Коллекционер. Незнакомка, которую я знал.

Джей взял её чемодан одной рукой, и Анна невольно задержала взгляд на его предплечье — под закатанным рукавом толстовки перекатывались длинные, рельефные мышцы. Он шёл рядом, и она впервые заметила, какой он высокий — её макушка едва доставала до его плеча, и ей приходилось запрокидывать голову, чтобы видеть его лицо. В тусклом свете редких фонарей его профиль казался высеченным из слоновой кости: острый, чуть гордый нос, чёткая линия подбородка с лёгкой ямочкой, высокие скулы, отбрасывающие глубокие тени. Тёмные, почти чёрные брови чуть нахмурены от напряжения, но между ними нет жёсткости — только забота и какая-то печальная мягкость. Его глаза, серо-голубые, как зимнее море, то и дело скользили по её лицу, и в их глубине мерцал странный свет — то ли любопытство, то ли нежность, которую он сам пытался спрятать. Волосы у него оказались густыми, слегка вьющимися у висков, и ветер то и дело бросал их ему на лоб, и он нетерпеливо откидывал их назад длинными, красивыми пальцами. Анна заметила его руки, когда он перехватил чемодан поудобнее, — широкие ладони, сильные, с аккуратными ногтями и едва заметной дорожкой тёмных волосков от запястья. На безымянном пальце правой руки у него не было кольца, и это почему-то заставило её сердце биться быстрее. Он двигался с ленивой, кошачьей грацией человека, привыкшего к своему телу и знающего, как оно действует на окружающих. Когда Джей повернулся к ней, чтобы что-то сказать, свет фонаря упал прямо на его лицо, и Анна увидела, как в уголках его глаз притаились лёгкие морщинки — следы смеха или бессонных ночей. Его улыбка, чуть кривоватая, с приподнятым левым уголком, обладала странной силой — она заставляла забыть о холоде и страхе, как глоток виски. Губы у него были полными, но не женственными, а чёткими, чуть суховатыми от ветра, и Анна поймала себя на мысли, что смотрит на них дольше, чем следует. Он пах не парфюмом — чем-то более простым и пьянящим: свежестью моря, сухой древесиной, можжевельником и едва уловимым запахом кожи и табака. Когда они шли по узкой улочке, Джей инстинктивно придержал её за локоть, оберегая от выбоины, и его прикосновение обожгло даже через плотную джинсовку. Он убрал руку слишком быстро, словно испугавшись собственной смелости, и Анна заметила, как напряглись его плечи под тонкой тканью толстовки. Его шея — длинная, смуглая, с едва заметным кадыком, который дёрнулся, когда он сглотнул — показалась ей невероятно красивой. Под мышкой, когда он поднял руку, чтобы поправить ремень рюкзака, мелькнуло пятно татуировки — какие-то переплетённые линии, смысла которых она не разобрала. Голос у него, когда он заговорил снова, оказался ещё ниже, чем по телефону, — бархатистый, с хрипотцой, которая пробегала по коже, как тёплая волна. «Вы вся дрожите», — сказал он, и в его тоне не было вопроса — только тёплая, мужская тревога, от которой у Анны подкосились колени. Он снял с себя толстовку — быстро, одним движением, обнажив футболку, обтягивающую широкую грудь и узкие бёдра — и накинул ей на плечи. Ткань хранила его тепло, и Анна утонула в запахе его тела — мускусном, пряном, заставляющем кровь быстрее бежать по венам. Она взглянула на него — в одной тонкой футболке, под которой угадывался каждый мускул, — и он не выглядел замёрзшим, только ещё более сильным и недосягаемым. «Не надо, ты же сам...» — начала она, но он перебил её, мотнув головой: «Я привык. И ты важнее». Эти слова — «ты важнее» — прозвучали так просто и так интимно, что у неё перехватило дыхание. Они дошли до невысокого дома с чёрной дверью, и Джей, достав ключи, вдруг обернулся и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде было что-то первобытное, гипнотическое — как будто он видел её насквозь, всю её боль и одиночество. «Заходи», — сказал он тихо, и в этом слове прозвучало приглашение не просто в дом, а в другую жизнь. Анна перешагнула порог, и сердце её колотилось где-то в горле, потому что она вдруг поняла: этой ночью всё может измениться. А Рекс, преданно виляя хвостом, прошёл следом и лёг у ног хозяина, словно благословляя их знакомство. Анна перешагнула порог и оказалась в маленьком, но уютном холле, пахнущем воском и старым деревом. За стойкой горел единственный торшер, отбрасывая тёплые блики на полированную стойку ресепшена. Джей закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал как точка невозврата. Он поставил её чемодан у стены и повернулся к ней, и в полумраке его глаза казались почти чёрными. — Это моя гостиница, — сказал он негромко, будто делясь секретом. — «Белые скалы». Маленькая, на двенадцать номеров. Анна огляделась: на стенах висели старые фотографии Дувра, а в углу тикали напольные часы с маятником. — Ты… ты владелец? — спросила она, и в голосе прозвучало удивление, смешанное с новым интересом. Джей кивнул, смущённо улыбнувшись, и эта улыбка сделала его ещё моложе и уязвимее. — Я получил её в наследство от деда два года назад. Сам живу здесь же, на первом этаже. Он провёл рукой по стойке ресепшена, и жест этот был почти ласковым — как по живому существу. — Сезон почти закончился, сейчас гостей почти нет. Пять комнат пустуют. Он замолчал, и Анна поняла, что он колеблется, подбирая слова. — Послушай, Анна… — его голос стал ниже, доверительнее. — Ты не можешь ночевать на улице. Он шагнул к ней, и теперь между ними было меньше метра — расстояние, на котором слышно чужое дыхание. — Оставайся здесь. Сколько захочешь. Бесплатно. Комната вторая, с видом на море — она самая тёплая. Анна открыла рот, чтобы возразить, но он остановил её жестом — поднятой ладонью, широкой и сильной. — Не спорь. Пожалуйста. Я не смогу уснуть, зная, что ты замёрзнешь на вокзале. В его словах не было жалости — была какая-то тихая, мужская забота, от которой у неё защипало в глазах. — Но я не могу просто так… — начала она, но он перебил её, качнув головой. — Можешь. Я предлагаю — ты принимаешь. Всё просто. Он подошёл к стойке, достал из ящика старую медную связку ключей и выбрал один — с круглой биркой. — Номер два, — повторил он, протягивая ключ. Его пальцы коснулись её ладони, и она почувствовала лёгкий разряд. Она сжала ключ в кулаке — холодный металл нагревался от её тепла. — Завтра поговорим, — сказал Джей, и в его голосе прозвучало обещание. — А сейчас — иди в душ, выспись. Он взял её чемодан и направился к лестнице, и Анна пошла за ним, как зачарованная. Ступени скрипели под их шагами, и в этом скрипе слышалась история дома — и, возможно, их будущей истории. Джей открыл дверь номера и включил свет — комната оказалась небольшой, но с высоким окном и огромной кроватью под балдахином. Он поставил чемодан у шкафа и обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего у Анны перехватило дыхание. — Спокойной ночи, Анна, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Если что-то понадобится — подойди на рецепцию.  Он вышел, и дверь закрылась с мягким щелчком, а Анна осталась стоять посреди комнаты, прижимая ключ к груди. Сердце её колотилось как бешеное, потому что она вдруг поняла: она не просто согласилась на ночлег. Она согласилась на нечто большее. Анна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Комната пахла лавандой и старым деревом, и этот запах казался нереальным — как в сказке, куда она случайно попала. Она медленно прошла к окну, раздвинула тяжёлые портьеры и увидела внизу тёмное море, усыпанное дрожащими лунными дорожками. На стекле отражалось её собственное лицо — бледное, с красными глазами, с растрепавшейся косой. «Кто ты после этого? — спросила она себя. — Женщина без дома, без денег, без будущего?» Она отошла от окна и опустилась на край огромной кровати под балдахином — такой высокой, что ноги едва доставали до пола. В голове одна за другой всплывали картины прошлого: Лили, её маленькая Лили, завязывающая шнурки в прихожей. Майк, её бывший муж, с его ледяным спокойствием и аккуратно разложенными на столе бумагами о разводе. Она вспомнила, как он в последний раз смотрел на неё — как на пустое место, как на мебель, которую выносят на помойку. «Ты никчёмная», — сказал он тогда, и эти слова впитались в неё, как чернила в промокашку. Анна закрыла глаза, пытаясь прогнать его образ, но вместо этого увидела Джея. Его лицо возникло перед ней — чёткое, как фотография: высокие скулы, чуть гордый нос, ямочка на подбородке. Она снова увидела его глаза — серо-голубые, как зимнее море, — которые смотрели на неё с такой теплотой, что у неё перехватило дыхание. «Ты вся дрожишь», — сказал он, и в его голосе не было ни капли осуждения, только забота. Анна поймала себя на том, что в деталях вспоминает его руки — широкие ладони, длинные пальцы, чистые ногти. Она вспомнила, как его пальцы коснулись её ладони, когда он передавал ключ, — это прикосновение обожгло, как искра. В отличие от Майка, чьи руки всегда были холодными и влажными, руки Джея оказались горячими и сухими. Она снова увидела его улыбку — чуть кривоватую, с приподнятым левым уголком, — которая заставляла забыть обо всём на свете. И его запах — можжевельник, море, табак и ещё что-то пряное, мужское — до сих пор витал в её ноздрях, хотя он уже ушёл. Она вдруг осознала, что не может вспомнить, как пах Майк. Только дезинфектором и остывшим кофе. А Джей — Джей пах жизнью. Пах теплом и обещанием чего-то, чего она давно лишилась. «Ты сошла с ума, — сказала она себе. — Ты знаешь этого парня всего час. Он просто добрый самаритянин». Но разве добрые самаритяне снимают с себя толстовку, чтобы согреть незнакомку? Разве они смотрят так, будто видят тебя насквозь? Она вспомнила его тело, когда он остался в одной футболке — широкие плечи, узкие бёдра, каждый мускул под тонкой тканью. И то, как он двигался — будто его тело знало секрет, которого не знал никто другой. Анна погладила прохладную простыню. Она легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок, где плясали тени от уличных фонарей. «Не влюбляйся, — приказала она себе. — Ты здесь на одну ночь. Завтра уедешь обратно в свою пустую комнату». Но сердце не слушалось. Оно билось в такт шагам, которые доносились снизу — Джей ходил по своей комнате. Анна закрыла глаза и снова увидела его лицо — и впервые за долгие месяцы уснула не с болью, а с улыбкой.