покрывает снег и треплет непогода, заставляя сильнее прильнуть к матери и зарыть нос в шкуру на её шее.              

***

             Ветер промораживает воздух, спускаясь с ледяных вершин гор. Земля хрустит под ногами, но это не первая чиминова зима. Он осторожно ступает по мягкому снегу, совсем не видимый с высоты. Снег издаёт громкий хрустящий звук под лапами. Его светлая шерсть хорошо сливается с белым покровом, и только кондоры способны заметить крадущегося по зимнему насту кугуара.       Мама оставила его, наказав человеческой стороне, если необходимо, искать её и помощи у других оборотней. Чимин, как и он сам знает их. Небольшие, скрытые в пещерах и утёсах чужие домики совершенно незаметны человеческому глазу – слишком много развелось людей в последнее время в части долины, принадлежащей ему и Чимину – но хорошо различимы зорким взором оборотней.       Он тщательно охраняет свои территории, простирающиеся от Большой Границы вплоть до ледяной реки, от набегов других самок и самцов, а после приходит в небольшой домик, где даёт волю своей человеческой стороне. Чимин потягивается на циновке, разминая немного затёкшие мышцы, заставляет фырчать в ответ на лёгкое возмущение, но благодарит свою другую сторону, ведь именно она помогает ему выжить. Чимин любит жечь благовония и пряные травы, отгоняя злые намерения и привлекая удачу в охоте. Любит обращаться к богам, стремясь успокоить бурлящую изнутри их обоих силу. Он только зевал, сворачиваясь в клубок, и позволял своей человеческой стороне делать всё, что угодно их древней животной, слишком близкой древним богам душе.       В день они проходят до нескольких десятков километров. Следят за повелителями неба – так же, как делала это мама многие годы назад – которые неизменно привычно приводят к добыче. Он мысленно отправляет им благодарность, обещая оставить часть туши после охоты. Мама бы пожурила его за такое, но он не может отрицать влияние своей немного мягкотелой человеческой стороны.       Скоро закончится зима, передав крупную корку сковавших реки льдов в руки оттепели. Оттепель опасное время. Безобидная замёрзшая вода мелких речушек, по которым он может переходить в поисках еды, в этом году отчего то превращается в острые клыки дурного предчувствия.       Ему немного не по себе. Чутьё никогда не подводит животную сторону, заставляя беспокоиться за человеческую. Признаки перемен витают в воздухе, что-то произойдёт. Нужно быть осторожным. Он вглядывался в горизонт, словно в поисках подсказок, но мать-природа и боги оставались глухи к его мыслям, совсем не давая ответа.       Спящее озеро скрипит под ногами. Тревожные звуки под лапами будто издаёт ледяной монстр, который может его проглотить. Он перебегает на замёрзший и засыпанный плотным слоем снега берег так, чтобы его запах не донёсся до гуанако пронизывающим шкуру ветром. Заморозки опустились на долину внезапно, заставляя то и дело отряхивать мёрзнущие подушечки лап и покрывающуюся колким инеем шерсть.       Его глазам хотелось найти хоть капельку зелёного цвета в этом белоснежном мире. На слишком уж долгое время холодный покров сковал их долину и склоны горных хребтов.       По пути сюда он увидел уже сильно подросших резвящихся щенков кульпео. Те барахтались в снегу возле крупной насыпи в человеческий рост и радостно тявкали, несмотря на заморозки, внезапно упавшие на их территории. Чимин знает оборотней, чьи дети сейчас резвятся на белоснежном покрывале долины. «Юнги и Тэхён» – он называет их так, но ничего другого не остаётся, как убраться от родителей, тщательно наблюдающими за играющими малышами, подальше. Чимин обязательно принёс бы что-нибудь, чтобы угостить щенков, но он Чимин лишь наполовину. Сейчас главное выжить самому, не растрачивая себя на других.       Он скучает по пастбищам и сочным лугам, когда можно вдоволь поваляться в высокой зелёной траве. Чимину же необходимо собирать созревающие ягоды чауры и калафате и клубни дикого картофеля, чтобы хорошо питаться.       Лапы его мягко ступают, пружиня по скрытым под снегом верхушкам камней. Он принюхивается к воздуху, пытаясь уловить запах. Ветер на его стороне – его собственный не донесётся до наконец увиденного им стада гуанако. То пасётся ниже по склону, но зрение всё равно позволяет увидеть его, маленькое, рассредоточенное по низине. Самец, держащий гарем, ещё совсем молодой. Недавно отбил себе стадо. Он приглядывается к гуанако получше, понимая: это не оборотни. Кондоры привели его верно.       Маленькие детёныши далеко не отходят от матерей, выкапывающих что-то из-под толщи тяжёлого и намокшего снега, и он обращает на них внимание. Мышцы напряжены, он готов к сильному прыжку и бегу. Он не может напасть на голой степи, боясь спугнуть стадо, поэтому ждёт здесь, наверху, тщательно присматриваясь к неровной местности.       Потомство всё ещё тонконогое, совершенно лишённое обильной мышечной массы в отличие от самок, но выбирать ему не приходится. Живот уже ввалился, он хорошо не ел несколько дней. Если получится отбить хотя бы одного детёныша – вдоволь наестся и этого хватит для небольшого отдыха.       Солнце сменилось за пиками гор четырнадцать раз с момента его последней охоты, а небольшая тушка мары закончилась четыре восхода назад. Её белые кости торчали небольшой розово-белой кучкой среди вскопанных им прелых листьев и веток. Да и последнее он уже растягивал как мог, а на одних стылых кореньях – которые так удачно получилось найти – далеко не уедешь.       Животной форме легче перенести зиму, но ей же нужно больше сил и энергии. Бесполезный сейчас человек в нём замерзнет насмерть, если останется на этом пронизывающем ветре хотя бы на несколько часов. Он фыркает. Чимин мог бы давно принять его, отказавшись от всего человеческого, но всё ещё колебался.       Он не знает, как ему хватает сил и концентрации подобраться ближе так, чтобы его совсем не заметили. Уши прижаты к голове, а все тело – сплошная натянутая пружина. Он выпрыгивает из засады, пугая стадо с насиженного места. Гуанако бросаются от него, но один детёныш отстаёт от матери, цепляясь ногой за корень, который до этого объедала она. Он не скоростной охотник, долго гнать добычу у него не получится. Но он делает рывок и передней лапой придавливает голову блеющего тюленго к земле, а клыками прокусывает шею у основания черепа.       Сердце быстро колотится в грудной клетке, пока он успокаивается и жадно гоняет по лёгким холодный воздух, вывалив язык. Он доволен собой. Никто не полезет на его территорию, но он всё же оттаскивает тушу подальше, принимаясь за трапезу.       Снег начинает ещё сильнее сыпаться с неба, оседая на его шерсти. Плюшевая, с густым подшерстком, она не пропускает холодный воздух, согревая. Его морда в крови, а шершавый язык слизывает с костей мясо. Снимает клочья парной плоти животного. Ему нужно оставить хотя бы немного для кондоров. Он обещал. Но оторваться так тяжело…       Где-то недалеко от себя он слышит непонятный щелчок, не похожий на треск сломавшихся сучьев. Этот звук настолько не естественный, настолько не принадлежащий его миру, что он невольно вздрагивает от непонятного чувства. Шерсть поднимается дыбом на загривке, а на окровавленной морде показывается оскал.       Он шипит, скаля зубы на тёмный кругляшок, высунувшийся из-за низких веток куста. Живот набит и тяжёл, но не играет сейчас большого значения, он будет защищать себя и свою добычу. За кругляшом возвышается неясный силуэт. Тонкое облачко пара взвивается над незнакомцем и тает в морозной глуши.       Треск и грохот пронзает тихий морозный воздух, сбивая продолжающие сыпать с неба снежинки, а затем по левой половине его тела расплывается боль невиданной силы. Он никогда раньше такого не испытывал. Знает, что Чимин тоже. Первым его решением становится бежать. От этой немыслимой боли, заставляющей подкашиваться лапы при каждом прыжке по ломающемуся под его весом насту. Его крупные лапы не спасают – он практически утопает в этом вмиг чувствующемся холоде. Силы утекают из него толчками, совсем как багряная кровь, оставляющая за ним крупный след. Что-то подсказывает ему, что это конец. Он может справиться с гуанако, может справиться с другим кугуаром, если потребуется – человеческая сторона противится даже мысли нарушить древний Первый закон – но сил, чтобы пережить эту боль ему не хватит.       Он видит перед собой высоко натянутую границу забора. Что-то тянет его туда, в надежде найти помощь. Он делает несколько шагов в обе стороны, наматывает круги, пока всё внутри него переворачивается, стоит открытой местности донести до него тот самый запах. Собственная кровь металлом забивает ноздри, и он практически его не различает, поэтому страх забирается ему под шкуру слишком поздно. Чимин. Но человек в нём спит крепко, только немного хмурит брови и беспокойно ворочается. Шерсть встаёт дыбом, когда он видит перед собой повторно поднимающийся чёрный кругляш.       Обычно они всеми силами избегают сражений – они не бойцы, как и никто из кугуаров. Они предпочитают решать вопросы мирно, если это возможно, но сейчас на кону стоит их жизнь, поэтому он ворчит и скалится, стараясь стать больше.       Громкий окрик откуда-то издалека заставляет повернуть голову в его сторону. Ещё один силуэт приближается стремительно, чёрной точкой являясь его замыленному от боли зрению. Это конец, сейчас его не станет, но он будет пытаться сражаться до последнего, как делали его предки при встречах со злыми людьми.       Ещё один громовой раскат пронзает собой всё его нутро. Он скалит клыки и подбирается, но новой порции боли не следует – силуэт перед ним валится на снег и гулко стонет. В его глазах он видит гнев вперемешку со страданием. Сам он заваливается, больше не в силах удерживать тело на лапах. Бока тяжело поднимаются, стараясь вытолкнуть из себя воздух.       Человеческая рука дотрагивается до его головы и кончиков ушей, пока её обладатель что-то успокаивающе и нежно шепчет. Он знает, что людей нужно остерегаться и сторониться, так учила его мама, но сейчас он совершенно беспомощен. Сил нет даже на то, чтобы поднять голову и отстраниться от этих ласковых прикосновений – они вытекают из него с каждым толчком крови в сердце – пока человек над его телом продолжает что-то говорить. От него не исходит совсем никакого запаха, кроме нагретого металла и пороха, совсем как от того, другого, что корчится от них в нескольких метрах.       Он жалобно мяучит и фырчит, продолжая попытки отстраниться, но ничего не выходит. Его тело грузное и совсем тяжёлое, не получается даже оскалить морду. Голос над его головой становится совсем уж обеспокоенным – такой был у матери, когда она звала его ещё совсем маленьким котёнком к себе – а затем что-то поднимает его. Животная сторона весит немало, так сколько же силы в том, кто смог оторвать его тело от промёрзлой земли?       Его начинает медленно клонить в сон. Нежный голос становится ближе к ушам, шепчет что-то в макушку, заставляя шевелиться волоски на кончиках и то и дело дёргать ими. Вот же надоедливый. Не даёт ему поспать. Его мотает между явью и сном как наевшегося забродивших ягод, но через медленно обнимающую темноту он ощущает гулко отдающееся ему в бок биение чужого сердца.              

***

             Чимин приходит в себя медленно, неуверенно и лениво. Его кугуар должен быть в холодной долине, он ясно помнил вкус крови и сытость, удовольствием растекавшуюся по сосудам и мышцам. Но сейчас ему очень больно. Плечо, часть спины и груди ноют, разрываемые непонятной, незнакомой раной. Это не порез, не сломанная кость, это что-то другое. Обоняние накрывает резким и буквально покрывающего всю его кожу запахом. Чимин чихает, окончательно просыпаясь.       Он утопает в чем-то мягком и тёплом, таком отличном от циновки в его собственном доме. Чимин проводит свободной рукой по этому чему-то, но резкая, простреливающая боль в левой стороне тела отвлекает сильнее, чем смена привычной обстановки. Он не чувствует себя в безопасности в непонятном здесь, слишком светлом с большим окном и закрытой деревянной дверью. Чимин замечает, что нижняя половина его скрыта серыми штанами явно с чужого тела. Размер больше и совершенно ему не подходит. Значит, его ранил, а затем забрал к себе кто-то, превосходящий по размеру?       Но кто? Чимин не совсем глухой до ума оборотень, ограниченный пониманием местности Ультима Эсперанса. Он знает, что на суше есть оборотни больше него – медведи, ягуары, тигры – но этот запах, не похож ни на один из них, ведь его попросту нет. Как такое возможно? Всё в этом мире для него и его животной стороны имеет свой запах. Приятный носу или нет – не важно. Пахнуть должно всё. А что касается этого здесь… Не станет ни медведь, ни одна из знакомых ему кошек или кульпео селиться в чем-то настолько открытом.       Он оглядывает себя, белоснежную перевязь на плече и груди, которую несколько раз тычет пальцем и шипит от боли, заглядывает под пояс серых штанов, дёргая шнурки, завязанные причудливым узлом. Чимин настолько отвык от своей человеческой формы, что совсем отдалённо представляет, как выглядит сейчас. Может быть, он всё ещё котёнок, а может быть совсем крупный и взрослый кот.       – Ох, ты проснулся, я так рад! – Чимин вздрагивает от мягкого голоса выглянувшего из-за двери незнакомца. По мере приближения его к тому, на чём бы Чимин не лежал, кугуар не может поймать запах. Стоит только уловить клочок аромата, как он сможет понять, что за оборотень перед ним. В теле зверя он становился сильнее и опаснее, но ранение вытянуло из него слишком много. Животная сторона спит крепко и даже не кажет носа на его зов. Дело плохо. – Как ты себя чувствуешь? Я извлек из твоего плеча кусочки дроби, когда принёс сюда. Не думал, что когда-нибудь в своей жизни встречу оборотня.       Чимин понимает незнакомца через слово. Медленно вспоминает конструкции, которым давно учила его мама. Прости – значит, что человек извиняется перед ним. Извлек кусочки дроби – звучит как непонятная и совсем забытая околесица. Оборотня – это слово Чимин знает, это говорят про него. Это он притащил его сюда? И животная и человеческая сторона ощеривается, показывая клыки, пока сам Чимин бьёт ступнями по ложу, заваливаясь в угол, ближе к стене. Он не даст себя в обиду и сможет защититься даже в таком состоянии.       Плечо простреливает, стоит ему сделать несколько движений. В чиминовом мире показать боль, значит показать свою слабость, поэтому с этим человеком - а это, видимо, он - Чимин будет драться до последнего. Этот не пахнущий ничем, кроме капельки пряного пота, опасен. Он больше, значит страшнее и ямочки на щеках при мягкой улыбке его не проймут. Чимин не отводит от человека глаз, пока тот, приподняв руки перед собой ладонями вверх, продолжает улыбаться, смотря ему куда-то в подбородок.       – Я тебя не обижу, пожалуйста, поверь, – снова эта обезоруживающая улыбка и лёгкое движение руками. Пожалуйста. Так показывают своих детёнышей перед собой выдры в желании защититься. – Иначе, зачем бы я принёс тебя сюда?       Чимин фырчит, забиваясь в угол поглубже. Если его захотят вытащить отсюда – то придётся постараться. Он тщательно расцарапает и покроет укусами чужие мускулистые предплечья, с виднеющимися под тонкой кожей венами. Крови будет много, и этот человек истечёт ей до прибытия помощи.       – Тот человек, что напал на тебя, понесёт наказание. Местные расправятся с ним, если дело не дойдёт до властей. Ты ведь «el gato de Dios». Божья кошка.       El gato de Dios. Его предков так не называли давно. Чимин фыркает на чужие слова, но что-то внутри немного расслабляется. Он сам и его животная сторона – немного прядущая ушами сквозь сон – вслушиваются в этот голос. Именно он шептал ему в макушку, обжигая горячим взволнованным дыханием. Чимин снова принюхивается, ведя головой в сторону незнакомца. Наконец-то, вот оно. Слабый, едва заметный чуткому носу запах омеги добирается до него.       Приятный.       – Я принесу тебе еды, хорошо? Тебе нужно восстанавливаться и набираться сил.       Сил. Да, они Чимину точно понадобятся.              

***

      Сегодня был тяжёлый день. Намджун валится прямо на пол, принимая позу морской звезды. На тело вмиг наваливается вся тяжесть мира и, кажется, само небо готово раздавить его, превратив в лепёшку. Плечи и пальцы гудят от усилий, с которыми он менял положение плода на правильное, помогая разродиться корове. В итоге скользкая от плаценты и околоплодных жидкостей, крупная тёлочка упала на плотную и чистую подстилку из сена. Измученная родами, корова смотрела на Намджуна своими большими блестящими глазами, а после ткнулась несколько раз в плечо мокрым носом, оставляя влажный след на ткани рабочего комбинезона.       Омега погладил её по крупному лбу, возвращаясь к новорождённой. Он обтирал её шматком сухой соломы, стимулировал дыхание и согревал влажную шёрстку. Тёлочка тянулась то за его руками, то за шершавым языком матери, хлопая длинными ресничками. Намджун не мог не радоваться, проводя с ней необходимые манипуляции. Шесть лет учёбы всё же прошли не зря – иногда приходилось вспоминать и такие, казалось, уже покрытые пылью навыки.       Позже в душе он какое-то время разглядывал свои руки. Толстые и огрубевшие от работы по хозяйству ладони с сухой и обветренной кожей – совсем не ровня мягким и ухоженным ручкам городских омег. Намджун вглядывался в глубокие потрескавшиеся линии, что рвами прорезали его кожу, оставляя кровавые ранки. Грубые руки, как у каменщика или столяра, они могли спокойно поднять какое-нибудь бревно, чтобы следом опустить на него лезвие топора.              – Намджун! – укоряюще смотрела на него мама, когда очередная чашка или тарелка валилась у него из рук. – Как ты будешь ухаживать за своим будущим мужем, если не можешь даже подать чашку чая отцу?       «Неуклюжий». Доносилось до него шипение матери, когда он подметал белые осколки, рассыпавшиеся мелкой крошкой. «Неумёха». Кровь приливала к лицу и ушам, которые так хотелось заткнуть, но он не смел. Хотелось рассыпаться такой же крошкой, как эта несчастная чашка. Его тело было слишком большим для этой маленькой кухоньки, на которой он не мог поместиться.       Его первый цикл не пришёл ни в пятнадцать, ни в шестнадцать, ни после. Мама совершенно сошла с ума, когда узнала, что он не сможет иметь детей. Била тарелки, и осколки посуды долетали до Намджуна, стоящего перед ней с покорно опущенной головой, раня босые ступни. Отец лишь смотрел на него, скрестив на груди руки. Под его суровым и осуждающим взглядом Намджун чувствовал себя не омегой, а полной катастрофой, огрызком природы, выкинутым на обочину дороги за ненадобностью.       – Не можешь иметь детей, значит, принесешь пользу семье другим способом, – отец выдал ему в руки ружьё. Намджун трепетал внутри от упирающегося в плечо приклада. Ему было страшно. Он не хотел убивать.              Нежная и мягкая омега в нём заперта в тело, что не может дать ему детей, а способно только разрушать и портить вещи. Но также эти руки могут спасать и приводить в мир новые жизни. Намджун покачал головой, выныривая из воспоминаний. Вода из душевой лейки била ему по плечам и спине, приятно согревая и расслабляя натруженные мышцы.       – Намджун, carnalito, ужин стынет! – зовёт его громкий голос с первого этажа. Он улыбается и заканчивает водные процедуры уже быстрее. Всё же, нужно хоть немного, но экономить воду.       Медленно спускаясь по скрипучей лестнице – кажется, нужно всё же заменить пару ступеней – омега оглядывает уже привычную обратную сторону приютившей его эстанции. Знакомый с детства запах древесины окружает со всех сторон, а мягкие коврики создают такое количество уюта, которого он никогда не испытывал в родной Корее. Омега добирается до кухни-столовой с большой каменной печью и длинным хозяйским столом. Потолки высокие с массивными балками, поэтому он никогда не бьётся здесь головой. Хорошее место, он радуется каждый день тому, что согласился на подобную авантюру.              Намджун сбегает из этого давящего на него места, как только ему исполняется восемнадцать. Собирает все документы, немного вещей и отправляется поступать в Сеульский национальный. В университет его принимают после успешно сданного Сунына. Высокий средний балл аттестата и рекомендательные письма от учителей делают своё дело. Это не нравится ни матери, ни отцу. Богиня, он смог одной стипендией оплатить себе учёбу в одном из самых дорогих факультетов страны, что ему сделать ещё, чтобы они заметили его самого отдельно от этой проклятой особенности?       – Зачем тебе образование, омега? Окончишь школу и останешься здесь. Будешь помогать отцу со строительством, раз толкового супруга из тебя не выйдет, – тело Намджуна физически болело от таких слов родной матери. В груди давил большой ком, пока он пытался вдохнуть хотя бы небольшую порцию воздуха. Он тоже был робким и скромным омегой, испытывающим эмоции, поэтому мог позволить себе небольшую порцию слёз ночью в подушку вперемешку с жалостью к себе.       Сеул очень крупный город даже для одного немаленького Намджуна. Он привык к тихой и размеренной сельской жизни, пусть она и была для него непростой. Гул столицы бил по непривычному к этому слуху, поэтому омега то и дело прикладывал ладони к ушам, чтобы хоть немного приглушить его.       – Эй, жить в городе тяжеловато, правда? – окликнул его однажды звонкий голос подсевшего к нему в столовой омеги, пока Намджун пытался уложить в голове тему по химии, лениво водя палочками по подносу, ничего толком не замечая вокруг себя. В своей группе он был тихой, старательно не отсвечивающей мышкой, поэтому чужие слова заставили его встрепенуться и оторвать голову от месива, в которое он превратил рис и карри. – Громко и шумно, поэтому ты всегда сидишь один? Я Ким Сокджин, приятно познакомиться.       Намджун помнит этого омегу как куратора их потока. Он на пару лет старше, приятно пахнет и не может не расположить к себе. Омега протягивает Намджуну руку и тот пожимает её с небольшой опаской.       – Ким Намджун, и, я омега, прости, – красивый омега подошёл к нему познакомиться, только потому, что посчитал альфой? Некоторых из них он точно мог превосходить по мышечной массе и размерам, поэтому подобная путаница происходила с ним довольно часто.       – Я знаю, что ты омега, – улыбка на чуждом лице не становится меньше, уголки губ растягивается только сильнее. – Я не смотрел твой файл, просто… Ты всегда сидишь один, вот я и подошёл познакомиться. Помню, тоже не мог найти себя после переезда какое-то время. Этот город никогда не спит.       Омега вдохновлённо говорит о чём-то ещё, активно жестикулируя. Он даже не спрашивает, хочет ли Намджун быть его другом. Намджун не особенно хочет, но становится. Всё происходит само по себе, словно так и должно было быть. И вот он обнаруживает себя ходящим на совместные занятия с хёном, если Сокджин выбирает тот или иной факультатив.       – Никогда не поздно получить новые знания, Намджун-а! – хнычущий и немного канючащий голос хёна не может не смешить. Казалось, такой взрослый, а временами совершенный щенок. – Когда я поступал, такого курса ещё не было, а это было бы большим упущением с моей стороны, ведь это мой последний год!       Намджуну оставалось только догадываться, каким образом в голове этого омеги укладывается столько информации, но он особенно его не спрашивал, уделяя всё свободное время подработке в клинике при факультете. Сюда поступали и домашние животные и дикие, потерявшиеся в ярких огнях большого города и получившие травмы и сотрясения. Как-то раз к ним привезли гималайского медведя. Омега тогда недоумённо приподнял бровь, не понимая, каким образом тот оказался в центре Сеула.       – Полиция сказала «незаконная продажа», – вздохнул тогда доктор Кан, стягивая с себя перчатки после осмотра. – И чего только люди не сделают ради желчи.       Намджун знал, что этих исчезающих мишек с белым пятнами на груди ради такой вещи нещадно эксплуатируют некоторые фанатики. Да, не особенно заменима, да, полезна, но губить ради этого жизни? А вдруг эта жизнь вообще человеческая? Он осматривает находящегося за стационарной клеткой истощённого зверя. Рёбра так и выпирали под кожей, стремясь её проколоть при каждом поверхностном вдохе и выдохе.       На одной из пар им рассказывали о культах оборотней и том, как могли использовать их органы ради добычи. Говорили, что медвежье сердце способно подарить немыслимую силу и излечить от всех болезней попробовавшего его. Но Намджун даже со своим диким желанием почувствовать хотя бы толику возбуждения, чисто физически не смог бы поднять руку на зверя. За то он слишком часто получал от отца, когда намеренно промахивался на охоте. Стрельба в молоко спасала чью-нибудь жизнь, пусть омега и получал подзатыльники и тычки в спину. Отец после перестал брать его с собой, но осознание хотя бы одной спасённой им жизни – возможно и жизни оборотня – всё равно приятно грело душу.        Оборотней Намджун немного боялся, но уважал. Обычно они обитали в чащах северных лесов и не только превращались в зверей, но и обладали огромной силой. По слухам, оборотни служили древним богам и с людьми предпочитали не встречаться, живя в глубокой чаще.       Его родители называли их грязными оборванцами, не знающими человеческого языка, но омеге они казались мистическими существами. Только подумать, по своей воле в мгновение ока обрести когти и клыки, или подняться в небо вольной птицей! Удивительные создания. Ему нравилось думать, что, будь он оборотнем, вполне мог бы обращаться в медведицу или волчицу. После той самой смены он долго смотрел на себя в зеркало, пробегался по широким плечам, крупной груди и бёдрам и отворачивался. Не мог долго смотреть на своё отражение. Никогда не мог.       Вот бы излечиться от всех болезней, сидящих внутри и мешающих ему зачать ребёнка. Может быть, тогда и мать и отец снова бы обратили на него внимание.       – Может быть, тебе поискать место потише, Намджун-а, – Сокджин-хён кладёт руку ему на плечо сразу после выпускной церемонии. Родители на неё не приходят, и он стоит в толпе, одиноко сжимая аттестат. Ладони потеют, а к горлу накатывают слёзы, пока хён обнимает его, прижимая к себе. – Заповедник или ещё что-нибудь? Дикое место, где не будет ярких огней и громких звуков, где тебе будет спокойнее.       Этим же вечером Намджун действительно вбивает в поисковик «самое дикое место», начав, таким образом, своё знакомство с национальным заповедником Торес-дель-Пайне. Расположение кажется ему идеальным – климат похож на климат Корейского полуострова – и ближайший город находится примерно в ста двенадцати километрах.       Омега щёлкает колёсиком мышки, изучая фотографии местных достопримечательностей. Пуэрто-Наталес действительно богат на красивые виды, да и живут в нём преимущественно работающие на территории заповедника люди. Намджун крепко задумывается о переезде. Мусолит эти мысли в своей голове, пока продолжает работать в клинике. Родителям он не говорит ни слова, а вот Сокджин-хён поддерживает, когда омега приглашает его на чашечку соджу.       Вдохновлённый, Намджун принимается тщательно изучать программы по обмену и требования, исходя из своих скромных способностей – хён бы наругал его за такие мысли – и не таких уж крупных накоплений.       Находиться на границе с территорией национального парка в качестве рейнджера, жить и работать на станциях контроля популяций животных, изредка оказывать им медицинскую помощь в тихом, уединённом месте – всё это выглядит как работа мечты.       Один из хозяев местной эстанции на Workaway предлагает омеге жильё в обмен на уход за его живностью.       Намджун на ломаном-испанском-больше-английском объясняется с ним, но они всё же приходят к соглашению. Хозяин представляется Матиасом и уже спустя несколько минут называет его carnalito и предостерегает о жизни в отдалении от города в течение довольно долгого времени, на что Намджун улыбается. Ему это только на руку. Уединённое и тихое место в окружении гор и мелких речушек точно то, что ему нужно.       – Коровы, овцы, carnalito, да и несколько лошадей – вот и всё, что у меня есть, – они созваниваются по видеосвязи, и Намджун во все глаза разглядывает красивое смуглое лицо с тёмными глазами и тонким ровным носом. Длинные вьющиеся волосы омеги – а это точно омега – собраны в замысловатую причёску на макушке, и некоторые прядки выбиваются, обрамляя его лицо. Испанский с перемежающимся английским приятно ласкает Намджуну слух. – Но руки у меня после болезни совсем уже не те. То и дело трясутся, не могу поднять ничего тяжелее полена.       Морока с документами остаётся позади, и вот Намджун оказывается на краю света. Ультима Эсперанса – так называли эту землю местные, и не зря – поразила его. Картинки и фотографии на сайтах не передавали той атмосферы и чилийского колорита, которым омегу накрывает с головой.       Местная культура поражает. Матиас проводит Намджуна по набережной с видом на фьорд и заснеженные вершины Анд. Совсем скоро он будет находиться в таком же местечке, только окружённом пологим предгорьем.       – От эстанции недалеко есть парочка горных речушек, – омега настолько вдохновлённо рассказывает про свой дом, что невозможно не подарить ему улыбку. – Они холодные круглый год, но зато не замерзают.       Внимание Намджуна привлекают почитающие оборотней знаки. Извитые красно-бурые линии начертаны хотя бы на одном участке каждого разноцветного одно- и двухэтажного домика.       – Это что, кровь? – по предплечьям омеги, несмотря на тёплый день, пробегают мурашки. Он читал истории о культах оборотней, может быть, он попал как раз в такой город?       – Мы любим оборотней, но не настолько, – Матиас ухмыляется, показывая пальцем на чумазых мальчишек с банкой охряной краски с этикеткой и кисточками в руках. Едкий запах доносится до обоняния Намджуна, – Ещё прошлые поколения города отошли от практики кровавой жертвы. Сейчас только самые ярые фанатики занимаются подобным, но у нас таких в городе не водится. Ну, или они слишком хорошо скрываются, – последнее он бурчит себе под нос, хмуря брови. – Но нам ничего не грозит, эстанция далеко и не каждый отчаянный решит сунуться к el gato de Dios.       Намджун тогда не понял этого сочетания, поставив для себя заметку, выяснить его значение у Матиаса позднее. Пока что он то и дело натыкается на любопытные взгляды, но, поддерживаемый омегой, старается быстро вклиниваться в разговоры с местными. Им вместе ещё работать, а Намджун по себе знает, как важно первое впечатление.       Омеги и альфы одобрительно называют его «хуэмуль», показывая на крупные руки и торс. Намджун чуть не покрывается алыми пятнами от внимания к нему противоположного пола, которым до этого времени был обделён. Смеющийся Матиас практически на буксире оттаскивает его от толпы, отмахиваясь руками. У них ещё много работы в городе, но новость о новом жителе сарафанным радио проносится по домикам на набережной.       – Ты здесь в диковинку, – улыбаясь, говорит ему Матиас, когда они находятся на подъезде к эстанции. Намджун впитывал в себя открывающиеся виды на предгорье и приближающиеся с каждым километром горы, где он проведёт – по меньшей мере – ближайшие три месяца. Матиас ведёт машину ровно – руки лишь немного трясутся – и его умиротворённый вид не может не расслаблять. Врывающийся через приоткрытые окно ветерок треплет его тёмные волосы, играет с вьющейся прядкой у лица. – У нас редко рождаются такие сильные омеги. Сильная омега – сильное потомство.       Что-то внутри Намджуна резко ухнуло вниз, и вся та радость и смущение от внимания местных и растекающееся в груди тепло тут же покинули его. Он отворачивается от омеги, тупо и невидяще пялясь в окно. Окружающая обстановка замыливается по краям, и он не сразу понимает, что по щекам начинают течь слёзы.       – Я, – он хрипит, но лучше уж сказать всё сразу, чем тянуть, отнекиваться и объяснять отсутствие цикла. – Я не могу иметь детей.       – Ты так сильно в этом уверен.       Омега констатирует факт, а не спрашивает. Тихий голос Матиаса разносится по салону небольшого старенького пикапа, накрывая каким-то мягким и пульсирующим куполом. Намджун поворачивается к чужому ровному профиль, хозяин которого невозмутимо продолжает смотреть на пустую полосу заасфальтированной дороги.       Намджуну на какую-то долю секунды кажется, что глаза хозяина эстанции загораются в полумраке салона золотистым светом. Он моргает, и этого морока уже нет. Наверно, омега слишком устал с дороги и после всех хождений по нужным для устройства на работу местам и знакомств. Вот и мерещится всякое.       – Конечно, уверен. У меня есть предписания и заключения врачей ещё с раннего возраста. Я сдавал кучу анализов, только чтобы мне установили бесплодие! – Намджун начинает заводиться и злиться. Если продолжит откровенничать в том же духе, то сорвётся в истерику и что-нибудь сломает.       Мягкая ладонь опускается ему на плечо. Намджун чувствует лёгкую дрожь в немного шероховатых пальцах, сжимающих его мышцы через рубашку.       – Прости, carnalito, – видимо, Матиас понял, что сказал что-то не то. Голос его полон сожаления, а брови сводятся на переносице. Морщинка искажает ровный красивый профиль омеги. – Прости за допытывание, я не хочу быть тебе врагом и никому не расскажу то, что ты позволил услышать мне. Иногда мне тяжело налаживать контакты с людьми.       Намджуна отпускает мгновенно. Он весь, прежде как натянутая тетива, расслабляется в пассажирском сиденье, принимая извинения. Это второй омега на его памяти, что принёс их. Медленно, он опускается в дрёму, приятно убаюкиваемый шорохом шин по асфальту, просыпаясь только, когда пикап подбирается по покрытой гравием дорожке к эстанции.       Простая и уютная, она буквально находится на границе с Торрес-дель-Пайне, всё, как Намджун и хотел. Он вдыхает свежий воздух, позволяя себе осмотреться. Лёгкий шорох кустарников доносится до его слуха, а небо играет красками заката. Сходится на горизонте с горной границей и полыхает розовым и фиолетовым заревом. Крыша большого дома, покрытая горфированным железом, немного приподнимается от ветра, и омега ставит себе на заметку обязательно починить её.       – Отдыхай, Намджун. Завтра долгий день.              Намджун не заметил, как три месяца превратились в три года. Редких звонков по видеосвязи со скучающим по нему Сокджином и не менее частых выездов в город раз в несколько недель омеге было достаточно. Он и правда, нашёл здесь своё место. Хорошенько подтянул испанский – хоть его диалект был всё ещё неважен – благодаря Матиасу и нашёл новые ненавязчивые знакомства.        И теперь он смотрит на омегу, ловко управляющегося с домашним хозяйством так, словно был для этого рожден. Матиас перемещается по просторной кухне легко, как пёрышко, машет ему рукой, приглашая к столу. Намджун голодный, как волк и готов съесть, кажется, не одну тарелку приятно пахнущего рагу с ягнёнком.       – Эй, Намджун-а, тот альфа из города, Хосе, кажется, спрашивал о тебе, что скажешь? – заискивающий тон омеги не сулит ничего хорошего. Намджун закатывает глаза уже который раз за эти годы. Он привык, что Матиас постоянно пытается свести его с кем-нибудь.       «Ничто не запрещает тебе утолить потребность в чужом теле» – сказал он ему тогда. Если бы Намджун ещё что-то испытывал.       – Как и в прошлый раз – ничего, у меня слишком много работы, – Намджун набивает обе щёки вкусным рагу, с огромным усилием поднимая ложку. То и дело клонит в сон. – Завтра объявили большой рейд. Тропа сама себя не обойдёт, знаешь.       Матиас на его слова лишь немного ворчит, но не говорит больше ничего, возвращаясь к ужину. Намджун оглядывает недавно появившиеся мелкие морщинки в уголках карих глаз. Этот омега поделился с ним не только своим домом, но и приятным чувством спокойствия. Намджун не боится говорить это про себя, но Матиас подарил ему семью. Эдакий непоседливый старший брат, которого у омеги никогда не было. И что поделать, раз ради этого ему пришлось уехать в другую страну?       На кровать он валится совершенно без сил. Что-то внутри ворочается, но он не придаёт этому значения.       Утренние сборы не занимают много времени. Намджуну всё привычно: сбор экипировки, тёплая одежда, припасы, крепкая лошадь между бёдрами, что способна выдержать его вес. Этот день тоже обычен – это не первый его рейд в качестве рейнджера Торрес-дель-Пайне.       – Будь осторожен, – Матиас подходит к нему, справляющемуся о состоянии рождённой вчера тёлочки. Её мама оказалась внимательной и не откинула от себя – та довольно подпирает мощным лбом её вымя, стремясь получить больше молока. – Погода может измениться в любой момент.       Намджун смотрит на него, беспокойно перебирающего пальцы, а потом чмокает в щёку и обнимает напоследок.       – Всё будет хорошо, правда.       Тишина Анд привычно накрывает Намджуна. Стоит морозный и ясный день – один из тех самых дней перед началом долгожданной весны. Омега выдыхает пар через балаклаву и тот улетает вверх, смешиваясь с ветрами, бушующими на вершинах. Лошадь под ним несколько раз беспокойно фыркает и омега хлопает её по шее, успокаивая.       Несколько часов назад он начал осмотр тропы и то и дело петляющих следов стада гуанако, но работу прервал выстрел. Кобура на собственном поясе вмиг стала весить несколько килограмм, ведь это значило, что Намджуну мог понадобиться пистолет не только, чтобы остановить очередного браконьера. Омега сглатывает, но направляет прядущую ушами кобылу в сторону стремительно тающего в морозном воздухе звука.       Снег затруднял видимость, но Намджун, вглядывающийся в каждое движение перед собой и с боков, наконец-то заметил движение. Чёрное пятно загоняло к границе заповедника зверя. Сильного и могучего, с большими горящими зеленым огнём глазами, с оскаленной окровавленной пастью, полной крупных зубов, мощным телом и большими лапами.       El gato de Dios.       Намджун видит, как зверь мечется, пытаясь перемахнуть через забор, но не может. Перед ним, направив ружьё, стоит человек. Пот стекает тонкой капелькой по пояснице, прикрытой слоями одежды, когда омега понимает. У него есть буквально доля секунды, чтобы среагировать правильно. Он хочет, чтобы зверь жил, поэтому не жмурится, нажимая на курок.       Человек перед раненым животным оседает, и омега обещает себе помочь этому – он принюхивается к воздуху, пропитанному запахом крови – альфе, но потом. Намджун хорошо стреляет, хотя бы за это можно сказать спасибо его отцу. Он коротко объясняет ситуацию начальнику их смены, сдавив пластиковый корпус рации практически до скрипа, и наконец-то кидается к кугуару.       Короткий осмотр даёт омеге понять, что рана не смертельна, но даже с такой нужно поторопиться, иначе зверь истечёт кровью у него на руках. То, что всё будет хорошо, в следующий раз Намджун шепчет в мохнатую макушку, пока кугуар ворчит и водит ушами. Он прижимает зверя как можно сильнее к себе, чтобы его рану не беспокоили движения лошади, которую омега пустил галопом.       Сердце колотится, по ощущениям, где-то в горле, пока он сильнее прижимает к себе зверя. Его собственные пальцы и плюшевый мех окрашиваются красным.       – Carnalito, кого ты приволок на этот раз? – звонкий голос хозяина встречает Намджуна, пока тот проходит со своей ношей в хлев, и кладёт кугуара на соломенную подстилку. На адреналине он совсем не чувствует веса, но, кажется, спина не скажет потом спасибо. – ¡Madre mía!       – Принеси мои инструменты, – Матиас быстро приходит в себя, поэтому удаляется с основной дом и так же скоро возвращается. Он знает, что делать – не раз помогал омеге выхаживать подбитых животных. – И приготовь пока для него место, пожалуйста.       Когда Намджун работает, его голова отключается от окружающего мира. Сейчас первостепенной задачей становится вытащить из раны мелкую дробь и остановить кровь. Омега не замечает, что рычит, злясь на этого чёртового альфу. Тот точно знал, куда стрелять. Если он не вытащит эти мелкие металлические шарики как можно быстрее, зверь будет хромать довольно долго, если не всю оставшуюся жизнь. Здесь, в затерянном в горах хлеве для скота Намджун постарается сделать всё, что только может.       Только наложив последний стежок и напоследок тщательно промыв раны, он может выдохнуть. Теперь вся надежда на сильный организм самого зверя и его желание выжить. Бока его медленно приподнимаются и опускаются, а дыхание ровное, значит, Намджун сделал всё правильно. Он смотрит на свои руки в перчатках, покрытые тёмной кровью.       Удивительно, как он может обращаться с мелкой полукруглой иглой и скальпелем, ничего не проколов самому себе, в то время как его пальцам совершенно неподвластен кухонный нож.       Они устраивают зверя в тёплом и укромном месте, где его никто не потревожит и не побеспокоит. Намджун поднимается с затёкших от нахождения в долгой позе колен и вываливается на улицу. Холод обдаёт вспотевшее лицо, забирается под высокий ворот водолазки, богиня, когда уже наступит весна?       Он принимает душ, смывая с себя усталость и прошлый муторный день. Начальник смены звонит ему, сообщая о задержании браконьера. Намджун уже и думать забыл про него. Мысли его крутятся вокруг кугуара, находящегося сейчас в хлеву у Матиаса. Правильно ли он всё сделал? Хорошо ли обработал рану? А что, если пока он тут отдыхает и отогревается, многочисленные раневые каналы снова открылись? Намджун в спешке заканчивает мыться, когда его окликает голос омеги.       – Намджун, быстрее, сюда!       Омега срывается с места, даже не удосужившись накинуть куртку. Пар валит от него, бегущего по заметённым снегом дорожкам. Когда он, наконец, распахивает створку ворот, видит, как Матиас прижимает пальцы к губам, а в глазах его стоят слёзы. На месте прикрытого лёгким одеялом кугуара Намджун видит лежащего на боку мужчину. Кожа его тронута солнцем, а тёмные длинные волосы спутаны, но на левом плече и видимом участке спины у него те же многочисленные следы от чужого ружья.       Оборотень. Ступор мгновенно проходит, и ноги приходят в движение. Мысли мечутся в голове омеги, пока тело уже решает всё за него. Оно не позволяет ему думать, уже подступая к обнажённому мужчине.       – Ему нужно в дом, тут слишком холодно, – оборотень в руках Намджуна ещё легче, чем его животная форма. Омега аккуратно поднимает его с одеялом, чтобы хоть немного прикрыть чужое тело от колючего мороза.       Они готовят комнату и размещают оборотня на втором этаже, а после Намджун обрабатывает его рану ещё раз и накладывает тугую повязку. Зверь бы такой не обрадовался и точно бы разорвал, недовольный, но омега надеется на благоразумие человека, находящегося в нём.       Вопрос остаётся только в том, чтобы хотя бы что-то на оборотня надеть. Намджун смотрит на длинные стройные ноги с выделяющимися мышцами и отчего-то от такого вида альфы его накрывает сильным смущением.       – Нужно что-то без запаха, но дом весь пропах мной, – Матиас смотрит на лежащего на подушке оборотня, уже не сдерживая слёз, но не решается дотронуться, чтобы ненароком не оставить свой запах. Никто из них не знает, как тот отреагирует на такое явное заявление о присвоении, поэтому рисковать не хочется.       – Я принесу своё, – впервые в жизни Намджун благодарен своему телу, совершенно не выделяющему феромоны. Хоть какая-то от него есть польза.       Простые серые треники скрывают чужие ноги и сердце омеги, до этого колотящееся о грудную клетку, наконец-то успокаивается. Запах альфы перебивают антисептики и лекарства и это, наверно, к лучшему. Намджун разглядывает его милое лицо с пухлыми губами, носом с маленькой горбинкой и во рту становится сухо.       – Пойдём, ему нужно отдыхать.       И им обоим тоже бы не помешало.       

***

      Намджун врёт самому себе. Он заглядывает в комнату практически каждые полчаса, но оборотень так и не приходит в себя, мерно сопя. Омега разглядывает его умиротворённое лицо и раскинутые по подушке волосы, сжимая руки в кулаки от желания дотронуться. Есть в этом альфе – нельзя принюхиваться без разрешения, но Намджун всё равно стыдливо пропускает чужой приятный запах по слизистой носа – что-то особенное. Отчего на него могли открыть охоту? Что нужно было этому человеку? Получить силу божьей кошки?       Омега приходит в себя, только когда оказывается чересчур близко к кровати, подпирая коленями матрас. Богиня, что же он творит. Намджун отскакивает от постели, чуть не снося бедром тумбочку. Вот вам и хуэмуль. «Хватит беспокоить больного, – говорит он сам себе. – Критический период уже прошёл, успокойся». Оборотень коротко хмурится на грохот, но не просыпается. Лицо его приобретает невинное детское выражение, когда он чмокает губами несколько раз. Намджун прикрывает за собой дверь с обратной стороны, стараясь больше не шуметь.       Скрипучие половицы выдают его, наверняка будя Матиаса, и Намджун берёт себе на заметку извиниться перед ним утром. Оставшуюся ночь омега ворочается под одеялом, вслушивается в тишину дома, и разыгравшийся ветер становится ему спутником в этом бдении. Засыпает он только к утру.       Уже нацеживая себе чашку кофе – иначе он уснёт прямо на ходу – Намджун звонит начальнику. Просит отгул на несколько дней, пока оборотень не придёт в себя.       Да, омега сообщает о ранении именно оборотня, а не просто зверя и мистер Рохас – небольшого роста миловидный альфа – приходит в такую ярость, которая, по мнению Намджуна, никак не могла в нём поместиться. Его начальник обещает разобраться со всем, оставляя на них с Матиасом задачу наладить отношения с кугуаром, чтобы разойтись как можно более мирно. Намджун ни разу не специалист по общению с оборотнями, конечно, он всего лишь бывший ветеринар, присматривающий за дикими животными, но мельком пробежавшее в словах мистера Рохаса желание забрать кугуара в другое место на реабилитацию повернуло что-то внутри.       – Нет, мистер Рохас, не нужно, мы справимся сами.       Спустившийся Матиас замирает на нижних ступеньках, явно слыша их разговор. На его губы опускается улыбка, он тоже явно рад, что оборотень останется в их доме, и его не будут беспокоить громкие звуки других людей и подъезжающих к эстанции машин.       – Эта территория принадлежит ему, – Матиас вмешивается в разговор, перенимая у Намджуна телефон. Мягкая ладонь опускается ему на спину, разминая напряжённую поясницу. Боль прошивает мышцы омеги – это всё вчерашнее перенапряжение – но он терпит, сжимая зубы. – Будет лучше, если он останется здесь, мистер Рохас.       Намджун не слышит ответа начальника, но Матиас отлично умеет уговаривать, поэтому за судьбу оборотня он не особенно беспокоится. Главное найти с ним хоть какой-то общий язык на период лечения. До ушей омеги сквозь воркование Матиаса доносится какой-то шорох. Слышимость в доме хорошая, ничего не поделаешь.       – Я проверю, будь здесь, – пусть лучше так. Хорошо, что Намджун не пахнет. Скорее всего, оборотню будет в разы спокойнее.       Он не помнит, как вбегает по лестнице, не помнит, что говорит, заглядывая в красивое лицо альфы напротив. Помнит только, что нельзя смотреть прямо в глаза, чтобы не пугать сильнее и не представлять собой угрозу. Совсем как с диким животным.       Оборотень забивается в самый дальний угол и скалится, показывая клыки. Намджун краем глаза видит отблеск в зелёных радужках, заставляющий сглотнуть. Недовольный рокот, выходящий из груди альфы, вызывает в нём желание поднять руки. Так делают мамы-выдры, при опасности показывая своего детёныша.       К нему принюхиваются, пытаясь уловить запах. Такое лёгкое, едва заметное движение вызывает у омеги улыбку. На него не напали и не разодрали – он знает, на что способны дикие кугуары, видел останки гуанако – а это уже можно посчитать добрым знаком и то, что оборотень может пойти с ним на контакт.       Намджун продолжает говорить медленно, стараясь не допустить повышения голоса. Не врёт он и по поводу расправы над напавшим на кугуара человеком. Новость о нападении на божью кошку быстро разнесётся, дойдёт до Пуэрто-Наталес. Этому альфе придётся хорошенько оправдаться перед людьми. Ну, или найти себе отменного адвоката.       Оборотень смотрит на него, широко раскрыв зелёные глаза с округлым зрачком. Повязка белеет на смуглой груди, а волосы смятыми волнами спускаются по плечам. Намджуну пристально смотрят куда-то в кадык, пока он сам борется с желанием протянуть руку и погладить оборотня по голове. Непривычный жар загорается где-то под кожей от пристального взгляда. Оборотень перед ним или нет – Намджуну по-прежнему не по себе от внимания противоположного пола. Только, если от обычных, человеческих альф он продолжал отмахиваться, ограничивая себя работой, сейчас, при ярком свете дня он отчего-то хочет показать ту свою нежную и мягкую сторону, чтобы этому оборотню, медленно вылезающему из облюбованного угла, стало хоть немного комфортнее.       Он говорит что-то о еде, чудом не путаясь в словах. Закрывает окно плотными портьерами, погружая комнату в полумрак, и видит, как расслабляется оборотень от этого маленького действия. Уголок его рта немного растягивается в улыбке.       Намджун буквально вываливается за дверь с гулко бухающим сердцем. Оно колотится как сумасшедшее, пока он подпирает собой стену. Да он никогда в жизни такого не чувствовал!       Обратный импринтинг. Сидит в его голове термин, от которого омега отнекивается всеми силами, пока спускается на первый этаж. Скрип половиц режет уши, но Намджун его не замечает. Быть такого не может! Да таких случаев в известной практике за последние лет сто можно по пальцам пересчитать! «Исследуемые испытывают симпатию с первого взгляда. Пол не важен, всё дело в особенностях строения обонятельных рецепторов и вомероназального органа у представителей одного вида. Они, как бы это сказать, чтобы было понятнее? Как два кусочка одного паззла. Обонятельный импульс поступает в гиппокамп и вуаля – это ваш человек и вас больше никто не привлекает».       Слова одной из лекций доктора Кан сами собой вылезли в голове. Намджун не может поверить. Его руки трясутся, когда он упирается ладонями в деревянную столешницу.       Как такое возможно? Почему именно он?       Омега едва не роняет тарелку, но Матиас подхватывает её, подходя со спины.       – Всё в порядке, carnalito?       Намджун смотрит на него слезящимися глазами.       – Да, наверно.       

***

             Чимин остаётся один в этой практически не пахнущей комнате. Даже острый запах, покрывающий его тело, уже не так сильно режет нос. Боль в плече постепенно утихает, меняясь на тупую и ноющую. Он продолжает сидеть на ложе, подобрав под себя ноги, пока его зверь, измученный раной, лениво ворочается во сне. Альфа проверяет чужое состояние, получая хвостом по носу. «Я в порядке, дай отдохнуть. Смотри за омегой».       Этот омега, что закрыл ткань на окне перед тем, как уйти, погрузив комнату в приятный полумрак… Так Чимину стало гораздо привычнее. Он снова проводит здоровой рукой по мягкому ложу. Постельное бельё под ним белоснежное – почти такое же, как повязка на плече – и ничем, кроме чистоты не пахнет. Почти ничейное место, ещё немного и альфа действительно подумает, что оно никому не принадлежит, но нет. Здесь явно живёт омега, чьей силы хватило, чтобы принести его сюда. Кто же он такой? Существует ли такой сильный человек?       Тот довольно быстро возвращается с тарелкой, полной вкусного запаха. Чимин давно нормально не ел, позволяя переживать суровую зиму своей животной стороне, поэтому рот сам наполняется слюной. Но он всё равно урчит, немного опасаясь за свою шкуру.       Приятно пахнущий омега остаётся на расстоянии, а затем опускает ложку в содержимое тарелки. Чимин может видеть – спасибо хорошему зрению – что у того немного трясутся руки. Столовые приборы едва заметно, но колышутся в его крупных руках. Омега пробует еду, тщательно прожёвывает и глотает. Чимин из своего угла видит, как движется чужой кадык на смуглой коже.       Он делает это на расстоянии, а затем протягивает тарелку альфе. Манящий запах овощей, что он не пробовал с прошлого лета, касается ноздрей при каждом вдохе. Приятно. Чимин смотрит на омегу, что вновь начинает показывать свои ямочки на щеках. Если подумать, это самый продолжительный и первый настолько близкий его контакт с человеком.       Протянуть руку в ответ и принять тарелку что-то мешает, поэтому омега после некоторого ожидания невозмутимо ставит её на тумбу около кровати и отстраняется под аккомпанемент ворчания. Животная сторона тоже вдыхает сладкий мясной аромат, поднимающийся с паром, приоткрывая один глаз. Чимин хлопает того по загривку, пока омега говорит с ним почти из другого угла комнаты. Интересный.       Всё же, оборотни это оборотни, а люди… С ними Чимин не имел дел, да и никогда особенно не хотел. Обычно он наблюдал за ними на значительном расстоянии, если встречал на обходе территории. Животная сторона смотрела с высоты предгорий на пешие экскурсии и громкие небесные машины, которые привозили сюда большие коробки с припасами для рефухио, тут и там прячущихся по всей территории.       Люди собирались группками и ходили по тропам, а ближе к вечеру собирали шелестящие на горном ветре шатры и разводили костры. Что-то внутри хотело подойти поближе, погреться у огня и уснуть под треск и шорох горящих поленьев. Он списывал это на свою человеческую сторону – осень часто выдавалась морозной и быстро схватывала мелкие речушки – которой приходилось отсиживаться без общения с другими оборотнями.       Так уж повелось, они не особенно разговорчивы, когда принимают этот облик. Территориальные инстинкты всё же берут верх над человеческим разумом, готовым делиться необходимым со всеми себе подобными.       Чимин продолжает пялиться на исходящую паром тарелку. С каждым словом незнакомца вспоминает вложенные в подкорку ещё его матерью их значения. Животное сознание почти захватило его, поэтому приходится туго.       – Отдыхай, – омега перед ним перебирает пальцами, по-прежнему стараясь не смотреть в лицо. – Если тебе понадобится уборная, надеюсь, ты скажешь?       Забавный. Думает, что альфа будет метить эту территорию? Заманчиво, конечно, но в этом доме явно живут, он находится здесь только на какое-то время, ведь правда? Чимин фыркает, наконец-то принимаясь на трапезу. Пальцы плохо слушаются – он почти отвык от ладоней – но глаза зорко следят за медленно пробирающемуся к выходу из комнаты омеге.       Так проходит несколько дней. Чимин проводит их в комнате, посвящая самого себя отдыху. Он давно столько времени не находился в пределах одного места, обычно постоянно бродя по своим территориям. Его небольшой домик, скрытый кучей натасканного валежника, остался где-то далеко. Чимин даже не знает, где он сейчас находится. Иногда подходит к большому окну, за которым находились родные и знакомые до боли в сердце места. Солнце за окном с каждым днём слепит всё сильнее и заставляет жмуриться отвыкшие от него человеческие глаза.       Зима уступает место весне неохотно. Капель падает с острых осколков льда на крыше, что оттаивают, подобно сердцу его животной стороны. Голоса с гор сменяют свой едва слышный шепот на крик. Чимин прислушивается. Где-то неподалёку под тяжестью намокшего снега спускается лавина, сминая всё на своём пути. Посланники древних богов, как и он сам – кондоры – летают высоко, предвещая своими голосами скорый пир. В эти повторяющиеся дни Чимин много думает и наблюдает.       Один человек ранил его, но другой избавил от боли. Приносимая омегой пища придаёт ему всё больше уверенности. Альфа уже чувствует, как начинает наполняться силой. Он пытается поднять руку, но боль простреливает плечо и часть шеи, зарываясь, кажется, в кончики ушей. Ладно, может быть он поторопился с выводами. Совсем немного. У Чимина никогда прежде не было такой раны. Да у него даже кости не ломались, хотя он был активным котёнком. Видимо, боги были милостивы, взирая на него сверху.       – Пожалуйста, не спеши, – голос тихий и успокаивающий приближается к нему всё ближе вместе с этим запахом. Сперва совершенно не пахнущий, омега перед ним раскрывался – даже ямочки на щеках начали располагать к себе. Этот омега, хоть и больше Чимина, но оказался совсем не страшным.       Он приносил вкусную и не отравленную еду – нос не чуял в ней и капельки яда – обрабатывал раны, заставляя шипеть и скалиться. Но одного робкого взгляда и жалобно сведённых бровей хватало, чтобы животная сторона успокаивалась под чужими руками. Подушечки пальцев были грубоватыми и шершавыми, но эти ладони, всё же, не делали Чимину больно, в отличие от того человека.       – Раны заживают хорошо. Ты совсем скоро поправишься и сможешь спуститься на первый этаж. Матиас хочет познакомиться с тобой, это он готовит еду, – улыбка снова оказывается на губах омеги. Видимо, у него с этим Матиасом хорошие отношения. – Я на кухне сплошное недоразумение.       Чимин оглядывает замявшегося омегу, склонив голову. Руки того ловко меняют повязку на плече, и проверив крепость, замирают на узелке.       Его чилийский диалект всё ещё немного хромает, Намджун знает это, но продолжает упорно учиться, подхватывая практику. Всё же, омега явно недостаточно хорош, раз оборотень перед ним вопросительно склоняет голову к плечу.       – Прости, мой испанский всё ещё труден для понимания.       – За что просишь прощения? – в чужом хриплом голосе слышны мурчащие нотки, заставляющие кожу покрыться мурашками, а волоски приподняться. Словно мужчина перед ним давно не пользовался словами и теперь силится их вспомнить. Брови сосредоточенно сведены к переносице, и Намджун замирает, оглядывая тонкий залом на коже. С ним впервые заговорили за эти дни. – Понимать не трудно. Уже нет.       Язык в чиминовом рту вяло ворочается, выталкивая слова. Он давно не пользовался истинной формой – примерно с прошлой осени, если ему не изменяет память. Гладкая шерсть свернувшегося калачиком кугуара так и манит провести по ней пальцами. Зверь ни раз и не два предлагал ему остаться в животном облике. Слить их сознания воедино, но у Чимина от таких мыслей по-прежнему ворочаются кишки. После такого он никогда больше не сможет общаться со своими знакомыми и друзьями, ничем не отличимый от диких горных львов. Хотя, кто знает, может быть, тогда его животная форма стала бы намного терпимее к другим оборотням? Но риск одичать слишком велик. А пока что его хриплый, даже для собственных ушей, голос заставляет омегу напротив подобраться и напрячья.       – И почему ты так говоришь о себе, спаситель, чьего имени я до сих пор не знаю?       Этот человек действительно спас его от другого, так почему бы не назвать его так? Это первое слово, что пришло Чимину в голову. Он ждёт ответ, склонив голову на бок. Задержавшиеся на перевязке пальцы попадают под его собственные. В первый раз за свою жизнь Чимин хочет коснуться человека. И этот приятно щекочущий нос едва заметный запах... Интересно, как будет пахнуть, когда омега раскроется полностью?       – Намджун, меня зовут Намджун, – человек пытается выпутать свою ладонь из чиминовой и пускается в какие-то непонятные объяснения. Слова мелькают, пока он пытается разобрать их смысл, но после пары бесплодных попыток альфа сдаётся. Только впивается взглядом в мелькающий между крупных губ розовый язык. – Так было ещё с детства, я вечно не мог поместиться в кухне, когда пытался помочь маме. Всё ронял и постоянно резался, понимаешь, ха-ха, поэтому так и говорю.       Намджун нервничает, отчего начинает нести полную околесицу, смысла которой сам уже не понимает. Слова вытекают из его рта, пока рука накрыта ладонью альфы. К Намджуну так никогда не прикасались. Он пытается отстраниться, но его не пускают, поэтому омега остаётся сидеть на немного пружинящем под задницей матрасе. Краем глаза замечает, как ноздри альфы немного расширяются, словно он пытается прочувствовать его запах. Намджун растягивает уголок рта этому замечанию. Он не пахнет ничем, ну, может быть вспотел от волнения – подмышками немного влажно – наверно именно это и беспокоит альфу.       Намджун сосредотачивается на сердце, бьющемся под его ладонью мерно и гулко, качая кровь по телу. Собственный пульс медленно успокаивается, будто заискивающе прислушиваясь к чужому. Чёрт, его тело слишком быстро начало привыкать к альфе!       – Я Чимин, – голос уже не такой хриплый, раздаётся мурлыканьем по комнате. Оборотень его больше не боится? Что-то в его внешнем виде, ставшим совершенно расслабленным, настораживает Намджуна, поэтому он всеми силами старается выбраться из этого непонятного прикосновения. Тут же становится холодно – тыльную сторону ладони обжигает воздухом комнаты – но он кивает и, бормоча напоследок что-то о необходимости отдыхать и долгожданной возможности спуститься на первый этаж, выходит из комнаты, покидая альфу с вновь клокочущим сердцем.       Такими темпами он заработает себе сердечный приступ, не иначе. Да у него никогда месячных не было, какой обратный импритинг? Намджун забегает в комнату, зажимая рот ладонью, чтобы не сорваться на рыдания ещё в коридоре. «Гормональный фон обоих партнёров будет меняться», – вновь всплывает в его голове. Это необратимо. Он навсегда связан с альфой другого вида, а тот наверняка даже не понимает, что подобные изменения происходят и с ним самим.       Руки трясутся, как трясётся и всё его тело. Намджун знает, что у оборотней есть такой же цикл, смешивающийся с весенним периодом размножения, когда звери наиболее фертильны. В отличие от самого Намджуна. Он зажимает подушку между зубами, чтобы не выть слишком громко. Беспокойство Матиаса ему сейчас точно ни к чему.       Альфа проявил к нему какой-никакой, но интерес, значит, может захотеть его в период своего весеннего гона. У Намджуна пересыхает во рту. Воображение рисует ему склонившегося над ним Чимина – он перекатывает это имя, толкая языком сухое твёрдое нёбо – его тёмные волосы, отгораживающие их обоих от остального мира. Рисует и самого омегу, старательно сжимающегося в комочек под его телом в попытках стать меньше.       Намджун читал об изменении сознания альф и омег в гоне и течке слишком много, но никогда не представлял себя на этом месте. Даже сейчас в теле ничего не откликается – только толпы мурашек начинают бежать по предплечьям. Намджун даже не знает, как делать гнездо, оно никогда не было ему нужно.       Омега сворачивается в клубочек, обняв себя руками. Он в полном дерьме.              

***

             Чимин ощущает на повязке и своей ладони остаточное тепло омежьей кожи. Оно медленно оседает и оставляет после себя какую-то сосущую пустоту в грудной клетке. Что это такое? Животная форма только смотрит на него, приоткрыв зелёный глаз, но ничего не говорит, заваливаясь обратно спать.       Заваливается на мягкое ложе и он сам. Спина прикасается к чему-то приятно пружинящему. Плечо всё ещё отдаёт пульсирующей болью, но, в какой-то момент показалось, что та на время отступила под прикосновениями этого человека. Что за целебная сила таится в этих руках? Чимин не знает. Только фыркает в пустоту комнаты, слегка разогнав по нему остатки витающего слабого запаха омеги. Его зовут Намджун. Приятное имя, знакомое слуху. Подобным награждают красивых и выдающихся оборотней. Значит ли, что этот человеческий омега обладает этими качествами?       За короткий промежуток времени их знакомства Чимин мог бы дать положительный ответ. Крепкие руки донесли его, бессознательного, до этого места, они же «извлекли кусочки дроби» – альфа фыркает на эти слова – и, не дрожа, меняли на нём повязки, пока он шипел на медленно отходящие от кожи бинты. Наверняка, он хороший омега для своего племени.       Чимин мог бы даже захотеть такого себе.       Он гулко выпускает воздух из лёгких, путая пальцы в отросшие волосы. Надо же, совершенные колтуны. Чимин отчего-то принимается прочёсывать их, хоть никогда и не стремился прихорашиваться. Гулкое ночное уханье неясыти бухает его по ушам, предвещая скорое начало брачного сезона. Вскорости все звери и оборотни долины Ультима Эсперанса будут входить в весенние течки и гоны. Чимин замирает.       Он никогда не искал себе партнёра. Казалось, все годы его организм спал, будто бы не стремясь найти себе подходящего. Но теперь… Животная сторона удовлетворённо буркает, проворачиваясь на спине и вытягивая лапы. Сердце усиленно качает кровь, стремясь как можно сильнее распределить остатки тонкого, едва заметного омежьего запаха по организму. Чимин поправится и уйдёт – а это произойдёт скоро – что будет с ним, когда этого запаха не будет рядом?       Половину ночи он ворочается, пока усталость не берёт над ним верх. Боги, что ему делать?       Приятный запах еды, просачивающийся под щель между дверью и полом, будит чиминов нос. Альфа не сразу находит себя в накинутом на его сознание сонном мареве, но окончательно просыпается от звонкого скрипа ступенек под своими босыми ступнями. Запах еды становится сильнее, но к нему примешивается и ещё один. Он принадлежит не Намджуну – с губ сползает уже набежавшая на них улыбка – а кому-то другому. Чимин замирает на входе к кухне. Это место гораздо приятнее его глазу, чем то, что на втором этаже. Более тёмное, с большим количеством дерева и таким же насыщенным запахом. Он словно оказывается снова в их с мамой небольшом домике, болтает ногами на стульчике, что сделал его отец, а она в своей человеческой форме готовит сочное мясное рагу.       Темноволосая макушка перемещается по комнате резво. Быстро и ладно – под руками её владельца спорится работа. Лоснящиеся густые кудри рассыпаны по спине омеги, ни капельки тому не мешая.       – Ты наконец-то спустился, доброе утро, – этот говор Чимину гораздо понятнее, чем язык, на котором пытается с ним объясняться Намджун. Этому говору учила его мама. Этому говору учат своих щенков Юнги и Тэхён. Научит и он своих котят, если боги позволят. Чимин сглатывает, постепенно приходя в себя. Тут же становится совестно за свой помятый внешний вид. – Намджун присоединится к нам позже, он вынужден был уехать на какое-то время.       К альфе наконец-то поворачиваются лицом. Чимин замирает под тёмным, немного оценивающим, но ласковым взглядом с золотистым блеском. Крылья тонкого носа приподнимаются от улыбки, являя также и морщинки-лучики в уголках глаз.       – Ты оборотень, – Чимин не спрашивает, он констатирует факт.       – Может быть, – омега дарит ему какой-то не читаемый взгляд, ведя рукой в сторону стола. – Садись, поешь, а после мы поговорим. Тебе нужно набраться сил. Я Матиас.       – Чимин, – буркает он, подобравшись. Боль немного тянет плечо и спину, но альфа не обращает на это внимания. Он в доме незнакомой омеги-оборотня, чей вид он только сейчас начинает понимать. Горы недалеко от границы Ультима Эсперанса и не достигающие этого дома лавины наводят его на мысль. Кондор. Что забыл здесь этот божественный посланник, чьи братья и сёстры не раз помогали ему и его матери?       – Ешь, ты так громко думаешь, что я слышу твои мысли.       Чимин принюхивается к содержимому тарелки перед собой. Такой знакомый и приятный запах. Этот омега готовил для него пищу с самого первого дня альфы здесь. Будто делал так, чтобы ему было безопаснее и проще привыкнуть. Заботился ненавязчиво, не давя запахом, совсем как Намджун. Это невозможно отринуть. Поэтому он с аппетитом принимается за еду, а после остаётся наедине с полной тёплой воды жёсткой белой лоханью. Чимин видел её раньше, но особенно не хотел приближаться.       Как и все кошки, он не сильно любил воду. Животная сторона только фыркала, когда охота вела их дальше, вброд, за бредущими стадами гуанако. Они оба знали, как замаскировать свой запах даже на дующем против них ветре, хоть и были не в восторге от ледяной воды. Если какой-то оборотень в виде утки не боялся, то им и подавно не стоило. Животная сторона после фыркала и трусила лапами на берегу, отряхивая с себя лишнюю воду в попытке согреться, а Чимин только хихикал, вспоминая приятным словом их маму. После долгого плавания их запах исчезал.       – Мойся аккуратно, а потом я сменю повязку и обработаю раны. Намджун научил меня, – сказал ему Матиас, оставив наедине в комнате, к которой Чимин уже привык.       Альфа решает стянуть с себя старые «бинты» и «пластыри». Смешные слова, но Намджун повторял их столько раз, что невозможно было не запомнить значение хотя бы этой клейкой и больно отдираемой от кожи повязки. Чимин разматывает бинты аккуратно, так же медленно стягивая пластыри через шипение и стиснутые зубы. Взгляду его на отражательной поверхности напротив двери предстаёт он сам. Чимин за эти дни понял, что он уже далеко не котёнок, но вошедший в расцвет сил кугуар.       Альфа оглядывает своё немного округлое лицо. Несколько раз тычет пальцем в мягкие щёки и проводит указательным по небольшой горбинке на носу. Взгляд приковывают собственные крупные губы. Интересно, они всегда были такими большими или он просто не обращал на них внимания? Чимин думает об этом, промывая тщательно волосы и тело до тех пор, пока приятное ощущение чистоты не окутывает его кожу. Деревянная лохань дома и реки в летнюю пору отлично справлялись со своей работой, но помыться здесь, в доме омеги-оборотня было сродни чему-то ненастоящему.       Волосы тяжёлой и мокрой волной обрамляют его спину и плечи, когда он поднимается из мутной воды. Чистые, без единого колтуна и пыли, теперь они могут понравиться Намджуну. Чимин знает, что они обычно красиво блестят на солнце, как и шерсть его животной стороны. Грудь сама собой приподнимается, а плечи становятся шире, стоит ему вспомнить едва заметный омежий запах. Где Намджун сейчас? Что за дела заставили его уйти с территории Матиаса?       Чимин вытирается полотенцем и примеряет на себя снова выделенные ему чистые штаны. Только сейчас, уткнувшись носом в ткань – словно сами боги велели ему это сделать – он сможет почуять тот же феромон. Это вещи омеги. Значит, что запахи их смешиваются медленно, но верно оседая на чиминовой коже. Сейчас только совершенно невосприимчивый к запахам оборотень не почует на Чимине слабой метки принадлежности. Животная сторона что-то одобрительно фыркает в ответ на такое заключение, пока сам альфа мотает головой несколько раз, стараясь выгнать из головы эти мысли. Ещё очень рано даже думать о подобном, он совсем ничего не знает об этих живущих вместе омегах.       На второй этаж Чимин вываливается в растрёпанных чувствах. Волосы немного закрывают обзор, и он перекидывает их назад через плечо. То тут же коротко простреливает, заставляя зашипеть.       – Иди сюда, альфа! – чуткий Матиас слышит его бурчание, и альфа идёт на его голос. Внизу пространства гораздо больше, чем на уже привычном ему втором этаже. Тот же древесный запах окутывает Чимина, приятно защищая. Комнаты, хоть и просторнее, но не такие светлые. Здесь уютно, но всё равно хочется или свернуться калачиком где-нибудь в тёмном уголке или вернуться обратно в относительно знакомое место. Мысль вернуться домой пока маячит где-то на периферии. Альфа успокаивает начинающего волноваться внутреннего зверя. Он ещё не увидел Намджуна. – Я же просил тебя не мочить плечо!       Матиас хлопает ладонью по месту рядом с собой, приглашая присесть. По голым чиминовым плечам и шее ещё стекают капельки влаги, и омега недовольно хмурит тёмные брови. В его запахе проскальзывает горчинка, которую не стремятся скрыть. Словно омега намеренно хочет, чтобы его прочитали. С Намджуном он так не мог, а лицо омеги иногда было совершено нечитаемым.       – Ты просил меня мыться аккуратнее. Не просил не мочить плечо.       Чимин покорно присаживается перед кондором – продолжая убеждаться в своей правоте всё сильнее – спиной. Оглядывает открывшуюся ему комнату и брызгающие искрами поленья в каменном камине. Перед сидящим на ложе с высокой спинкой Матиасом на столике разложены «бинты», «пластыри» и ещё непонятные и резко пахнущие баночки и бутыльки. Их же приносил обычно Намджун, когда обрабатывал его раны, поэтому альфа успокаивается, окончательно доверяясь. Не привычные его нюху лечебные травы, но, сойдёт и так, если они работают и заживляют. Чимин вдыхает и выдыхает несколько раз, окончательно привыкая к запаху территории. Помнится, когда-то ещё совсем котёнком он отстал от матери и набрёл на хижину семьи Тэхёна, где в помёте было ещё три щенка, и так же принюхивался к их запахам. Братья и сёстры Матиаса приводили его самого и его мать к еде, так почему он не может поверить и этому оборотню?       Матиас фыркает, перекидывая влажные плети альфьих волос на другую сторону. Немного дрожащие пальцы бегают по его коже, просматривая рану, и это настораживает Чимина. Что с ним случилось?       – Мне так жаль, – в голосе слышится грусть такой силы, а запах настолько кислит, что у Чимина чуть не обрывается сердце. Чужие пальцы тем временем начинают трястись сильнее. Эти прикосновения настолько отличаются от тех, к которым альфа привык, что хочется отстраниться. Они не приносят ему боль, но есть в них что-то неправильное. Это не Намджун. – Жаль, что тебя ранили, Чимин. Этого не должно было произойти. Будь уверен, тот человек понёс наказание.       Чимин слушает внимательно, пока на его плечо наносят резко пахнущие вещества. То ранение случилось словно в прошлой жизни. Сейчас за границей этого дома начинает расцветать весна, которой крепкая морозная зима нынешнего сезона наконец-то решила сдать свои права.       Яркое солнце слепит и заставляет жмуриться, а на небе нет ни единого облачка. Глубокая синева неба так и тянет повести носом в сторону глубоко пасущихся в долинах стад гуанако и посоревноваться в беге с сильными ногами оборотней-нанду.       Почему этот оборотень находится здесь, никуда не выходя? Его самого разрывает от потребности выйти на улицу и бежать, бежать, бежать, радуясь теплу. Чимин уже не знает, сохранился ли его собственный запах в маленьком домике – настолько давно его хозяин отсутствует, постоянно прочёсывая границы своих территорий – но до боли в зверином сердце хотел посетить его. Даже кугуару не чуждо скучать по родному дому.       – Если боги решили, чтобы это случилось, кто я такой, чтобы им противиться?       Альфа не кривит душой. Он верит в высшую силу и направляющие его души предков. Если его животной стороне нужно было получить рану в тот день, значит, так тому и быть. Руки Матиаса на короткое мгновение замирают, а после начинают трястись с новой силой. Это уже начинает беспокоить.       – Что с тобой случилось? Почему ты здесь, по другую сторону? Что с твоими руками?       Кто-то мог сказать, что Чимин излишне прямолинеен. Он же считал это влиянием своей животной стороны. Кугуар никогда не скрывал того, что думал. Брал то, что хотел. Спрашивал то, что хотел. Если бы он захотел омегу... Запах омеги становится уже совсем каким-то кислым, но тот продолжает молчать, заканчивая обработку. Последний «пластырь» оказывается приклеен, а узелок на «бинте» завязан, но Матиас не говорит ни слова. Чимин поворачивается в сторону хозяина территории, что поджал губы и скрывает глаза за длинными локонами. Альфа мотает головой, буркая извинение. Мама бы похвалила его за признание своих ошибок.       – Знаешь, ты прав. Но иногда решение богов можно оспорить, – омега криво усмехается, оттягивая уголок губ. Приподнимает трясущиеся руки перед собой. – И вот, что из этого получится.       Чимин оборачивается к нему лицом, насторожившись. Чем так можно прогневать богов-покровителей? Что натворил этот омега?       – Боги забрали мою животную сторону из-за моего тщеславия, – омега протягивает Чимину свои трясущиеся ладони и тот покорно берёт их в свои. Руки Матиаса тёплые, но дрожат так сильно, что внутренности альфы начинают плясать как копошащийся и пожирающий всё теплокровное летний гнус возле болот, – Я клялся ими, когда лгал своим сородичам, считая себя способным вершить чужие судьбы. Не мог себе представить, что всё в этом мире связано и одна ложь притягивает за собой всё больше и больше вранья. Я проливал кровь оборотней. – Последнее омега шепчет так тихо, что только животная сторона улавливает едва прорезаемый воздух комнаты шёпот.       Крупные мурашки начинают своё шествие по смуглой коже альфы. Он видит их даже невооружённым взглядом. Лгать от имени богов… И как этот омега до сих пор ходит по земле? Чимин оглядывает Матиаса ещё раз. Оборотень старше его сжимается на мягком ложе, пока Чимин продолжает держать его трясущиеся ладони. Рассказывал ли он о себе кому-нибудь ещё? Знает ли Намджун? Почему-то последнее ему очень важно.       Никто не может использовать силу и мощь звериной души против тех, кто носит её в себе. Чимин никогда не забудет древний Первый закон. Это был важный урок, преподанный им матерью, когда он был ещё котёнком. Первым порывом проявляется желание отнять руки и уйти как можно дальше. Оставить этого клятвопреступника в одиночестве и страдании, ибо тот заслужил их, но горячая слеза, упавшая на тыльную сторону ладони, останавливает Чимина. В разлившемся по комнате запахе проступает горечь такой силы, что альфа морщит нос. Слишком быстро печаль наполняет собой окружающее их пространство. Он уже отвык от такого запаха – знакомые ему оборотни редко предавались этому чувству.       – Благодари богов, что они сохранили тебе жизнь, Матиас, – всё же, его кугуар отчасти прав – Чимин довольно мягкотелый для оборотня, раз запахом и слезами его можно разжалобить. Он должен отстраниться от омеги, уйти, оставить одного, но… Намджун. Этот человеческий омега с таким теплом отзывался о Матиасе, что невозможно было заранее не проникнуться к нему симпатией. Чимин смягчается, физически ощущая, как расслабляется его прежде напряжённое тело и об одном упоминании об омеге кугуар приподнимает свою тяжёлую и сонную голову.       – Я благодарю их об этом каждый день. Они наказали меня сильнее, не убив сразу. Мои сородичи отреклись от меня, поэтому я вынужден был найти место среди людей. В этой форме, – Матиас смотрит на свои дрожащие руки, что по-прежнему сжимают чиминовы пальцы. Это откровение даётся ему нелегко, словно он никогда не рассказывал о себе. Альфа слушает его в оба уха и даже кугуару становится интересно узнать больше об этом отступнике. – Я бы не выжил. Мысли о моих ошибках терзают меня, стоит мне только услышать далёкий клич моих сестёр и братьев.       Матиас замолкает на какое-то время. Чимин смотрит не его опущенную голову и трясущиеся от всхлипываний плечи, ожидая.       – Меня приютили местные, а я привык к ним, выучил пару их языков – они не такие уж и сложные – завёл хозяйство. Эти сочные пастбища в низине речек стали отличным местом. Приспособился. Люди в Пуэрто-Наталес почитают оборотней и продолжают изображать родовые знаки на стенах домов в честь божьих посланников, – губы Матиаса дрожат и кривятся, когда омега давит в себе новый всхлип. – А позже Намджун стал для меня новым братом. Моей главной поддержкой и опорой.       И снова Намджун. Этот омега настолько хорош собой и понимающ? Фантомный слабый запах человека вспыхивает ярким огоньком в головах обоих. Чимину хочется мурчать только от одного воспоминания. Животная сторона подбирается. Её лапы и тело напряжены, а уши стоят прямо. Что с ними происходит?       – Он знает? – Чимин смотрит на омегу, пытаясь заглянуть в золотистые глаза. Матиас качает головой и отнимает руку, стирая прозрачные дорожки со щёк.       – Я хотел, но так и не смог рассказать ему. А теперь он просто посчитает меня лжецом.       – Думаю, он хороший омега и член твоей стаи, Матиас, – отчего-то самому Чимину хочется так думать. Мысли о человеческом омеге-спасителе заполняют его голову с новой силой. Он совсем не знает, что делать. Кугуар внутри трётся о грудную клетку, прося выпустить его, когда омега наконец-то появится. Думаю, что Намджуну это понравится. – Я вынудил тебя открыться себе, незнакомому для тебя оборотню. Этот же омега не сможет не принять тебя самого и твоё раскаяние.       Матиас наконец-то поворачивается к нему лицом, оглядывая золотистыми радужками. Упирается в повязку, наложенную им самим, и чему-то усмехается. Тишина накрывает первый этаж, и только звуки капели, бьющей о подоконники больших окон, да мычание коров и редкое ржание лошадей где-то за пределами дома, нарушают её. Чимин задумывается. Матиас без своей животной стороны смог жить дальше, в то время как сам альфа даже не представляет размеры внутренней пустоты в нём. Если бы Чимин лишился своего кугуара, стал слабым подобием себя прежнего. Невозможность чувствовать силу животного тела, приминаемую подушечками лап траву или хрустящий снежный наст, пугает, и альфа обнимает своего кугуара, утыкаясь в плюшевую шерсть на шее.       Тени, залёгшие на лице Матиаса, немного сглаживаются утренним солнцем. Чимин ощущает как беспокойство, прежде засевшее где-то внутри омеги, понемногу удаляется от него, утягивая следом и горький запах печали. Видимо, он думает о Намджуне. Куда тот вообще запропастился? Скоро солнце поднимется на середину неба и слово «задержится» совсем не устраивает Чимина.       – Он нравится тебе, верно? – Мягкий голос Матиаса касается его ушей. Альфа наконец-то отнимает руку от омежьей, замечая краем сознания, что дрожь стала значительно меньше. – Намджун.       – Он спас меня, и я буду молить богов о его благополучии до конца своих дней, – Чимину не хочется говорить о себе и своём кугуаре сейчас. Но мягкое и такое отличное от обычно им испытываемых, чувство растекается по его грудной клетке, заставляя животную сторону млеть и кататься на спине. – Но людей я всё ещё буду остерегаться, сколько бы хороших вещей ты ни говорил про них. Винить всех в ошибке одного я также не собираюсь.       Омега легонько дотрагивается до его плеча. Глаза загораются мягким золотом, и раны Чимина, кажется, уже затянувшиеся, начинают ныть. Где же Намджун?       – Хорошо. Людям не нужны проклятия от богов. Они справились с тем человеком, что ранил тебя.       Чимин выпускает воздух из себя, шумно выдыхая. Зверь в нём ещё ершится и ворчит, крепко помня ту обжигающую боль и тянущийся за ними кровавый след, прожигающий горячими каплями снежный наст. Он уже встаёт и направляется обратно наверх по скрипящим ступенькам, когда голос Матиаса окликает его.       – И прошу тебя, не охоться. Дай времени течь своим чередом.       

***

      Трезвонящий телефон надрывается стандартной мелодией, и Намджун цепляет его пальцами, чуть не снося по пути светильник на тумбочке. Ну, вот так он всегда. Скальпель не дрожит, а вещам покрупнее нужно его остерегаться. Омега вздыхает, но проводит пальцем по экрану, даже не обращая внимания на высветившееся имя звонящего.       – Намджун, нужна твоя помощь!       В ухо гудит звучный голос мистера Рохаса, мгновенно будя омегу. Начальник не позвонил бы, если бы не случилось что-то из рук вон выходящее.       – Что случилось, мистер Рохас? Я просил отгул на несколько дней, и он ещё не закончился…       – Знаю, знаю, но мы не справляемся. Несколько рефухио пострадали после вчерашнего схода лавин. Мы сейчас находимся в ближайшем от тебя.       Намджун просыпается окончательно. Спасать людей тоже часть его работы, как рейнджера Торрес-дель-Пайне. Возможно, кому-то нужна помощь, пока он прохлаждается в кровати. Мысли об оборотне буквально в соседней комнате отходят на второй план. На кону стоят жизни людей.       – Выезжаю.       Собираясь, Намджун осматривает лиловые от поднимающегося солнца вершины гор, виднеющиеся за окном. Где-то там, практически на границе с парком сейчас находится его команда, в поте лица раскапывающая рефухио и возможных пострадавших. И как только лавина могла достичь этого места? Какой силы она была? В комнату Матиаса он вбегает уже в полном снаряжении. Маленький топорик бьёт по бедру, а рация и спутниковый телефон оттягивают карманы плотной зимней куртки.       – Лавина сошла почти к началу тропы, я уехал. Буду позже. Присмотри за Чимином.       Матиас что-то слабо ему отвечает, но Намджун уже не слышит, сбегая через одну ступеньку, каким-то чудом не ловя скрипящие. Лошадь, на которой он обычно проверял тропы и звериные следы, остаётся в конюшне. Там, куда омега направляется, она не пройдёт. Завязнет в рыхлом снегу. Намджун натягивает на лицо балаклаву, очки и запрыгивает на снегоход. Спасибо мистеру Рохасу, что заставил его получить квалификацию.       – Без снегохода тут зимой делать нечего, поверь, – сказал ему тогда невысокий альфа и хихикнул в ладонь. – Только если не захочешь просидеть на пятачке снега в палатке до конца зимы, конечно.       Поэтому Намджун выжимает из этого рычащего и гудящего железного коня все силы, когда направляется в сторону входа в парк. Мысли в голове всё ещё вертятся вокруг этой несчастной лавины. Он слышал вчера гул, но совсем не придал этому значения. Такое бывает, ведь местность высокая и гористая, но чтобы снег дошёл до самой низины? Облачко пара вырывается между намджуновых губ, когда он допускает одну маленькую мысль.       Он вспоминает Чимина, его закутанные в белоснежные бинты плечо, половину груди и отдающий зеленью цепкий взгляд. Мурашки собираются и устраивают шествие от загривка до поясницы, поднимая волосы дыбом. Нападение на божью кошку всплывает в голове омеги. Кажется, его родители были сильно не правы, не веря в силу оборотней. Намджун вжимает большим пальцем курок на рукоятке руля. Оставалось только надеяться, что кемпинговая зона перед домиками была пустой.       Он присоединяется к товарищам спустя примерно час. Гусеницы снегохода совершенно забиты, как и бёдра самого омеги от долгого сидения, но впереди ему машет скрытой в перчатке рукой мистер Рохас. Омега знает, что делать. Лавина дошла до пары домов, в которых остались люди, но работа спорится.       Солнце находится в зените, когда они заканчивают, сверяясь со списками посетителей. Кому-то придётся провести оставшийся отпуск в городе, ничего не поделаешь. Пока весна полноценно не вступит в свои права, об этом, первом на въезде в парк рефухио можно на какое-то время забыть. Намджун разминает руки и потягивается, тут же вспоминая о спине. Он поднимал почти стокилограммовую кошку и нёс на руках. Конечно, тут никакие мышцы не скажут спасибо. Лёгкие и приятно пахнущие мази Матиаса помогали, но остаточное растяжение всё ещё сковывало мышцы поясницы.       Намджун опирается на лопату и наблюдает, как подтягиваются автобусы, чтобы увезти людей в город. Некоторые ворчат, но большинство благодарит за спасение, пожимая омеге и его товарищам руки. Они не могли даже выбраться самостоятельно. Хорошо, что всего паре человек понадобилась медицинская помощь. Отделались сломанными конечностями, зато живы.       – Как там поживает твой подопечный, хуэмуль? – мистер Рохас дотягивается до его плеча, хлопая по нему несколько раз. Приводит Намджуна в чувства, выталкивая из размышлений. – На наш город не опустится божья кара?       Альфа пытается храбриться, но Намджун не может не заметить, как темные глаза с надеждой бегают по его лицу, пытаясь углядеть хоть что-нибудь. Голос начальника немного дрожит. Тот альфа, о котором говорил совсем недавно Матиас, находится с ним рядом. Наверно, вызвался помогать в качестве волонтёра, ведь никогда он не был замечен в их отряде. Он симпатичен, примерно роста Намджуна – возможно чуть повыше – возвышается над мистером Рохасом.       Он смотрит на омегу пристально, сверкает своими глазами, пытаясь поймать взгляд. Хочется фыркнуть на это излишнее внимание, но пока в его сторону не оказывается никаких поползновений, омега не может его ни о чём обвинить.       – Нет, мистер Рохас. Он создаёт впечатление хорошего парня, – то, что от этого хорошего парня у него подкашиваются коленки и сбивается дыхание, Намджун, конечно, говорить не будет. За какие-то несколько часов отсутствия его организм уже начинает бить тревогу. Ему нужно поговорить с оборотнем и всё прояснить. – Ещё немного и он окончательно поправится.       Поправится и уйдёт от них. Что-то внутри ноет, и Намджун мотает головой, пытаясь прийти в себя.       – Эй, слышали, вы все! Хуэмуль нашёл подход даже к el gato de Dios! Настоящий волшебник!       – Я не…       Одобрительные выкрики раздаются в медленно прогревающемся полуденным солнцем воздухе. Все так и норовят дотронуться до него, хлопнуть по спине или плечу. Даже спустя столько времени Намджун не может привыкнуть к такому вниманию. «Хуэмуль, хуэмуль, хуэмуль!» – то и дело раздаются возгласы вокруг его головы. Хочется обратно в тишину эстанции, спрятаться ото всех или уйти в одиночку на тропу для трекинга сразу на несколько дней. Он любит местных жителей, но иногда их становится слишком много для одного Намджуна.       Где-то наверху слышится звонкий клёкот охотящихся кондоров. Омега поднимает голову, наблюдая за парящей парой птиц. Крылья их расправлены широко, едва заметно колеблются перья на разреженном горном воздухе и ему как никогда хотелось бы стать одним из них. Убежать от такого внимания. Намджун всеми силами отнекивается от приглашения в город пропустить пару стаканчиков чего покрепче, то и дело извиняясь.       – Я немного устал, мистер Рохас, в этот раз без меня, – если бы с ним был Матиас, то неодобрительно покачал бы головой. Он всегда говорит Намджуну о необходимости быть рядом с другими людьми, хоть иногда и сам находится в компании, словно не в своей тарелке. Омега списывает это на затворническую жизнь вдали от большого города. Разве что Намджуна можно считать его компаньоном, да хозяйство. – Спасибо вам за приглашение.       Мистер Рохас бурчит что-то не особенно довольное – омега не разбирает из-за балаклавы – и нос его морщится, являя на лице мелкие морщинки.       – В следующий раз не отделаешься.       Намджун машет им рукой, рассаживающимся по снегоходам и выдыхает облачко пара. Но тело почему-то не расслабляется, не выпускает из себя напряжение, оставаясь начеку. Только сейчас он понимает, что Хосе по-прежнему остался с ним. Здесь, пока гул снегоходов растворяется в морозном воздухе, поднимаясь к холмам и распугивая подобравшуюся к границе мелкую живность.       Альфа стянул с себя шапку, позволяя волне чёрных кудрей закрыть лоб и уши. Раскрасневшееся от холода и нагрузки красивое лицо с крупным носом не отрывается от Намджуна. Практически чёрные глаза мутно смотрят на него из-под чёлки.       В какой-нибудь другой день омега мог бы и правда заинтересоваться им, но не сейчас. Намджун сглатывает. Сейчас запах Хосе не привлекает его от слова совсем. Можно сказать, что он уже занят. От несправедливости хочется плакать, Хосе действительно, хороший человек.       Намджун дарит альфе лёгкую улыбку и уже собирается отвернуться, когда сильная боль пронизывает его запястье. Его держат крепко, пробираются пальцами под рукав куртки и перчатку, пока омега замирает на месте. Запаховую железу сдавливают смуглые пальцы, и Намджун шипит от боли и жжения.       – Я не нравлюсь тебе?       – Хосе, отпусти мою руку, пожалуйста. Я не тот, кто тебе нужен, – Намджун не привык говорить с противоположным полом. Не привык отказывать. Он просто не знает, как это делается – за ним никогда не ухаживали, но и не делали что-то против его воли. Рядом с альфами он всегда пытается закрыться, стать меньше, спрятаться.       – Ты точно тот, кто мне нужен. Я чувствую твой запах.       На железу давят сильнее, и Намджун уже не может терпеть боль, выпуская стон через сжатые зубы. Какой, к чёрту, запах? Он никогда ничем не пах и не будет пахнуть. Так какого хрена?       – Не говори глупостей, альфа, – хоть Намджун и омега, он может постоять за себя. Пусть даже и так, никто не имеет права хватать его за уязвимое место. Кожа горит и пульсирует под пальцами альфы, когда свободной рукой Намджун заезжает по чужой скуле. От неожиданности его отпускают, а омега по инерции делает несколько шагов назад. – И никогда больше так не делай. Ни со мной, ни с другой омегой. Я никому ничего не скажу сейчас, но в следующий раз про это будут знать все.       Удар словно отрезвляет альфу. Он хватается на щёку и ошеломлённо смотрит на Намджуна. Не ожидал?       – Я… Я не знаю, что на меня нашло, прости, – глаза Хосе снова чистые и без той томной поволоки. – Я не хотел, правда. Не знаю, что случилось со мной. В голове словно помутилось.       – Езжай домой, проспись, – Намджун сдавливает пальцами переносицу. Голова начинает гудеть от новых вопросов, а он, чёрт возьми, даже ещё не завтракал, хоть день уже клонится к обеду. - Нам всем не помешает отдохнуть.       Альфа бормочет извинения, направляясь к снегоходу. Руки Намджуна трясутся, когда он запрыгивает на свой, заставляя мелкую снежную пыль вырываться из-под гусениц. Запястье горит и пульсирует, пока тело отторгает неприятный ему феромон. Ещё немного и Намджуна вывернет. Перед глазами плывёт, голова кружится. Холодный ветер треплет волосы и заставляет слёзы стекать по щекам, ведь про балаклаву омега благополучно забыл. Он не помнит, как добирается до дома, но едва успевает затормозить во дворе. Сил на то, чтобы зайти, у него уже не остаётся.       Сознание наплывает на него волнами, то возвращаясь к нему, то снова оставляя. Голова гудит и раскалывается, но спасительная темнота приходит на помощь. В ней становится как будто бы легче, а обычно крупное и неповоротливое тело превращается в лёгкую пушинку.       Даже грубые от работы руки ощущаются в чужих маленьких пальцах как мягкие и нежные. Стоп, что? Намджун мычит, медленно осознавая себя в полумраке знакомой комнаты. Он заботливо укрыт одеялом, а голова его покоится на крепкой и узкой грудной клетке. Голова буквально раскалывается на кусочки, и именно это спасает его от резкого движения и стремления отстраниться от груди, замотанной бинтами. Тонкий запах свежей крови просачивается через них, касается его обоняния, и омега скулит, сам за собой этого не замечая.       – Всё хорошо, – мягкий голос возвращает Намджуна на землю и успокаивает. Становится так приятно и действительно хорошо, когда маленький аккуратный нос утыкается ему во влажную от пота макушку, что что-то внутри его тела поднимается в ответ на это ненавязчивое и лёгкое действие. Словно та омега, что долгие годы спала, решила выйти из спячки. – Этот альфа тебя не тронет.       Намджун всхлипывает, когда мягкие губы касаются его лба, а пальцы продолжают проводить по раздражённой запаховой железе. Грудная клетка под щекой начинает вибрировать. Намджун в безопасности и никто, кроме его альфы, до него не доберётся.              

***

             Чимину неспокойно. Его животная сторона тоже не находит себе места и нарезает круги, пока сам альфа измеряет шагами комнату. Что-то не так. Сильно не так. Он поворачивает голову в сторону окна и горных вершин. Ещё не далее как вчера альфа слышал гул сходящих с них снегов. Если бы он был где-то там, в долине Ультима Эсперанса, его бы скрыло по самые кончики ушей и хвоста, и никогда бы он не выбрался из глубины тяжёлого наста, задохнувшись под его толщей.       Матиас сказал, что Намджун уехал ещё на рассвете помогать спасать других людей. Этот омега спас его самого, а теперь рискует собой, чтобы вытащить из-под снежных завалов других. Достойно и почётно. Спина Чимина сама собой распрямилась, а раны будто стали меньше болеть, но что-то всё равно беспокоит его обычно невозмутимого кугуара. Ему что, настолько понравился этот омега? В носу и слизистой совсем не осталось этого лёгкого запаха, по которому Чимин уже успел соскучиться.       Он мотает головой, стремясь выгнать эти мысли. Эта омега не будет его, он не оборотень и принадлежит другому виду. Но эти ямочки и улыбка, что засели в памяти даже его животной стороны… Кугуар коротко урчит и снова возвращается к наворачиванию беспокойных кругов.       Непонятный гул и тарахтение доносятся откуда-то издалека, постепенно становясь всё ближе и ближе к дому. Чиминов слух чуткий и он точно может определить сторону, из которой тот доносится. Вчера там же гудела сошедшая лавина. Намджун. Альфа сбегает на первый этаж, перескакивая через ступеньки. Не замечает боли ни в спине, ни в плече от резкого движения. Всё его внимание сосредоточено на вернувшемся на территорию омеге.       Громкий звук замолкает, но никакого движения в сторону дома нет. Нет ни скрипа снега под ногами, совершенная девственная тишина, звоном отдающаяся в напряжённые уши. Матиас настороженно выглядывает из смежной комнаты, хмуря брови.       – Почему он не заходит? – голос выдаёт волнение, хоть Чимин и пытается его скрыть, и омега смотрит на него, пожимая плечами. Новая волна беспокойства, ещё сильнее, чем прежние, накрывает с головой.       От Намджуна пахнет. Но не так, как должно. Животная сторона угрожающе урчит в ответ на угрозу. Альфа не думает, когда выбегает прямо так, в чём есть. Не думает о колючем снеге, впивающемся в босые ступни и весеннем морозце, что кусает кожу голой грудной клетки. Его зверь здесь не помощник – не сможет донести лежащего на чёрно-синем раскрашенном механизме Намджуна.       Омега лежит лицом вниз и не двигается. Только тонкое облачко пара выходит между приоткрытых губ. Голова его тоже ничем не прикрыта, и у Чимина разрывается сердце, когда он поднимает омегу на руки, стаскивая с этой металлической машины. Он совсем не узнаёт его сейчас. Прежде улыбающееся и открытое лицо подёрнуто плёнкой страдания, а ещё этот мерзкий, совершенно не подходящий Намджуну запах заставляет недовольно ворчать. И его и кугуара.       В дом Чимин практически залетает подобное хищной птице. Ноздри широко раздуваются.       – Намджун! – Матиас подбегает к ним. Легонько хлопает омегу по щекам и тот морщится и стонет от боли, ненадолго приходя в себя. – Что случилось? Тебя ранили?       Они оба – и Матиас и Чимин – знают, что нет. Какой-то последний в своей подлости альфа решил оставить на омеге метку против её воли. Только и всего. Эта омега принадлежит Чимину. Это его запах должен покрывать её тело, а не какого-то человеческого доходяги.       – Метка… Поставили… – Намджун шепчет, проваливаясь в темноту. Прижимается к Чимину, как к самому знакомому источнику запаха, пока альфа крепче сжимает его в своих руках. Матиас тянет к нему руки, чем заставляет альфу шипеть. Ещё немного и его кугуар выйдет наружу, стремясь защитить своё. Это их омега и они не посмотрят на хозяина территории, готовые драться за неё.       – Отойди, – он шипит, пока клыки удлиняются сами собой. Такого с ними никогда не было. Чимин как никогда чувствует единение со своей животной стороной. Кажется, у него начинают проявляться когти. – Дай дорогу.       Матиас приподнимает руки ладонями вверх и отступает от лестницы на второй этаж. Им нужно туда, в безопасное место. Защитить и стереть этот мерзкий запах с омежьей кожи. Омега перед ними продолжает смотреть на Намджуна в их руках, чем заставляет угрожающе заурчать.       – Не сделай ему больно, – только и просит, прежде чем отступить.       Они приносят всхлипывающего и продолжающего морщить в болезненной гримасе лицо омегу в комнату. Она, такая открытая и светлая, уже не кажется чужой. Всё здесь пропитано их запахом, смешанным с тонким запахом Намджуна. Они только надеются, что после того, что они сделают, омега наконец-то покажет себя и полноценно проявится. Они стягивают с Намджуна ненужные вещи, пока не находят источник мерзкого запаха. Железа на запястье крупная и воспалённая. Чимин проводит по ней пальцами, стремясь стереть метку чужого альфы, пока он начинает успокаивающе урчать в ответ на глухой стон Намджуна.       Нужно покрыть его своим запахом с ног до головы, как следовало сделать в тот самый, первый раз, когда омега менял на его ранах «пластыри» и «бинты». Когда Чимин впервые взял его за руку и почувствовал под своими пальцами сильную и шероховатую ладонь, а он недоверчиво приподнял голову, учуяв тонкий запах. О них позаботились. Настала их очередь.       Одежда стягивается с Намджуна аккуратно, чтобы не потревожить его чуткий сон. Омега явно стремится вырваться из плена навязанного морока и на какое-то время у него это получается. Тёмные глаза Намджуна покрыты поволокой и, кажется, что он совсем не видит ни его, ни Чимина. Бедный. Нагое тело не может не привлекать к себе взгляд, ведь никто из них никогда не видел омег в таком положении. Тепло поднимается вверх от кончиков пальцев ног, но сейчас не время для этого. Помочь Намджуну выбраться из темноты является для них задачей самой высокой важности.       Он стягивает с Чимина штаны и также устраивает их обоих под одеялом. Омега жмётся к ним, словно ищет безопасное для себя место. Всё верно. Они – самое лучшее безопасное место, которое только Намджун мог найти. Чимин переплетает их конечности, пальцы рук, дотягивается большим до увеличенной в размере запаховой железы и касается-касается-касается. Омега в их руках замирает.       Чем дольше они дотрагиваются до Намджуна, тем больше гулкой пустоты ощущают. То, что находится внутри омеги, сидит глубоко, не желая выходить на поверхность. Животной стороны нет, вместо неё пустота, заставляющая скорбно мяучить, но они находят человеческую. Пытаются дотянуться до этого мягкого и защищённого тысячами крепких слоёв клубочка, стремясь найти тоненькую нить. Та, словно всеми силами желающая ответить на их зов, тянется к ним сама. Брови Чимина сводятся к переносице, когда он видит внутреннюю омегу Намджуна. Это слабое подобие той силы, что сокрыта в нём, но оно протягивает к ним свои маленькие и совсем слабые руки. Намджун всхлипывает. Он сам ответно мяучит на этот нуждающийся звук.       Постепенно мерзкий запах другого альфы совсем выветривается, замещаясь, но отпускать Намджуна нет никакого желания ни у него, ни у Чимина. И даже когда омега ближе к ночи пытается отстраниться от них, они не позволяют это сделать, успокаивающе урча.       Они никому не позволят обидеть их омегу и делать ей больно.              

***

             Намджун приходит в себя на следующее утро. Тёплые солнечные лучи достигают его лица, заставляя хмуриться и закрываться ладонью. Сон сползает медленно, а сознание, до этого мутное, проясняется. Он словно заново родился. В его большом и неповоротливом теле никогда не чувствовалось такой лёгкости. Намджуну тепло, хорошо и очень уютно. Он потягивается, и кто-то приятно пахнущий притягивает его за талию ближе к себе. Маленькие пальцы и сильные предплечья касаются поясницы и боков омеги, заставляя столкнуть низы живота обоих.       Ох. Намджун просыпается окончательно, осознавая себя в постели. Как он вообще добрался до дома? С кем он? Знакомое за эту ночь урчание касается голой груди. Голой? Жар стыда накрывает омегу с головой, печёт лицо и щёки, спускаясь по шее на грудь. Какого чёрта он вообще голый? Этот запах манит его сильнее уткнуться в чужую шею. Чимин.       Он лежит в постели, которую они выделили альфе, абсолютно обнажённый. Чимин, хоть и выпустил его из объятий, но не просыпается.       Лицо его безмятежно и расслаблено. Альфа несколько раз чмокает пухлыми губами и прижимает к себе подушку, на которой до этого лежал Намджун. Сердце заходится. Короткий, но сильный всплеск адреналина заставляет сердечную мышцу работать на полную. Чимин обнажён так же, как и он сам. На белоснежной и немного сбившейся за ночь повязке видны уже буроватые капельки крови. Так вот, что за запах беспокоил его обоняние ночью.       Намджун мотает головой, стараясь успокоиться, но новая мысль о положении их обоих заставляет омегу сложить два и два. Они что, переспали? Он принимается осматривать себя, заглядывая за пропахшее их запахами одеяло. Касается пальцами точек на шее и груди, но ничего не чувствует. На теле, отдохнувшем за ночь, нет ли следа от чужих пальцев. Намджун поднимает руку к лицу, оценивая масштабы повреждения запаховой железы. Рука чистая. Кожа совершенно не воспалена, хотя вчера была значительно раздражена сильным феромоном Хосе.        Пропахшее их запахами одеяло.       У Намджуна мгновенно пересыхает в горле. Он пахнет. От него действительно пахнет. Он закрывает руками рот, чтобы не выдать признаки начинающейся истерики. Хочет спрятаться в тёмном уголке комнаты, чтобы её пережить, но мелкая и уже въедливая, начинающая в нём просыпаться омега бунтует. Голова Намджуна будто огромный колокол, эхо от удара в который разливается по всему телу, разнося вибрацию к мышцам и органам.       Это всё обратный импринтинг. Альфа, лежащий перед ним, вытянул из Намджуна что-то глубоко сидящее. Он знал, что оно есть. Где-то в глубине души надеялся, что может что-то испытывать. Жар от вида безмятежно спящего альфы и его рассыпанных по подушкам блестящих чёрных волос – невозможно не заметить их красоту и отсутствие уже немного привычного его глазам подобия вороньего гнезда – поднимается от кончиков пальцев ног, замирая где-то внизу живота.       Намджун опускает взгляд в сторону лобка. Где-то здесь этой ночью к нему прикасался член альфы. Он помнит, как прижимало его к себе горячее тело, явно стремясь выгнать чужой запах. Даже здесь, в своём самом сокровенном месте, он был помечен альфой. У Намджуна не было и шанса. Знает ли сам Чимин, что он натворил?       Гормональный фон обоих партнёров будет меняться. Мысли в голове сменяют друг друга со стремительной скоростью, пока он сам продолжает смотреть на Чимина. Его вот-вот только пробудившаяся от почти тридцатилетнего сна внутренняя омега потягивается и совсем не желает отрывать своего взгляда от связанного с ней альфы. Так вот о чём говорил доктор Кан. Но, даже если и так, даже если Намджун и захотел альфу – впервые в своей жизни что-то испытав к противоположному полу кроме безразличия – то подарить ему ребёнка он всё равно не в силах. А оборотень не может не захотеть продолжить свой род.       Он роняет лицо на ладони, коротко выдыхая. Лёгкая волна накатившей истерики медленно отстраняется, когда его бедра касается маленькая ладонь. Видимо, что-то проявилось в его запахе и разбудило Чимина. Намджун ещё не совсем понимает, что делать со своим новым раскрывшимся статусом, ведь учуять самому эти изменения не получается, как бы он не гонял запах по слизистой. Он мягкий и настолько типично омежий, что Намджун давит в себе новый всхлип, смешанный со смешком. В голове сразу встают образы недовольной матери, бьющей тарелки, осколки которых долетают до его босых ног, и отца, скрестившего на груди руки.       – Намджун, – хриплый ото сна голос окликает его, но Намджун боится посмотреть в глаза альфе перед собой, поэтому сильнее закрывает лицо ладонями, горбясь. – Посмотри на меня, омега.       Есть в этом что-то не собственническое, нет, но настолько просящее, что Намджун не может не прислушаться. Он отнимает от лица пальцы и альфа, лежащий перед ним – самое красивое, что он видел в своей жизни. Красивее заповедника Торрес-дель-Пайне, красивее весенней капели и талой воды, пробивающей себе путь между льдов горных речек и озёр. Зелёные глаза альфы горят ярче распускающихся почек на ветках кустарников и низкорослых деревцев, а его розовые губы в свете солнечных лучей подобны только-только распускающимся цветкам арвехиллы.       Перед ним сейчас лежит само воплощение того дикого места, которое Намджун так долго искал и к которому так быстро привык.       – Как твоё состояние? Ты чувствуешь себя лучше? – Чимин приподнимается на локте, шипя. Он опёрся на больное плечо, и свежие капли крови пронзают своим металлическим запахом воздух комнаты. Намджун тут же кидается к нему, забывая о наготе обоих. Укладывает альфу обратно, пока тот не сводит с него зелёного настойчивого и пристального взгляда. В ладонь омеги отдаётся пульс мерно работающего сердца. Успокаивает. Но повязку сменить всё же надо. И проверить явно открывшиеся раны.       – Хорошо, неплохо, наверно, – омега прислушивается к себе и своему новому негласному внутреннему спутнику, что активно кивает головой – или чем бы то ни было – в согласии. – Я не помню, как оказался здесь.       Под здесь Намджун имеет в виду именно эту конкретную комнату, кровать и объятия альфы. Чимин продолжает смотреть на него, откинувшись на подушки. Оборотень ведёт себя так, будто ему очень хорошо и спокойно лежать здесь, будучи придавленным к кровати омежьей ладонью. Совсем недавно Чимин скалился на него и показывал клыки, не подпуская к себе и предупредительно шипел на малейшее движение, а сейчас… О’кей, есть в этом что-то будоражащее и разгоняющее по артериям кровь. Намджун пытается дотянуться до тумбочки, в которой оставляет все принадлежности для обработки, но его тянут обратно. Омега обнаруживает себя прижатым всё к той же узкой, покрытыми бинтами груди и плечу, пока одна настойчивая альфья ладонь снова пробирается к нему за спину, ласково поглаживая.       – Я принёс тебя сюда, когда ты добрался до территории Матиаса, – ох, Намджун как-то сильно упустил момент их знакомства. Нужно потом расспросить старшего омегу, – Убрал запах альфы, что посмел дотронуться до моей омеги, – богиня, что Чимин такое говорит? Лицо горит сильнее прежнего, и Намджун утыкается носом в пахнущий кровью бинт, чихнув, – Теперь твоё сильное тело пахнет так, как и должно. Твоей просыпающейся омегой и мной, – Намджун выпускает воздух из грудной клетки. Её, прежде сдавливаемую тисками, отпускает в какой-то момент, который омега не может уловить. Он такого не испытывал даже от внимания альф Пуэрто Наталес, а те пели ему дифирамбы похлеще. Но эти слова, такие простые, пробираются в черепную коробку и устраивают румбу с его рациональной стороной, совершенно размазывая. – Ты добрался сюда, переборов влияние оставленной на тебе другим альфой метки, – снова лёгкое поглаживание по запястью и короткий поцелуй в тыльную сторону ладони, – Сильная омега – сильное потомство. – Последнее ему шепчут куда-то в висок, пропуская волну дрожи по телу. Разочарование в себе снова накрывает Намджуна, но отстраниться ему не дают. – Я не отпущу тебя, Намджун.       Это всё меняющиеся гормоны. Омега пытается выбраться из объятий, и наконец-то ему это позволяют. Воздух, пропитанный ароматом альфы и каким-то тонким и непонятным – принадлежащим ему самому – по-прежнему касается обоняния. На душе становится настолько тоскливо, что хочется скулить, не переставая. Искать тепло и защиту, подаренные Намджуну этим, казалось, совсем незнакомым альфой. Оборотнем.       – В моём языке есть термин, обозначающий то, что происходит с нами сейчас, – голос его привычно твёрд. Намджун прилагает большие усилия, чтобы он не дрожал. Он снова включает тот давно забытый тон, которым приходилось озвучивать диагнозы владельцам четвероногих пациентов. Пусть это и оттолкнёт от него альфу, но Намджуну необходимо объяснить всё сейчас. По голой коже спины и груди пробегает ворох мурашек, и омега обхватывает себя руками, в попытке согреться. – Импринтинг. Запечатление, назвать его можно как угодно. Суть его в совместимости запахов. Это всё гормоны.       – И что в этом плохого? – Чимин протягивает к предплечью омеги ладонь, коротко касаясь приподнявшихся волосков на коже, – Тебе, – он коротко ведёт носом в сторону Намджуна. Зрачки на какую-то секунду расширяются, закрывая собой зелень радужки, – нравится мой запах, а мне – принадлежащий тебе. Нравишься ты.       Намджун задыхается от настолько прямого откровения. Это всё гормоны. Альфа говорит так, потому что скоро вступит в свои права весна, скоро начнутся весенние гоны, а что делать ему? Омеге, у которого никогда не было нормального цикла? Чимин поправится и оставит его, даже если и Намджун позволит себя использовать и – не дай богиня – поставить на себе метку. Что делать Намджуну после этого?       – Твоя омега только начала просыпаться, – альфа прикрывает глаза, потягиваясь всем телом. Ну, точно большая кошка, заснувшая на ветке – которой Чимин и является – хрустит крупными суставами, разминая мышцы смертоносных лап. – Слушай её.       Простынь скрипит под пальцами Намджуна, настолько сильно он её сжимает. Он надеется, что когда он уберёт с неё свои вспотевшие ладони – та будет целой. Остаётся последнее, чтобы отвадить альфу от себя, пусть у Намджуна и ломается что-то внутри на мелкие кусочки. Горло привычно сжимается, когда он решает касаться этой темы. Пробудившееся в нём вопит и кусается, стремясь отвадить омегу от того, чтобы произнести следующие слова:       – Я не смогу подарить тебе ребёнка, как бы сильно ты этого ни хотел, – Намджун закрывает глаза, не желая видеть альфу перед собой. Он не хочет наблюдать, как искажается его красивое лицо и портятся уже привычные глазу черты. Не хочет видеть ненависть и злобу в свою сторону. Он уже достаточно на неё насмотрелся. – Я проходил через многих врачей и все как один ставили мне бесплодие. Я знаю, о чём говорю. Я тебе не нужен.       Тишина повисает в комнате, и только лёгкие трели радующихся весне птиц где-то снаружи нарушают её. Чимин не говорит ничего, но Намджун буквально кожей ощущает задерживающийся на его лице взгляд. Он пробегает по лицу, следит за его выражением, коротко останавливается на поджатых губах. Скользит ниже в сторону шеи и быстро бьющейся на ней жилки. Негромкие слова разносятся по комнате, заставляя омегу вздрогнуть. Намджун уже и не думал, что ему что-то ответят и собирался выползать из кровати, но Чимин останавливает его. Снова.       – Также я прошу послушать и меня, Намджун. Я чую в тебе неимоверную силу, схожую с силой моих диких предков. Твои руки и тело способны дарить жизнь. Тебе нужно прислушаться к своему внутреннему зверю. Понять, чего он желает, – такой интересный способ говорить не может не привлекать. Есть в нём и этом мягком мурлычущем голосе что-то древнее, из прошлых веков. Намджун всеми силами напрягает слух, чтобы понять и разобрать этот, пока не слишком знакомый диалект, но уже хочет заслушиваться этими сладкими речами всю оставшуюся жизнь. Вот так с ним альфы ещё не разговаривали. – Я не отрекусь от тебя, слышишь? Буду с тобой рядом, и отведу от тебя любую беду, да услышат мои слова боги.       Чимин берёт его руки в свои и прижимается губами к тыльной стороне ладоней. Мысли в голове слишком быстро сменяются, наслаиваясь одна на другую. За ранение божьей кошки пострадали люди, так что же случится с одним Намджуном, если тот разобьёт альфе сердце?       – Я буду ждать тебя, сколько потребуется.       Разум Намджуна отрицает происходящее, а пробуждающееся с каждой минутой всё сильнее нутро плачет, пытаясь прорваться к своему альфе. Намджун ему не позволяет и вынимает руки из маленьких пальцев. Сразу становится ещё холоднее.       Стесняясь своего вида, омега выбирается из постели. Ставит босые ступни на нагретый солнцем пол, быстро перебирая пальцами. Только сейчас он замечает раскиданную по комнате одежду. Куртка, штаны, даже ботинки и нижнее бельё попадаются ему на глаза. Намджун только сейчас в полной мере осознаёт свою наготу. Ни один альфа прежде не видел его обнажённым. В животе снова начинается горячее движение. И что? Ты тоже видел этого альфу голым. У вас равный счёт. Новая подруга внутри Намджуна практически голосит, стремясь остаться на месте. В тепле, безопасности. Гнезде.       Каком гнезде, чёрт бы тебя побрал, глупая? Намджун знает, что взгляд альфы пробегается по его спине, застревая на границе одеяла и голой поясницы. Жар поднимается всё выше, заползает в грудную клетку и там и остаётся, пока омега принимает решение наконец-то встать. Пусть его смотрит, сколько душе угодно. Голова поднимается сама собой, а остальное тело приосанивается, становясь больше. Где-то позади раздаётся удовлетворённый вздох. Краснеющий Намджун под его аккомпанемент покидает комнату, наконец-то оставаясь наедине с колотящимся сердцем.       Спускается вниз, к Матиасу он сильно загодя. Прошмыгивание голышом по общему коридору проходит так быстро, что вот омега уже закрывает за собой дверь своей комнаты. Взгляд, которым окинул на его Чимин, был чем-то невероятным. Словно Намджун для него стал самой редкой драгоценностью, которую нужно оберегать, подобно дракону. Он говорил, что будет ждать, что не отречётся и этим словам оборотня так хотелось поверить и сдаться, наконец. Позволить своей только пробудившейся сущности поддаться и упасть во всю эту хрень, превратиться в совершенно размазанного гормонами омегу, но Намджун не мог. Пока не мог. Слишком быстро всё происходит. Даже недели не прошло с момента их первой встречи.       Намджун в зеркале оглядывает по-прежнему красные шею и плечи, избегая смотреть на собственное лицо. Он даже не будет представлять, какой выражение у него сейчас. Только вспоминает чужую кровь на своих руках и как накладывал швы на плечо и часть груди, в надежде, что зверь поправится, и не будет хромать. А теперь всё так завертелось… Да ещё и этот альфа, Хосе. Что вообще на него нашло?       Уже основательно умытый, одетый и с гулко бурчащим животом, Намджун спускается на кухню. Богиня, он съел бы сейчас целого ягнёнка, и Матиас, с залёгшими под глазами синяками, молча ставит перед ним целую гору тарелок с едой. Приятно пахнущие, они только сильнее разжигают аппетит. Омега смотрит на него, сведя к переносице брови. Присаживается рядом, но не говорит ничего. Только руки Матиаса практически ходят ходуном, не останавливаясь ни на секунду. У него такого никогда не было. Намджун даже не успевает приоткрыть рот, когда слышит чужой всхлип.       – Я так виноват перед тобой, Намджун, – Матиас опускает голову на сложенные в чашу трясущиеся ладони. Голос его доносится сильно приглушённо, но омега всё равно понимает его слова. – Я ведь так хотел, чтобы ты сблизился с этим альфой…       Намджун замирает с ложкой у рта. Он не помнит, говорил или нет, кто оставил на нём метку. Всё было как в каком-то горячечном бреду. Остаточная боль пронзает запястную железу, и омега морщится.       – Он извинился. Сказал, что не знает, что на него нашло. Потом я сказал ему проспаться, и он уехал в город. Кажется, – вот за это Намджун точно не может ручаться. Тогда его целью было добраться до безопасного места, и он это сделал. Тело само привело снегоход в нужном направлении, хоть голова была мутной и тяжёлой от чужого проникающего под кожу и отравляющего организм запаха.       А теперь он весь, в головы до ног покрыт дурманящим запахом альфы-оборотня. Намджун не знает, хорошо это или нет. Матиас поднимает на него свои тёмные глаза. Слёзы переливаются через края нижних век, и Намджун протягивает руку, чтобы вытереть их насухо. Этот омега… Его немного неловкий в общении с людьми, названный старший брат, что дал ему дом.       – Ты ни в чём не виноват, правда. Хосе просто отчего-то не смог себя контролировать. Сказал, что от меня пахнет, – Намджун кривит уголок рта, всё ещё не в состоянии осознать это. – А потом просто накинулся и заставил замереть. Ну, зато от меня теперь и правда пахнет.       Да от него буквально несёт смешанными запахами. Феромон Чимина забился куда-то в ноздри настолько глубоко, что хрен Намджун его забудет, даже если попытается. Ещё совсем немного и он окончательно сдастся.       – Ты выбрал, Намджун. Твоя омега выбрала альфу, и он признал тебя в ответ. Всё просто, – руки Матиаса успокаиваются, а глаза снова наполняются влагой. – Позволь всему идти своим чередом.       – Но я даже не знаю его!       – Постарайся довериться. Всё будет хорошо.       Проснувшаяся омега-предательница мотает головой несколько раз и потягивается, катаясь на спине. Намджун смотрит в окно. Снег с близлежащих предгорий почти совсем сошёл.              

***

             Чимин не хотел подслушивать, но желание оказаться рядом пересилило здравый смысл. Он тихо урчит на слова Матиаса, замерев в тени у входа на первый этаж. Никакой альфа Намджуну не нужен, когда есть он. Запах омеги идеально подходит ему, и пусть тот продолжает отнекиваться и отказываться – он никогда не отступит. Древние боги не зря отправили кугуара на охоту в тот день. Их посланники-кондоры не зря показали ему добычу. Всё было предрешено, Намджун его омега, ему только нужно это осознать, а он даст ему необходимое время. Он всегда уважал чужие границы.       Намджун говорил что-то о гормонах, запечатлении, невозможности понести, явно пытаясь отвадить от себя. Чимин не понимал и половины этих слов, старательно впечатываясь глазами в красивое лицо. Внутри его только-только пробудившейся омеги находится огромная сила, которую Намджун не пока может осознать и к которой ему нужно привыкнуть. Он способен свернуть горы и даже обратиться к древним богам, если пожелает. Чимин чувствует это.       Раны ему отныне обрабатывает Матиас. Намджун избегает его с чрезмерным тщанием, по-прежнему не понятным альфе. И сам Чимин и его животная сторона были счастливы ощущать омегу в своих объятиях. Были счастливы касаться широкой и сильной спины и переплетать ноги под тёплым одеялом.       Теперь Намджун пахнет ими, как и должно было быть. В какой-то момент того дня границы между их сознаниями настолько размылись, что Чимин не мог отличить, где заканчивался он и начинался его кугуар. Может быть, это и значило «слить сознания воедино», так давно ему предлагаемое? Ведь ещё никогда ни он, ни его животная сторона не были так согласны и скоординированы в своих действиях.       У них появились сходные обоим желания и чаяния. Той ночью их желанием стало находиться рядом с источником приятного запаха, смешивая его со своим собственным.       Запаховая железа под чиминовыми пальцами стремительно уменьшалась в размерах, радуя глаз и заставляя улыбку проявляться на губах.       Это его омега и всё тут. Нечего рассуждать. Сами боги направили ему спасение в виде неё. Чимин принюхивается. С каждым днём приятного запаха становится всё больше, и он разносится по всему дому, смешиваясь с запахом хозяина территории.       Он даже перестаёт считать сменяемые друг друга рассветы и закаты, ведь яростного желания уйти отсюда, несмотря на ранение, уже нет. Небесные коровы стали проявляться всё чаще, помогая таять снегам на территории Ультима Эсперанса. Чимин вдыхает свежий воздух с предгорий через приоткрытое окно. Животная сторона тянет его туда, хочет размять лапы, проснуться окончательно от затянувшейся спячки, но ещё никогда Чимину в его человеческом облике не было так спокойно.       Его метания по комнатам явно не остаются незамеченными. Намджун что-то буркнул на один из вопросов Матиаса, разрешив уже снять повязку и наконец-то выйти из дома. Всё же, ранения на Чимине затягиваются быстрее, чем на обычных людях, хоть и не мгновенно. Плечо иногда всё ещё болит и тянет и его шипение заставляет Намджуна оборачиваться. Внимательный взгляд коротко скользит по лицу, замирает на ранах, и омега возвращается обратно к своему занятию. Это приятно, знать, что за тебя переживают.       Альфе начинает нравиться сидеть на полу возле камина по вечерам. Дрова трещат, съедаемые колючими языками пламени, и Матиас то и дело подкидывает новое небольшое поленце в самую глубину огня. Чимин не знает, поговорили ли они с Намджуном, но свой совет он уже дал. Основное решение остаётся за самим кондором. Тот всё чаще пытается стать меньше под его пристальным взглядом и поджимает губы, уходя от молчаливо заданного вопроса. Намджун находится тут же, в комнате, но перебирает какие-то мелкие детали своей непонятной техники. Длинные пальцы омеги покрыты чем-то тёмным и резко пахнущим, пробуждая желание промыть эти красивые руки большим количеством воды и прижать к своему телу.       Беспокойство наполняет Чимина, когда его омега всё чаще и чаще начинает покидать территорию Матиаса.       – Куда ты уходишь?       – Мне нужно работать, – одежда омеги примерно похожа на ту, когда они впервые встретились. Карие глаза зло сверкают из-под шапки, и Чимин чует недовольство своей омеги. Запах кислит и остаётся на языке неприятным послевкусием. Альфа сглатывает. – У меня есть свои обязанности. Я не могу вечно находиться рядом с тобой.       Животная сторона урчит и недовольно фыркает. Омега уйдёт и снова принесёт с собой запах того мерзкого человеческого альфы. Чимин уже один раз почувствовал его фантом на тёмных волосах Намджуна, стоило ему пройти мимо мягкого ложа, на котором сидел омега.       Но Чимин не волен указывать тому, что делать, как бы велико ни было это желание. Альфа лишь смотрит за тем, как Намджун выходит за дверь, коротко маша рукой подошедшему Матиасу.       – Ты говорил мне не охотиться. Не делать ему больно, – на губы наползает кривая усмешка. Что ему сделать, чтобы его омега его приняла? – Но пока что только он делает больно мне.       – Он человек, Чимин. Тут ничего не попишешь. Ему нужно привыкнуть к тебе, – Матиас ведёт носом в сторону удаляющегося всё быстрее верхом на заполненной грузом лошади омеги. – И к себе.              

***

             Намджун зарывается в работу с головой. Сообщает мистеру Рохасу о своём решении выйти, а после практически пропадает из дома. Забирается в тропы всё дальше и дальше, возвращаясь домой сильно к вечеру. Чимин к тому времени уже уходит к себе и не появляется на первом этаже. Омега видел его немного осунувшееся лицо, но даже в своей печали – что вызвана реакцией Намджуна, это понятно даже ему – он неимоверно красив. Точно само воплощение дикой красоты Торрес-даль-Пайне находится сейчас с ними по соседству.       Он много времени проводит с родившейся, казалось бы совсем недавно, тёлочкой, что сейчас отдавливает ему ноги острыми копытцами через рабочие ботинки и бьёт лобастой головой с прорезающимися рожками куда-то в пах, пытаясь выпросить себе молока, как у матери, пока Намджун проделывает с ней необходимые манипуляции. На губы сама наползает улыбка, ведь маленькая проказница жива и здорова благодаря его рукам.       Твои руки и тело способны дарить жизнь. Тебе нужно прислушаться к своему внутреннему зверю. Понять, чего он желает. Намджун замирает от тихого голоса, раздавшегося в черепной коробке. Отчего-то эти слова альфы запали ему куда-то глубоко в душу.       – Прислушаться к своему внутреннему зверю, – бурчит он, пока тёлочка пытается поймать языком его пальцы. – Какому зверю, если внутри сидит только одна надоедливая омега, м?       Намджун качает головой. Он никогда не привыкнет к себе. Не сможет увлечься в эту мягкую и чересчур лёгкую на подъём сторону. Не сможет просто так упасть в объятия альфы, хоть тот всегда готов – он вспоминает горящие зелёные глаза – раскрыть свои руки и прижать к себе, намеренно скрыв от мира.       Намджун проваливается в тот день. Ему никогда не было так легко и безопасно, скрывшись и сплетясь конечностями под тёплым одеялом. Так почему нет? Что ему мешает поддаться?       Нет, никаких поддаваний. У него есть своя работа – важная работа – и просто так скрыться и уйти от неё омега точно не сможет. Сила его тела часть её и теперь обретённая и показавшая голову омега будет только мешать. Но этот запах... Намджуна тянуло к нему и без проснувшейся бунтарки, что привела его голову в полный раздрай. Он совсем не знает, что делать. Поэтому ставит на единственное, что у него есть, в надежде хоть немного прояснить голову. Зверю же нужна его территория, верно?       Снега уже окончательно сошли, и зелёные почки кустарников начали распускаться стремительно, несмотря на ветер гористой местности. Пучки травы тоже показываются, выползая на греющее солнце из-под твёрдого плена земли. Намджун за эти три года уже привык уходить в горы на какое-то время. Мистер Рохас относится одобрительно к таким вылазкам омеги, ведь кому-то же нужно хотя бы иногда присматривать за территорией не только со стороны границ заповедника. Намджун собирает палатку, необходимые припасы и нагружает свою подругу почти под завязку.       Кобыла смотрит на него укоризненно, повернув к нему карие глаза с горизонтальными зрачками. Омега только поглаживает её по ровному носу, прося прощения.       – Мы ненадолго, правда. Тебя там ждёт свежая трава. Мы были в этом месте в том году, помнишь?       Лошадь смотрит на Намджуна несколько секунд, а потом будто кивает в сторону висящей перед воротами денника уздечки. Примерно в то же время прошлой весной омега наблюдал за распускающимися цветами и слушал далёкий клёкот кондоров где-то в вышине гор. Слышал он и протяжный брачный зов кугуаров, заставлявший вжиматься в спальный мешок. Кугуаров. Настроение Намджуна сразу падает на несколько пунктов. Скоро и Чимина коснётся это состояние. Он не знает, как проходит гон у оборотней, поэтому лучше уйти. То, что этот альфа запечатлён на нём, омега старается не вспоминать.       Намджун вспылил прямо перед выходом. Чимин смотрел на него с какой-то обречённостью в зелёных глазах, но ничего не сказал. Да и Намджун не стал бы его слушать, сделав всё по своему, как всегда. Как когда-то уехал в Сеул, воспротивившись воле родителей.       Он устраивает палатку на предгорье. Хорошая пещера буквально в двух шагах замечательно скрывает хлопающее на ветру намджуново временное пристанище и спасает лошадь от ночного холода, иногда опускающегося в это время на заповедник. Намджун работает эти дни, проверяет фотоловушки и проверяет следы зверей. Обоняние его отчего-то становится чётче, и он может уловить малейшее колебание запахов в воздухе. Он видит играющих в подросшей траве щенков кульпео, гоняющих друг друга и ловящих братьев и сестёр за хвост маленькими зубками. Кажется, он видел их прошлой осенью, когда ходил несколько дней по тропе. Слишком уж знакомые мордочки.       Здесь тихо и спокойно. Но как бы Намджун не отнекивался, по вечерам его накрывают те самые, первые воспоминания. Перед глазами встаёт спокойно спящий Чимин, несколько раз мягко чмокающий мягкими губами во сне. Теперь Намджун знает, что они мягкие. Кожа его грубых ладоней помнит прикосновения альфы к ним. Как бы ощущались эти губы на его теле? Омега стонет в ответ этим мыслям, и Намджун вторит ей, нервно суча ногами в спальном мешке. Обоняние разрывается сотнями запахов сразу, но голова начинает болеть от нехватки одного конкретного. С ним что-то происходит.       Низ живота пронзает болью такой силы, что он задыхается и скрючивается в клубок. Богиня, только не это. Жар первой течки настигает Намджуна почти в тридцать. Хочется смеяться и плакать одновременно. Сможет ли он доверить себя оборотню? Не оставят ли его после этого? Намджуну так сильно хочется верить.       Если он найдёт его, то так тому и быть. Намджун корчится в спальном мешке, прижав руки к животу. Влага проступает между ног в таком количестве, словно копилась там все эти годы и теперь плотину просто прорвало. Становится стыдно. Жар заливает щёки, но Намджун утекающим сознанием понимает, что ему, запечатлённому, уже не справиться без альфы.       Чимин был удивительно ненавязчив последнее время. Действительно, дал ему время, сдержав слово. А он совершенный дурак, раз не обратил на него внимания и повысил голос в последнюю встречу. А мог бы принести ему хотя бы раз чашку чая, когда альфа уже привычно сидел перед камином в гостиной. Недонёс и уронил бы её. Неуклюжий. Неумёха. В голове вновь набатом раздаются слова матери, преследующие его всю жизнь. Намджуну больно. Но эта боль распирает изнутри похлеще внезапно нахлынувшей течки, раздирая грудную клетку.       Где-то за палаткой несколько раз всхрапывает лошадь, чего-то пугаясь. Намджун со стоном выпутывается из спальника, ведь если какой-то дикий кугуар решил напасть на них, то дело складывается не особенно хорошо. Он цепляет пальцами пистолет в кобуре неподалёку, но не успевает даже коснуться застёжки-молнии на входе в палатку – тот разрывается крупными когтями за пару секунд. Намджун готовится стрелять, но перед глазами плывёт, когда боль начинает медленно уходить из его тела.       Он пришёл. Намджун может позволить себе провалиться в темноту.              

***

             Приходит в себя он сильно позднее. Горящий где-то наверху фонарик знатно подсел, значит, прошло уже приличное количество времени. Мягко, тепло, хорошо, спокойно и сильно тянет низ живота. Вот как омега может описать своё состояние. Намджун водит головой по этой мягкости, замечая краем глаза, как фонарик высвечивает силуэт огромной кошки, к которой он привалился грудью и лицом. Если бы эта кошка была ранена сейчас – омега бы совершенно надорвался, пока тащил её до эстанции. Он фыркает. Громкое тарахтение под щекой становится только сильнее.       Чимин знает, что он проснулся, сильнее пуская на него свои феромоны. Намджун дышит и не может надышаться этим запахом. Он стал гораздо более крепким, чем альфа показывал ему прежде.       Нужда становится ярче. Рациональная сторона сознания принимает протянутую тонкую ручку его внутренней омеги. Совсем скоро всё решится. Намджун уже почти сдался.       – Прикоснись ко мне. Пожалуйста, – Намджун хрипит это в мохнатую шею. Большой шершавый язык опускается на его щёки, облизывая горящее лицо и потный лоб. Лёгкий холод, пробирающийся под разорванный вход в палатку, ему совсем не страшен. Тёплая плюшевая шерсть накрывает его, защищая, но Намджуну хочется не этого, хоть и звериная форма поразила до глубины души, заставив задохнуться. Он опускает ладонь, словно весящую десятки килограммов, куда-то на чужую грудную клетку, стремясь почувствовать ещё больше тепла от этой плюшевой шерсти. – Хочу видеть тебя. Я соскучился.       Зверь внимательно и немигающе смотрит на него, а затем приходит под его руками в движение. Какая-то секунда и рядом с ним остаётся обнажённый альфа. Чимин сейчас гораздо крупнее и выше, чем Намджун его помнит. Возможно, даже крупнее его самого. Омега отчего-то совершенно не удивляется хвосту, что мягко бьёт по его бедру, привлекая к себе внимание. Черты красивого лица немного искажены, но Намджун списывает это на игру его воображения и болтающийся под силой ветра свет фонарика. Но зелёные изумруды-радужки всё равно опаляют жаром. В них копится страсть и вожделение такой силы, что омегу размазывает. Он и представить не мог, что его настолько хотят. И Намджун, правда, соскучился.       Когтистая ладонь проходится по грудной клетке, несколько раз оглаживает грудные мышцы под лонгом и спускается к резинке нижнего белья. Намджун тянется за этим прикосновением, что отголосками отдаётся во всём его теле, пуская новую порцию влаги между бёдер. Горячие пальцы с острыми когтями могут распотрошить его как маленькую мару, не жалея, но вместо этого только распаляют внутренний жар. Хочется унять его вместе с начинающим проявляться зудом где-то в дёснах. Ладонь альфы вдавливает его в спальник сильнее, добираясь таким нехитрым действием куда-то до матки. Намджун всхлипывает. Он слишком редко касался себя там, внизу, все эти годы представляя всё только в теории. Ноздри альфы расширяются. Он не мог не почуять влагу на белье, что стабильными порциями продолжает вытекать из Намджуна.       – Соскучился, – голос Чимина глубокий и хриплый, будто альфа не разговаривал все эти дни, как Намджун ушёл на тропу. Внимание привлекает дёрнувшееся ухо с округлой верхушкой. Хочется провести по нему пальцами и омега не отказывает себе в этом. Пальцы касаются чужого виска и длинных защитных волосков в ушной раковине. Ухо дёргается ещё раз, но Намджун продолжает проводить пальцами по его горячей изнанке. Совсем как у домашней кошки. – Желаешь меня, омега?       Намджуну кажется, что он видит в полумраке палатки сверкнувшую пару длинных клыков. Понимает, что ему не кажется, когда эти клыки прихватывают кожу на его приоткрытой шее, обозначая намерение. Альфа хочет оставить на нём метку. И она никогда не сойдёт. Не сотрётся, как метка Хосе с его запаховой железы на запястье. Намджун сомневается, пытаясь оттолкнуть от себя альфу, и тот подчиняется прикосновению его руки, заваливаясь спиной на спальник, а после начинает мурчать.       Омегу пробирает дрожью. Ему показывают беззащитный живот в совершенном подчинении. Какой-то древний животный инстинкт, доставшийся от предков, говорит Намджуну это. Его внутренняя омега довольна, а значит, доволен и Намджун. Рациональная сторона с ней уже начинают танцевать горячую бачату. Он смотрит на Чимина перед собой и не может насмотреться. И не нужно ему никакое гнездо. Здесь, в пропитанной ароматом альфы палатке сейчас самое безопасное место. Никто его не тронет и альфа сможет его защитить, если потребуется. Зелёные глаза с округлым зрачком смотрят на Намджуна пристально, не мигая. Чёрные волосы блестят в слабом свете фонарика, что точно скоро погаснет. Жаль, что Намджун в очередной раз забыл зарядить его перед выходом. Он пытается впитать в себя этот образ, прежде ему не знакомый с ярко выраженными звериными чертами и понимает, что ошибался. Вот именно сейчас перед ним лежит дикая красота Торрес-дель-Пайне.       Намджун пожирает глазами альфье лицо. Чимин под ним приподнимает верхнюю губу, показывая длинные клыки, но не пытается скалиться. Намджун даже в таком состоянии в своих воспоминаниях удерживает все те моменты, когда контактировал с дикими животными. Сейчас ему не угрожают. Сейчас пытаются уловить его запах как можно больше, практически дыша им. Жар поднимается выше, постепенно поглощая собой всё тело. Намджун буквально ощущает эту поднимающуюся к груди волну. Он привлекателен. Он нравится. И он всё ещё одет – хоть и наполовину – в отличие от Чимина.        Он не замечает, как начинает оглаживать ладонью чужую кожу. Под пальцами оказываются маленькие бугорки рубцующейся ткани. Совсем немного и на их месте останутся точечки шрамов. Они будут покрывать плечо, часть шеи и грудь. Намджун не замечает, что всхлипывает. Короткий всплеск феромонов мягко касается его носа, успокаивая мигом взволновавшееся сердце. Омеге только остаётся следить взглядом за собственными двигающимися пальцами и тем, как приподнимаются тонкие волоски на чиминовой груди следом за его движениями. Тихий, едва заметный его слуху шипящий стон вырывается между пухлых сжатых губ, что альфа закусывает клыками.       Намджун смотрит. Практически упивается внешним видом покорённого им альфы. Ему будто говорят: «Смотри, это всё для тебя. Твоё». И он смотрит, впитывая глазами всю, прежде не виданную красоту. Ниже выраженного в этой форме пояса Аполлона омега старается не опускать взгляд. Новая порция влаги пропитывает нижнее бельё, уже сильно холодя кожу, покрывающуюся мурашками. Запрыгнуть бы в эти тёплые объятия лежащего перед ним альфы, которого он хочет…       Намджун протягивает руки, чтобы стянуть с себя одежду, но Чимин тормозит его, заваливая рядом. Нависает сверху и омегу накрывает. Это ни с чем не сравнить. Ни с одним представлением об альфе, скрывающем его от остального мира своим телом и грядой тёмных волос. Тело Намджуна откликается как никогда прежде. Мурашки не переставая бегут по коже, приподнимая волоски на предплечьях и бёдрах.        – Чимин, – он стонет, когда одежду на нём разрывают, оставляя одни бесполезные тряпки. Холод тут же обжигает торс, и когтистые пальцы стягивают с него остатки ткани, прижимая к себе. Чужой подвижный хвост пробегается по спине, обнимает за поясницу и почему-то этого тепла хватает, чтобы согреться. От альфы пышет жаром. Он как огромная урчащая печка и Намджуну приятно от этого. Он не пытается сжаться в комочек, чтобы стать меньше. В чужих объятиях он словно обретает самого себя, прежде потерянного. На него не давят, не вжимают в распластанный по палатке спальник, но прижимают к себе, утыкаясь носом в шею.       – Не хочу тебя терять, – даже в таком, наверняка замутнённом, не лучше чем у Намджуна, состоянии, альфа хорошо связывает слова. Они вырываются с горячим дыханием, обжигая сгиб шеи и плеча, и омега заводит пальцы в копну волос, прочёсывая её. Мягкие локоны нравятся ему на ощупь ещё больше, чем на вид, и Намджун сам не замечает, как начинает урчать в ответ. Грудная клетка дрожит и вибрирует, пока омега медленно осознаёт, что впервые мурчит дня кого-то. Горячий язык опускается на его влажную от пота шею, облизывая. Брезгливость отходит на какой-то далёкий, совсем не заметный сейчас план. – Позволь мне остаться с тобой.       Есть в этом тихом горячечном шёпоте что-то умоляющее и подхватывающее на крючок совсем не искушённую ласками и ухаживаниями омегу. Намджуново тело просто начинает дрожать и пульсировать как какая-то шаровая молния, готовое вот-вот разорваться или лопнуть. Он прижимается в ответ ближе, пытается вплавиться в чужую кожу, чтобы стать единым целым. В себя его приводит прикосновение чужой затвердевшей плоти к низу живота и лобку. Одно это действие заставляет течь сильнее, проявляя желание хотя бы притереться.       – Я тебя хочу, – слова выходят из Намджуна едва заметным в полумраке палатки облачком пара. Он не готов обещать альфе совместную жизнь, хоть что-то внутри продолжает вопить и умолять, радуясь чужим словам. – Позаботься обо мне.       Кажется, в зелёных глазах напротив пробегает что-то похожее на страдание, но исчезает спустя мгновение. Намджун теряется, когда чужие губы опускаются на его собственные. С этим альфой у него всё происходит впервые. Первое интимное прикосновение к противоположному полу, поцелуй, течка. Мягкие губы дотрагиваются до него уже не так осторожно, как раньше. До Намджуна словно наконец-то дорвались, проникают шершавым языком в рот, заставляя задыхаться и крепче сжимать пальцы в чужих волосах.       – Я позабочусь о тебе так, что ты никогда не задумаешься о ком-то другом, – жаркое дыхание обдаёт низ челюсти, когда Чимин дарит ему лёгкое прикусывание в подбородок. Остатки связных мыслей в голове разрываются, оставляя после себя яркие искры фейерверков. Намджуна вжимают в себя сильнее, продолжая метить поцелуями лицо и шею. Спиной он чувствует пробегающие по ней заострённые когти. Те спускаются к пояснице и замирают. Богиня, большие пальцы Чимина почти сходятся на намджуновой талии. В горле пересыхает. – Помечу тебя запахом, чтобы ни один человеческий альфа тебя больше не коснулся.       Намджуна затягивают на себя, заставляя столкнуться грудью. Бёдра альфы под ним расходятся, и он ощущает горячую твёрдость у низа живота, пока чужой хвост обвивает его бедро. Смертоносные когти кугуара касаются ласково, совершенно противореча напористым действиям языка. Сердце начинает танцевать чечётку, когда тёплые пальцы проскальзывают между ягодиц, раздвигая, но прижимая к себе. Стон невольно вырывается изо рта Намджуна, заставляя выпустить судорожный вздох в мягкие губы. Такой собственнический жест распаляет и заставляет течь сильнее. Оборотень под ним облизывается и снова приподнимает верхнюю губу.       – Течешь. Мне нравится.       Эта, новая для Намджуна форма оборотня не особенно разменивается на слова. Только продолжает мять его ягодицы, сводя их и разводя. Ушей омеги касаются влажные и хлюпающие звуки, и он прячет и без того горящее лицо в сильную шею. Концентрация запаха размазывает его по телу Чимина, но колючий стыд пробегается от загривка до поясницы. Он никогда в своей жизни не тёк. Никогда не хотел кого-то настолько сильно. В принципе, никогда не хотел.       – Слушай себя. Слушай своё дарующее жизнь тело и омегу внутри, – горячий шёпот опаляет висок и задевает кончик уха. Облизавший его напоследок плоский язык добивает, и Намджун впивается ногтями в корни волос, наверняка больно их оттягивая. Чимин коротко шипит ему на ухо. – Я твой. На столько, сколько захочешь.       Намджун слишком задумывается и приходит в себя, когда ловкие пальцы альфы окончательно стаскивают с него жалкие остатки лонга и нижнего белья, каким-то чудом не отцепляя их тела друг от друга. Фонарик окончательно гаснет, позволив омеге напоследок заметить ласковое выражение, застывшее на чиминовом лице. Наощупь он протягивает к нему свою огрубевшую от работы ладонь, оставляя её на чужой щеке. Урчание тут же становится сильнее, выталкивая из палатки ночные звуки заповедника Торрес-дель-Пайне и завывания ветра. Этот оборотень под ним подобен ластящейся кошке. И этот оборотень – его. Хотя бы на какое-то время.       – Мой.       Намджун сдаётся.       

***

             Ни его, ни Чимина сейчас нет. Есть только они, изнемогающие от желания доставить удовольствие своей омеге. Древние боги вели их сюда, к этому моменту времени, не позволяя найти кого-то из своего вида, чтобы продолжить род. Намджун стонет, когда они прижимают его к себе и впервые в своей жизни целуют, захватывая всеми конечностями. Прижимают к себе, и эта одежда на омеге так мешает, не позволяя дотронуться и снова увидеть то, что Чимин уже видел далёким утром. Широкая спина оказывается под их ладонями, и они задыхаются, когда пальцы с отросшими когтями добираются до округлых ягодиц. Хочется спрятать когти, чтобы добраться до средоточия этого запаха, что сейчас влажно стекает им на бёдра, но у них не получается. Издав короткий мявк, они пытаются вжаться низом живота в чужое тело, стремятся показать свои намерения настолько явно, насколько можно, и тепло растекается по грудной клетке, стоит им услышать мягкий, едва заметный за гулом бухающего сердца стон.       Уши дрожат, когда чужие пальцы касаются тонкой кожи на их бархатистой изнанке. Мурчание рвётся из груди глубоко и раскатисто, и они ему совсем не препятствуют, ведь на губах их омеги оказывается такая красивая улыбка и ямочки на щеках.       Они бы хотели, чтобы всё было не так. Совсем недалеко находится дом, где есть тёплое и скрытное в полумраке ложе. Там они могли позаботиться об омеге в полной мере, предоставив ей кров, еду и всю необходимую заботу. Эта «палатка» – они не раз слышали это слово от людей – совсем не защитит, хлопая на ветру своими жалкими стенками. Но сейчас кажется, что если они отпустят Намджуна, он никогда уже не будет их, поэтому они только крепче обнимают сильное омежье бедро хвостом. То напрягается, мышцы ходят ходуном под тонкой кожей и дрожат от их прикосновений.       Омега хочет их, её запах впивается в ноздри, пока она сама касается их рта своими мягкими губами. Им нравятся прикосновения, но это немного не то, чего они хотят. Чимин шипит, прижимая Намджуна к себе за талию. Под большими пальцами находится аккуратный и мягкий низ чужого живота. И как только их омега могла подумать, что не может понести? Видимо, человеческие лекари совсем не умеют распознавать внутреннюю силу. Им в ладони отдаётся яркий и жаркий импульс, что готов вот-вот разорваться, выпустив из себя огромное количество энергии. Они стонут в унисон, и есть в их стоне что-то рычащее и манящее их омегу легонько прикусить нижнюю губу своими маленькими клыками. Это хорошо. Омега Намджуна просыпается и проявляет себя уже более явно.       Находясь под чужой ладонью, они поняли, как легко ими можно управлять. И им, и Чимином, что сейчас мечется внутри их тела, радуясь этому простому, но ласковому прикосновению. Уши сами собой прижимались к голове, а рот скалился, в надежде уловить как можно больше аромата их течной омеги.       Но в то же время сознания коснулось воспоминание, как их омега уходила одна в горы, совсем ничего с собой не взяв. Чимин мучился все эти дни, донимая Матиаса расспросами. Внутри копошилось что-то непонятное, заставляющее его самого то и дело метаться, нарезая круги. Животная форма просила выхода, и Чимин позволял. Ранение уже практически не беспокоило, Матиас даже перестал накладывать на плечо и грудь повязку. Разглядывая себя в отражательной поверхности, Чимин видел маленькие красноватые точки на смуглой коже, а он сам беспокоился только о сохранности плюшевой шкуры.       Его, взрослого и давно уже самостоятельного кота, почему-то то и дело тянуло туда, к границе территории. Тонкая, собравшаяся в клубок, нить запаха вела его наматывать круги у высокого забора. Какой-то древний голос твердил ему выкинуть этого омегу из головы, ведь тот даже не принадлежал к их виду, однако он продолжал отирать своей шкурой деревянные столбы границы между территорией Ультима Эсперанса и домом Матиаса, тычась лобастой головой в их основания.       Он не сразу понял, что метил чужую территорию своим запахом. Чимин внутри хотел добраться до дома, разжечь благовония, пропитать ими шкуру обоих и вымолить благословление. Поэтому они бежали. Пробивающаяся трава мягко касалась подушечек лап, и ему было хорошо и спокойно вновь оказаться на своей территории. Божьи посланники следили за ним со своей высоты, и тень от их крыльев накрывала собой маленький силуэт оборотня, что стремился добраться до дома. Вокруг пела весна, звери Ультима Эсперанса входили в течки и гоны, то и дело маня к себе особей своего вида.       Они были уже на половине пути, стремясь как можно быстрее пробраться через эти разрывающие барабанные перепонки и манящие вступить в весенний гон птичьи трели. Чимин обещал дать Намджуну время, но когда зов невиданной прежде силы раздался в его голове, у него не оставалось выбора. Пусть омега потом отречётся от него, но успокоить это что-то непонятное, засевшее в них обоих, можно было только одним способом.       Именно поэтому они оказались здесь. Их омеге было больно и страшно в этом ущелье, едва скрывавшем от стылого ветра. Они бежали на этот зов, так быстро как могли. Почуяли, как в их омеге что-то надломилось, а затем расслабилось. Чимин увидел на мгновение мелькнувший в намджуновых глазах страх, а после они затянулись томной поволокой, стоило ему оказаться в их руках.       Они не хотят, чтобы омега оттолкнула их после того, что случится дальше. Они хотят быть рядом и неважно, какую форму предпочтёт Намджун. Он помнит, как омега пропускал пальцы через его шерсть и утыкался в неё лицом, как помнит и Чимин дрожащие мягкие губы на своих. Они его не оставят. Но стоит только одному лёгкому «мой» вырваться из горячего рта с тонким облачком пара, их срывает.       Они переворачивают омегу на ложе, наконец-то накрывая собой, как давно мечтали. Намджун вжимается в шелестящую под спиной ткань, но больше не отталкивает. На нём, таком невозможно прекрасном даже в опустившейся на их временное пристанище темноте, выступила испарина, собираясь в красивой выемке над пухлой верхней губой, коже шеи и ямки между ключиц. Омега пахнет так ярко, что они приподнимают губу, вновь стараясь впитать в себя как можно больше этого запаха. Их назвали своим, поэтому, следует это показать и напомнить в первую очередь себе.       В темноте они видят всё. Видят, как тяжело дышит нуждающаяся в них омега, как закатываются её глаза, как высоко поднимается её покрасневшая грудь. Чувствуют, как под ними расходятся крупные бёдра, только сильнее раскрывая манящий запах. Инстинкты гонят вниз, и они им не сопротивляются. Только располагаются удобнее между бёдрами, невольно наваливаясь на Намджуна. Между губ омеги вырывается хриплый выдох, но от них не пытаются отстраниться. В темноте они видят блеск карих глаз и расширенные зрачки. Намджун показывает им свою открытую шею. Уши дёргаются, а хвост крепче обнимает чужое бедро. Когти пробегают по сильной груди, заставляя Намджуна покрыться мурашками и поднять руки к голове.       Они принимаются вылизывать влажную шею тяжело дышащей омеги, спускаются к груди, улавливая через тонкую кожу быстро бьющийся пульс, к животу. Мягкий низ манит и притягивает, поэтому они несколько раз проводят по нему языком и губами, напоследок коротко прикусывая. Омегу под ними выгибает.       – Отпусти мои руки, – полупросьба-полуприказ размазывает их обоих, заставляя подчиниться. Дурманящий голову аромат заполняет ноздри только крепче, и они сползают вниз, к его средоточию.       Намджун над их головой всхлипывает, но покорно удерживает колени разведёнными, позволяя смотреть на себя. Их глазам предстаёт влажное и тёмное от прилившей крови омежье лоно. Во рту пересыхает, а в груди поднимается совершенно жалкий мявк, который обычно издают только потерявшиеся котята, стремясь дозваться матери-кугуара. Голос их раздаётся по горам эхом, исчезая в заснеженной мгле. Они были таким. И он и Чимин. Запутавшимися от навалившейся на них ответственности доставить удовольствие их омеге. Омеге другого вида. Собственное возбуждение для них ничего не значит, хоть плоть прижимается к низу живота, а что-то в её основании уже начинает завязываться.       Они преклоняют колени между расставленных бёдер и припадают языком к влажной плоти.              Когда горячий кошачий язык оказывается на его промежности, Намджун не может сдержать крика, стремясь отстраниться он этого жаркого прикосновения. Его, словно он ничего не весит, лишь подтаскивают к себе ближе за бёдра с небывалой лёгкостью, снова накрывая губами. Он закрывает ладонью рот, ведь вся та жадность и страсть, что Намджун видел в блестящих зеленью глазах, обрушивается на его тело. На его дрожащую и то и дело пускающую новые порции влаги на чужой язык вагину.       Самого Намджуна трясёт от чрезмерной стимуляции, впервые доставляемой ему чужим шершавым языком. Острые сосочки на нём цепляют капюшон и головку клитора при каждом движении, отчего влагалище пульсирует и сокращается. Богиня, он никогда не брал в себя ничего, так почему сейчас нужда принять что-то буквально заставляет его гореть изнутри?       Спинка аккуратного носа утыкается Намджуну в лобок, заставляя снова выгнуться дугой. Его первый раз… То, что происходит сейчас совсем не выглядит как романтичное изображение течек и гонов в книгах и фильмах. Намджуна буквально пожирают. Альфа словно стремится вылизать всю смазку, что вытекает из его тела. Вот так протекает гон оборотней, или это свойственно всем альфам?       Его мысли про других альф словно считывают, впиваясь крепче. Шершавый язык раздвигает половые губы, немного царапая собой нежную слизистую, а рот втягивает тонкую кожицу в себя, создавая вакуум. Намджун запускает свободную руку в чужие волосы, пытаясь оттянуть от себя. Ещё совсем немного и он кончит прямо так, на чужое лицо. Намджун знает, как это происходит. Сокджин-хён любил смущать его, рассказывать о своих связах с омегами и альфами, заставлял покрываться алыми пятнами от разговоров в общественных местах, но ни один разговор не заставлял краснеть настолько сильно, как то, что сейчас с ним проделывает чужой язык. Влаги слишком много. Она хлюпает между чужим языком и губами, собирается под задницей, холодя кожу. Чёрт, после такого спальник точно придётся выкинуть. А лучше сжечь на заднем дворе, пока Матиас не видит. Как же будет перед ним стыдно, когда Намджун вернётся домой…       – Прекрати, пожалуйста, – Намджун хнычет и упирается ладонью в чужой лоб, но альфа пересиливает его движение и припадает губами к вагине. Это лёгкое, но такое сильное прикосновение практически выворачивает омегу наизнанку, заставляя елозить спиной по мокрому спальному мешку. – Мне много.       Мягкий рот наконец отрывается от намджуновой промежности, напоследок обдавая вагину горячим дыханием. Потный лоб под ладонью Намджуна жмётся к его тазовой косточке, пока шёпот касается ушей омеги лёгким, но знойным жаром, иногда опускающимся на долину. Намджун ощущает собственную влагу на мягких губах. Он хотел бы посмотреть на своего альфу сейчас. Как он изменился? Какое выражение застыло на его лице?       – Тебе нравится. Я чую. Хочу сделать тебе хорошо и унять боль.       Слова обжигают его промежность, но Намджун прислушивается к себе. Боли, в той, прежнем её проявлении, попросту нет. Она словно испарилась под губами альфы. Чужие ладони с когтистыми пальцами отпускают его бёдра и поднимаются выше. Намджун задыхается, когда низ его живота начинают мять. С силой, но аккуратно, чтобы не поцарапать тонкую кожу. От этого маленького, но такого ласкового действия бёдра разъезжаются только шире, давая Чимину больше доступа к телу. Он каждого маленького толчка под кожей, где-то в скрытой мышечным каркасом матке теплом разливается удовольствие, которого он никогда прежде не испытывал.       К чёрту. Намджуну становится абсолютно насрать с тем, что будет после. Его омега стремится угнаться за удовольствием, пока его самого размазывает по спальнику под настойчивыми, но действительно снимающими боль прикосновениями. Начинающее снова проявляться тарахтение пробегает по бёдрам, пока мягкие губы снова возвращаются вниз, лакая и слизывая вытекающую из Намджуна смазку.       Ему жарко, совсем как под солнцем Патагонии в ясный и безветренный день. Хочется пить. Он едва не захлёбывается набежавшей в рот слюной, когда его выгибает от особенно удачного прикосновения языка Чимина. От кончиков пальцев ног стремительно пробегается жар такой силы, которого Намджун прежде никогда не испытывал. Кажется, он кричит, стремясь вжаться сильнее в чужое красивое лицо. Он метит собой. Хочет, чтобы его альфа носил на себе его запах как можно дольше. Чимин вторит ему снизу своим успокаивающим мурчанием, и Намджуна накрывает. Новые порции влаги выходят из него, пока его тело выгибается в неизвестном ранее удовольствии.       Так вот, что это такое – быть омегой. Намджун плачет, ведь он столько лет был лишён этого. Слёзы стекают по горячим щекам, ни разу не остужая кожу. На него накатывает истерика сильнее прежде им испытываемых, когда он думал, что испорченный и бракованный, раз не может испытывать ничего ни к противоположному, ни к своему собственному полу. Сейчас слизистая наполнена ласковым успокаивающим феромоном альфы, что ощущает его беспокойство и то, как Намджун пытается закрыться от него, сведя ноги. Пусть его бёдра и продолжают бесконтрольно трястись, а тело желает получить больше.       – Ты не испорченный, – шепчут ему, стремясь поймать кривящиеся в плаче губы. Смертоносные когтистые пальцы ласково стирают не прекращающие течь солёные дорожки. Намджуну даже не нужно принюхиваться, чтобы понять, насколько сильно от Чимина пахнет его феромоном. Сейчас здесь, в этом небольшом пространстве между их лицами не остаётся ни сантиметра чистого воздуха заповедника, что редко всё ещё пытается проникнуть через разорванный вход палатки. – Самая лучшая, самая сильная омега. Боги сопровождали наши пути до этого момента, желая, чтобы мы встретились с тобой, Намджун. И теперь я никогда тебя не оставлю, даже если ты не примешь меня. Буду присматривать, чтобы ни одна живая душа не посмела насмехаться или сделать тебе больно.       В тихом и непривычно низком голосе альфы Намджун чувствует страдание. Его омега рвётся изнутри, стремясь успокоить в ответ, но чего он хочет на самом деле? Намджун не фаталист, он не особенно верит в судьбу, но как же быть теперь, если он нашёл своего альфу за тысячи километров от родной ему страны? Нашёл его в месте, которое с лёгкостью можно назвать ловушкой между ледяных скал, где постоянно дуют ветра, и куда не может просто так занести обычного человека? Непонятное волнение наполняло его, когда Намджун увидел оборотня ещё в виде кугуара. Так что ему остаётся? Просто принять этого альфу, что был с ним робок, ласков и совершенно ненавязчив? Намджун так не хочет делать ему больно. Кажется, что его собственное сердце разорвётся на сотни кусочков, если он увидит слёзы в этих зелёных глазах.       – Я… – руки сами собой обнимают широкую спину альфы, а кончики пальцев снова улавливают мелкие выпирающие точечки шрамов. Будь, что будет, ему слишком хорошо и спокойно в этом сейчас, пока тяжёлый и мягкий хвост – шерсть на котором на самом деле основательно намокла от его выделений – обнимает намджуново бедро. Он всего лишь хочет покоя для себя и своей проснувшейся омеги, и если его место рядом с оборотнем, то, что же. Кажется, Намджун всё же превращается в фаталиста. – Хочу быть с тобой.       На его лицо тут же опускаются горячие поцелуи. Намджун не знает, какой у него сейчас внешний вид, но крепкие руки обнимают его за талию, снова поднимая в грудной клетке былой трепет перед оборотнями, что живут в лесной глуши и поклоняются древним богам, обладая неимоверной силой. Что же, насчёт последнего слухи и сказания не врали. Омега улыбается в жалящие его рот поцелуи, с предвкушением представляя, во что он превратится через несколько часов. Сокджин-хён часто приходил на занятия, раскрашенный красными засосами и темнеющими укусами на шее, без единого чистого места на ней. Намджун не мог не завидовать, хоть хён его быстро отвлекал на что-нибудь другое, будто чувствуя состояние омеги. Теперь у него есть собственный альфа. Новое знание приятно ударяет в подкорку, стремясь там закрепиться вместе с, кажется, уже пропитавшем его кожу запахом.       Тихий период относительного спокойствия длится недолго. Намджун продолжает чувствовать внизу живота давление от альфьего члена, что так и не решается прикоснуться к нему ещё раз. Он думал, что его возьмут прямо так, без подготовки, как это водится в животном мире. Намджун уже морально был готов быть опрокинутым на живот, но, протягивая руку к склонённой к нему голове понимает, что уши Чимина практически скрываются в волосах, когда он решает заикнуться об этом.       – Я пытаюсь не сделать тебе больно, но теперь, – Намджуну тычутся в висок, облизывая напоследок уголок глаза и скопившиеся в нём слёзы. – Я боюсь ранить тебя. Ты такой мягкий и горячий внутри, будет кровь, если я прикоснусь к тебе так.       Намджун вспыхивает, понимая, что сейчас все карты выдают ему в руки. Именно он решает, будет ли что-то происходить дальше, но этот жар, только-только успокоившийся под чиминовым языком, вновь начинает набирать силу. Радует только то, что голова хоть немного прояснилась и все уроки о первой течке, прочитанные на форумах ради интереса, всплывают в голове ровным потоком текста. Низ живота начинает тянуть, когда горячий хвост оглаживает бедро Намджуна. Влажная шерсть скользит за этим ненавязчивым движением, щекоча кожу.       Ох, как же он хотел видеть сейчас чужое лицо. Какое выражение на нём? Как сильно изменился Чимин, и не показались ли омеге звериные черты силой воображения? Когти, проявившиеся на чужих пальцах, будоражат. Этот оборотень, и в самом деле, его, Намджуна. Он спускает ладони по аккуратной шее, прочёсывает волосы у корней в её основании, пробегается по увеличившимся в размерах плечам, замирая. Чимин под его прикосновениями дрожит и лишь испускает мурчание, заставляющее дрожать грудную клетку, когда оборотень пару раз притирается членом к намджуновой промежности. Жар затягивает их обоих с новой силой.       – Не сможешь убрать?       Плечи под ладонями Намджуна опускаются, а тяжёлый горестный вздох заполняет палатку. Омега дует губы, наверняка в этот миг ничем не отличаясь от богатеньких городских омег, по мановению красивых ручек которых альфы подносят им себя и все их хотелки на золотой тарелке. Чимин жалостливо мяучит. Намджун знает, что строение подъязычной кости не позволяет ему рычать, поэтому эти нежные маленькие звуки с самого первого дня их знакомства значат для него гораздо больше, чем предупреждающий рык.       – В следующий раз я бы хотел, чтобы ты готовил меня для себя, – в следующий раз. Намджун так и говорит, пугаясь своей раскрепощённости. Но перед этим альфой – его альфой – хочется открыться. Намджуна почти ласково вдавливает в это импровизированное гнездо чужое тело, но ему ни разу не тяжело. Отвлекающая внизу живота и притирающаяся твёрдость оставляет на коже прохладные следы. Чимин течёт тоже? Он читал о необходимости альфьего организма в гоне выделять как можно больше смазки, чтобы не ранить тело партнёра, но не думал, что способен вогнать альфу в гон. Ну, видимо, ещё как.       Чимин отстраняется от него, наверняка приподнимаясь на руках. Холодный воздух умудряется пробраться в пространство между ними, немного остужая горящее жаром течки тело. Намджун открывает глаза, даже не заметив, как успел их закрыть и едва не пугается от вида блестящих в темноте зелёным светом глаз. Здесь же нет никакого отражающего свет источника, так какого хрена этот – явно имеющийся в чужих глазах – тапетум сверкает так? А, к чёрту. Намджун с содроганием успевает уловить мысль о том, чем же ещё оборотни кошачьих близки к своему животному облику, но понимает это гораздо раньше. Всё внутри замирает. Даже проснувшаяся недавно внутренняя омега обомлела, приоткрыв рот. Шипы. Тонкие шипики по верхней поверхности чужого члена удачно проезжаются по его бедру, а скоро окажутся в нём. Намджун сглатывает, смачивая снова пересохший рот. Не будет никакого узла, как у волков и человеческих альф. Будут только шипы, стимулирующие его влагалище сокращаться, чтобы он смог понести. Богиня.       Рука накрывает рот, а глаза закатываются, пока пальцы второй спускаются вниз, к собственной влажной промежности. Он должен растянуть себя для своего альфы. Внутри уже по-новой успела разверзнуться пустота невиданной прежде силы. Словно все те течки, которые Намджун волею случая не испытывал, решили накатить на него. Желание получить в себя не просто член, а именно этот, конкретный, с чёртовыми шипами переполняет его, как никогда.        Намджун мокрый. Не влажный, не потный, а именно мокрый. Он молчит про спальник под ними обоими, наверняка, он своими выделениями уже намочил низ палатки. И Чимина. От отстранившегося альфы буквально несёт его запахом. Негромкое мурчание не исчезает, пока оборотень оглаживает намджуновы разошедшиеся ноги вверх и вниз от коленных чашечек к тазовым косточкам. Зелёные сверкающие глаза подобны двум огонькам, готовым увести его на болота, чтобы забрать душу, и Намджун сам, добровольно пойдёт за ними в эту топь. Разумные мысли покидают его, когда один палец наконец-то проникает внутрь. Здесь стараниями Чимина очень мокро и расслаблено. Фантомные ощущения шершавого языка заставляют раскрыться сильнее.       Он раньше пытался доставить себе удовольствие, но никогда не чувствовал ни удовлетворения, ни капли просто обязанной выступить под прикосновениями влажности. То, что происходит с ним сейчас, заставляет выгнуться даже от одного пальца, проникшего на пару фаланг. Бёдра устремляются вверх, пока сильные ладони продолжают гладить их, прижимая к влажно хлюпающему открытому спальному мешку. Хвост смещается куда-то на талию, обнимая и даря тепло. Намджун вспыхивает как спичка, когда к первому пальцу присоединяется второй, когтистый. Упирается в едва раскрывшиеся половые губы, коротко оттягивая вход, но не проникая.       – Сильная, старательная омега, – Намджун не заметил, как горячий рот снова оказался у его промежности. И как он только так хорошо видит в темноте? Ему самому не заметно ничего, кроме слабого очертания крупного силуэта Чимина и его блестящих глаз. – Понесёшь моих котят, когда я покрою тебя?       Богиня, что он несёт? Намджун наконец-то отнимает руку ото рта, отталкивая лицо альфы от себя, но Чимин продолжает упорно тереться лбом о низ его живота, целует мягкую прослойку жира, защищающую матку.       – Слушай своё тело, чего оно требует сейчас?       Его тело хочет заполнить эту разверзшуюся чёрной дырой пустоту. Член с шипиками продолжает задевать вспотевшую кожу на бедре, притираясь, и отчего-то второй палец проникает в его тело легко и свободно.       – Молодец, – глухо шипят снизу, оставляя подбадривающие поцелуи на бедре. Клыки альфы продолжают задевать собой кожу, легонько царапая, но не причиняя яркой боли. Она только раззадоривает намджуново тело, заставляя сознание плыть. Как в нём оказывается третий палец, омега уже не понимает. Мышцы податливы и расслаблены, а сильные ладони, по-кошачьи разминающие его бёдра, добавляют масла в огонь. Намджуна размазывают, разбирают на части прикосновения, жаркий взгляд и их смешавшиеся целиком запахи. Его собственный, до этого тонкий и практически незаметный, явил себя в полной мере, слившись с запахом Чимина.       Пальцы внутри двигаются размеренно и медленно, но так хочется уже выпустить их, позволить этому члену заполнить возникшую пустоту. Дать альфе позаботиться о себе. Как это будет? Брови сводятся к переносице под пристальным зелёным немигающим взглядом. Ему не сделают больно. Он так бы хотел рассмотреть Чимина в полном свете, как изменилось его лицо и тело, как дёргаются уши – дрожь длинного хвоста омега чувствует на своей талии – и показываются клыки. Пока только его воображение рисует двигающегося в его нутре альфу, и он стонет, умудряясь напоследок нащупать ту самую точку на передней стенке влагалища самыми кончиками пальцев.       Слишком много, но Чимин словно и так понимает, что он готов – Намджун даже не успевает кивнуть – когда его положение слишком быстро меняется, и его лицо и бёдра оказываются упирающимися в низ мокрого спальника. Что за? Ягодицы коротко холодит возникший ветерок, но его тут же накрывает горячее тело, согревая и распаляя. Бёдра Намджуна сводят вместе, напоследок оглаживая, а затем влажный член проскальзывает между его ягодиц, притирается к промежности, стремясь проскользнуть к горячему и нуждающемуся нутру.       Намджун дрожит от напора альфы, его немного пугающего урчания и того, что больше с ним не разговаривают. Его хотят взять, как берут самок в брачный период, прихватив за холку зубами. Омега вскрикивает, когда клыки оказываются на его загривке, чуть не вспарывая вспотевшую кожу.       – Чимин, – он хрипит, пытаясь приподняться на локтях, но его придавливают сильным хвостом, заставляя немного оттопырить ягодицы. Намджуна не рассматривают со спины, как делали тем утром, но оглаживают лопатки и линию позвоночника рукой, слегка царапая. Омегу трясёт, когда между бёдер пропускают член с немного заострённой головкой. Теперь он может почувствовать и эту особенность в полной мере. Небольшие шипики приподнимаются от движения, стимулируют капюшон клитора. Намджун выпускает из себя хриплый стон вместе с новой порцией смазки.       – Вот так, – от него коротко отрываются, чтобы прошипеть на ухо, напоследок облизав мочку, а затем Намджун чувствует, как альфа над ним двигает бёдрами, постепенно заполняя его. Клыки на шее, понемногу проталкивающийся в тело член заставляют дрожать. Он сам дал согласие. Сам хотел быть с альфой и, богиня, как же это хорошо. Пусть Намджуна и ткнули лицом в лужу собственной смазки, он уверен, что ещё сможет отыграться, но пока медленно входящий сантиметр за сантиметр член выбивает из головы последние оставшиеся в ней рациональные мысли. Только жаль, что он не может коснуться себя, его руки расположили по бокам тела – Намджун даже не может ни обнять альфу, ни схватить его за упирающееся рядом предплечье. – Я твой, mi alma.       Омега всхлипывает. Так называть его… Слёзы бегут по щекам, но Намджун уже их не стесняется. Они полностью скрывают его обзор, но здесь ему не нужно видеть. Омега весь обращается в осязание, ощущая ласковые и в какой-то мере даже заботливые движения тела над собой. Чимин сейчас наполовину человек, весь в накатившем на него гоне, но даже так оборотень старается быть осторожным, чтобы не причинить боль.       Чимин оказывается в нём полностью. Начинающееся движение приподнимает шипики в основании его члена, и Намджун хрипит от навалившегося на него удовольствия. Остаётся только надеяться, что они не будут больше, тогда его просто разорвёт и одного маленького Ким Намджуна не станет в этом мире, ведь он уйдёт к праотцам, умерев от стимуляции влагалища. Богиня, какой же сюрреализм.       Рот приоткрывается, но Намджун не понимает, зачем, что он хотел сделать? Что-то сказать? Кричать или стонать? Он не знает, поэтому губы стараются захватить в себя как можно больше воздуха, чтобы хоть немного остудить кровь, притёкшую к голове. Ему жарко. Навалившееся сверху тело берущего его альфы горячее, температура его тела гораздо выше, чем у Намджуна. Чимин старательно работает бёдрами в совершенно невыносимом темпе. Удерживает его свободной когтистой рукой за ягодицу, не позволяя метаться по спальнику.       Тяжёлое дыхание обоих наполняет пространство палатки, заставляя теряться во времени. Он не знает, сколько проходит секунд, минут, часов, в этом поглощающем голову и тело удовольствии. Конечности ватные и Намджун расслабляется, позволяя брать себя снова и снова. Он не знает, сколько раз кончал под одобрительное альфье урчание, но перестал считать, как что-то горячее поднималось от кончиков пальцев ног, по икрам и бёдрам, к лобку где-то после третьего раза. Намджуна превратили в тесто, в мягкое месиво под телом Чимина, и он был готов принимать ещё и ещё. Омега внутри пела, наконец-то пробудившись и добравшись до своего альфы.       Намджун всхлипывает, ему точно осталось чуть-чуть. Слюна стекает из открытого рта, холодя кожу на каждом вдохе и выдохе. Он не представляет, насколько сейчас грязный и какими жидкостями покрыт. Кажется, его вылизывали, как котёнка, поднимая шершавым языком волоски в основании шеи, но он не уверен, готовый списать это на разошедшееся в конец воображение.       Стимуляция уже начинает причинять ему поднимающуюся где-то боль, а ведь Чимин, работающий над ним ещё ни разу не кончил… Одна только мысль заставляет сжаться, крепко захватив слизистой входящий в него поршнем член. Альфа шипит, а пухлые губы, оторвавшиеся от омежьей шеи, накрывают рот Намджуна. Язык, который до этого был в нём самом, соприкасается с его. Совсем по-животному лижет, очерчивая зубы и дёсны. Намджун сжимается ещё сильнее, пока альфа возвращается к укусам в явно полюбившуюся ему шею уже всерьёз, напоследок толкаясь глубже. Упирается в ту самую точку головкой, и омегу накрывает. Бёдра трясутся и дрожат, как не было до этого ни разу. Он хочет укусить в ответ, клыки чешутся, а очертания чужого предплечья в немного рассеявшейся темноте наконец-то проявляется перед застланными слезами глазами. Намджун опускает искусанные альфой губы на влажную кожу с выступающими мышцами, попадая куда-то на внутреннюю сторону предплечья.       Они поставили друг на друге метки и чёрта с два они теперь сойдут. После такого уже нельзя сделать вид, что ничего не было и разойтись незнакомцами. Оставленные на коже следы ничем не хуже брачных уз и Чимин над ним урчит, всё же прокусывая кожу на загривке.       Намджун и не осознавал, как он жил до этого без проникающего в его кровь феромона, клеймящего, как своего. Теперь он чей-то омега. Не просто ненужный никому забракованный товар, не способный выносить ребёнка. В него поверили, и сам Намджун начинает верить тоже. Они справятся, что бы ни встало у них на пути. Омега прокусывает чужое предплечье сильнее, пытается вплавить себя через этот укус. На губах оказывается железистый привкус крови. Где-то над ним гулко стонут, и оставляют лёгкие, порхающие как бабочки поцелуи на пульсирующей открытой ране.       Намджун краем сознания знает, что её нужно обработать, но отчего-то чужая слюна действует на него не хуже анестетика. Омега оставляет такие же лёгкие поцелуи на прокусанном им самим предплечье, пока пульсирующий и медленно обмякающий член аккуратно не выходит из него. Влагалище напоследок сокращается несколько раз, задеваемое шипиками, а после становится пусто, но не холодно. Его тело будто пытается запереть в себе чужую сперму как можно дольше и Намджун, к которому наконец-то начинает возвращаться способность мыслить, закрывает лицо занемевшими от долгого положения в одной позе руками.       Казалось бы, он не должен стесняться, ведь с ним делали такие вещи, о которых никому не рассказывают, на нём поставили метку, в конце концов. Чимин видел его таким, раскрытым и потерявшимся в своём возбуждении. Даже сейчас альфа продолжает оглаживать его тело своими ладонями, расслабляя затёкшие мышцы. Касается напряжённо сведённых бёдер, проминает ягодицы и поясницу. Когтистые пальцы действуют аккуратно и осторожно, пока сам Чимин тычется носом в уголок не скрытого ладонями лица и шею Намджуна, подобно самой настоящей домашней кошке. Так и не скажешь, что сейчас позади него находится один из самых опасных представителей животного мира Анд.       Омега выдыхает, готовясь встретиться лицом к лицу со своим альфой. Переворачивается, шипя от прилипающего к затёкшей пояснице материала спальника. В промежности всё горит и хлюпает, но того больного жара, распирающего изнутри уже нет. Намджун выдыхает, наконец-то. Его совершенно выжало. Спальный мешок влажный не только от его пота и омега страшится того, как будет отмываться от всех этих натёкших из них обоих жидкостей. Кожу холодит, ведь Чимин до сих пор находится где-то не с ним, не рядом. Почему? Намджун героически открывает глаза, перебарывая себя. С ним только что устроили какой-то марафонный секс, а теперь решили слинять?       Через разорванный вход палатки пробивается тонкий солнечный луч, подсвечивающий силуэт Чимина. Теперь Намджун отлично видит его и в самом деле более животные черты лица, раздавшуюся вширь грудную клетку и растрёпанные длинные чёрные волосы. Альфа сидит перед ним, старательно и пристально вглядываясь в намджуново лицо. Почему-то именно это смущает сильнее, чем всё то, что уже было между ними.       Чимин опускает ладони ему на низ живота, принимаясь разминать мягкую кожу. Заставляет вспыхнуть по-новой, но Намджун удерживает уже более осознанный и ласковый взгляд зелёных глаз, прижав руки к груди.       – Ты сказал, что хочешь быть со мной, это правда?       Намджун прислушивается к себе. Горячий и сбивающий его с рационального потока мыслей период течки отступил, принеся покой в прежде разбитую сомнениями голову. Да, у них определённо будут проблемы, ведь они принадлежат к разным видами, но отрекаться от этого альфы, смотрящего на него сейчас так значит не только разбить ему сердце – и возможно навлечь беду на Пуэрто-Наталес – но и сделать больно самому себе. Намджун не хочет больше страдать и отталкивать своего альфу. В грудной клетке зарождается мурчание, скрыть которое он тоже больше не стремится.       – Я уже назвал тебя своим, – ладони на его животе замирают, а когти на пальцах немного покалывают кожу. Будто кошка, до этого мнущая своего хозяина, получила долгожданную ласку. – И хотел бы, чтобы мой альфа сейчас был со мной рядом, а не заставлял меня мёрзнуть.       Слова не успевают сорваться с губ, как Намджун оказывается в чужих руках. Его обнимают крепко, зарываются носом во влажные от пота волосы, прижимают к груди. Чужое бедро оказывается между его ног, вдавливаясь в воспалённую и натруженную вагину. Омега шипит, и Чимин послушно отстраняется, удовлетворённо урча, но из объятий не выпускает. Согревает собой, как Намджун его и просил. Омега только переплетает их ноги, стремясь укрыться от уже свободно врывающегося в палатку весеннего ветра этого раннего утра.       – Ты испортил мне палатку, – Намджун хихикает, пытаясь отмахнуться от кончика хвоста добравшегося до его лица, и то и дело щекочущего где-то в основании челюсти.       – Это негодное место для проведения течки моей омеги. Больше я такого не допущу, mi alma, – чужое мурчание доходит до тела Намджуна, превращая его, и так размякшего от такого отношения, в ещё большую влюблённую размазню. Шёпот касается кончика уха, заставляя краснеть, когда клыки легонько прихватывают мочку. – Нужно проводить её в тепле и полумраке скрытого от чужих глаз дома. Прости, что набросился на тебя здесь.       Чимин ведёт головой, описывая эту явно не нравящуюся ему палатку с шелестящими на ветру стенками. Намджун упирается взглядом в погасший фонарик, болтающийся на верхней перекладине, пока альфа лениво оглаживает его тело свободной рукой. В этом сейчас ему действительно легко и спокойно и, кажется, следующую течку Намджун и в самом деле готов провести с Чимином в том месте, где он ему скажет. Но остатки разума, не подверженному гормонам, предупреждающе воют об опасности. Даже после такой ночи с альфой что-то внутри недоверчиво скребётся внутри. Намджун мотает головой, отправляя подобные мысли как можно дальше. Его не оставят.       Короткая боль простреливает шею, отдаваясь в затылок, и омега шипит, прижимая пальцы к укусу. Ох, он глубокий. Точно глубокий, больше похожий на аккуратную рваную рану. Останется видимый шрам, когда заживёт. Намджун оглаживает воспалённые края, пока омега внутри урчит, довольная оставленной меткой. На кончиках пальцев темнеют маленькие капельки крови.       – Болит?       С чужих губ срывается настолько жалостливый мявк, что сердце Намджуна пропускает удар. Шершавый язык оказывается на испачканных пальцах быстрее, чем он может что-то ответить.       – Немного.       Зелёные глаза смотрят на него пристально и не моргая. Ещё немного и – Намджун хихикает внутри – чужая роговица точно засохнет, но Чимин ведёт носом, продолжая свои нехитрые движения до тех пор, пока пальцы не остаются идеально чистыми.       – Тут болит тоже?       Горячая ладонь накрывает лобок Намджуна целиком, заставляя выгнуться ей навстречу. Внизу тянет и, признаться честно, действительно немного болит от тех шипиков на чужом члене и заострённой головки что, казалось, проникала в него до самой шейки матки. Он едва заметно кивает, но даже такое маленькое действие не укрывается от внимательно взгляда оборотня.       – Позволь мне помочь тебе.       Не дожидаясь ответа, горячее тело буквально стекает по нему, задевая собой все самые чувствительные намджуновы части. Губы касаются шеи, ложбинки груди, плоского живота и замирают у лобка, обдавая горячим дыханием. Жар, накрывший ночью, и казалось, отступивший, мягко поднимается снова. Только теперь Намджуна буквально пронизывает всей той скопившейся у него внизу пульсацией. Влагалище сокращается, и омега ощущает сперму, вытекающую из половой щели. Тонкая струйка щекочет промежность, и Намджуну хочется свести ноги.       На него смотрят. Сейчас, при раннем солнечном свете, так и норовящем заглянуть в палатку, всё кажется таким нереальным. Один вид его альфы, вставшего перед ним на колени, с благоговением оглядывающего намджуново тело, кажется, будет преследовать омегу до конца его дней. Слишком крепко он отпечатывается на сетчатке, стремительно убегая в подкорку. Нос улавливает всколыхнувшиеся запахи обоих.       Намджун стонет, даже не представляя, что открывается чужим глазам. Он раскрыт и наверняка его влагалище выглядит совершенно припухшим и отёкшим, с тёмными блестящими складками. Глаза закатываются, когда шершавый язык снова опускается на его промежность, но теперь в чужих движениях нет той страсти и жадности, с которыми его буквально пожирали этой ночью. Его вылизывают аккуратно и нежно, стараясь не потревожить больше воспалённую плоть. Намджуна кроет этой заботой, и он запускает пальцы в густые, влажные у корней чиминовы волосы.       Его ласкают и нежат настолько тщательно, что омега не успевает уловить момент, когда его ягодицы оказываются в чужих ладонях, а сам низ тела приподнимают в воздух. Но, даже так ему тепло и хорошо. Возбуждение накатывает приятными волнами, а не стремящимся разрушить цунами. Намджун млеет, ведь боль постепенно стирается чиминовым языком, а затем выпускает из себя, когда его накрывает долгожданным блаженством, новую порцию смазки. Но даже через такое выгибающее тело действие его продолжают вылизывать. Шершавый язык опускается ровно на щёлку, собирая собой всё то, что вытекает из омежьего тела.       Медленно и аккуратно его, дрожащего, опускают на испачканный спальник. Намджун мычит, стараясь уйти от ткани, прилипающей к покрытому испариной телу. Альфа будто понимает его, затягивая на себя и снова обхватывая хвостом поясницу.       – Отдыхай, нам скоро предстоит путь обратно.       Под намджуновой щекой тарахтит грудная клетка.       – А как же ты? – омега сонно водит лицом по тёплой коже, напоследок утыкаясь носом в запаховую железу на шее. Сейчас под его животом снова чувствуется горячая твёрдость. Пусть Намджун и не смог бы принять в себя что-то, но оказать помощь другим способом он всё же способен. Лицо загорается, стоит только картинкам вспыхнуть перед глазами. Всё же, видимо, он слишком испорченная омега, что бросается в омут буквально после первой течки. Кошмар.       – Не беспокойся, mi alma. Мне достаточно твоего следа, что останется со мной до конца моих дней.       Глаза закрываются, пока альфье тело под ним тоже расслабляется, а руки обхватывают с, кажется, всех сторон, согревая. Богиня, сегодня Намджун точно проспит до самого вечера. И ни одна живая душа его не потревожит, потому что о нём обязательно позаботятся.       Успокаивающий ветер могучих Анд, доносящийся даже до их временного пристанища, скрытого ущельем, тихо завывает где-то снаружи, но Намджуну не страшно. Он находится в объятиях божьей кошки, и все прежние беды и печали отныне будут обходить его стороной.

Ørka - Tell me