Коллекционер. Незнакомка, которую я знал.

— Мы едем в Лондон, — сказал он хрипло, и в его голосе прозвучало не приглашение, а приговор. Анна моргнула, всё ещё не придя в себя после поцелуя, и её пальцы всё ещё дрожали на его плечах, но внутри что-то сжалось — холодное, липкое, как страх. — В Лондон? Сейчас? — переспросила она, чувствуя, как сердце переходит на бешеный ритм, но в этом ритме не было радости. — Сейчас, — подтвердил Джей, и уголки его губ дрогнули в той самой асимметричной улыбке, но теперь в ней почудилось нечто хищное. — Я хочу отвезти тебя на ужин. Ты заслуживаешь настоящий ужин, а не это недоразумение в провинции.  Он вернулся на водительское сиденье, завёл двигатель, и Range Rover бесшумно развернулся на утёсе, устремляясь к трассе. Анна смотрела в окно на проплывающие огни Дувра — маленького городка, который стал для неё точкой невозврата, и в горле застрял ком. — Ты уверен? — спросила она тихо, но теперь внутри не было крика «да», только тупая, давящая пустота. Джей бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное — но ей показалось, что это просто игра света. — Я никогда не был так уверен, как сегодня, — ответил он, и его рука легла на её колено поверх шёлка платья, но прикосновение не согрело. Она почувствовала холод — не от его пальцев, а откуда-то изнутри, из того места, где раньше жила надежда. Они выехали на автостраду, и ночная трасса расстелилась перед ними чёрной лентой, похожей на разверзнутую бездну. В салоне играла тихая музыка — что-то джазовое, с пронзительным саксофоном и тягучим женским вокалом, но мелодия казалась похоронным маршем. Анна откинулась на кожаное сиденье и почувствовала, как напряжение не уходит, а наоборот, сжимает виски железными тисками. Они почти не говорили — слова были не нужны, потому что сказать было нечего. Он вёл машину одной рукой, второй держа её за руку, но её пальцы оставались ледяными. За окном мелькали названия городков: Кентербери, Мейдстон, и наконец — указатель на Лондон, словно на врата в никуда. Город встретил их океаном огней — жёлтых, оранжевых, белых — но эти огни не грели, они слепили, как фальшивые витрины. Джей свернул на набережную Темзы, и Анна узнала эти места — она жила в Лондоне, но никогда не видела его из окна Range Rover, и сейчас этот вид казался ей чужим, враждебным. Он припарковался у здания с колоннами и огромными окнами, откуда лился тёплый золотой свет — но за стёклами угадывались тени, похожие на силуэты в аквариуме. — The River Café, — прочитала Анна вывеску. — Я слышала о нём, но никогда… — Теперь у тебя будет первый раз, — сказал Джей, выходя из машины и обходя её, чтобы открыть дверцу, и в его голосе послышалось что-то фатальное и опасное. Он подал ей руку, и когда Анна ступила на тротуар, её босоножки на тонких ремешках зацокали по мраморным плитам — звук, похожий на звон цепей. Внутри ресторана пахло деньгами и изысканной кухней — трюфелями, сливочным маслом, свежей зеленью — но этот запах смешивался с чем-то приторным, гнилостным, как от цветов на могиле. Их встретил метрдотель, и одного взгляда на Джея оказалось достаточно, чтобы их проводили к лучшему столику у окна — к месту, откуда видна чёрная вода Темзы. Анна села напротив него, и свет свечей отражался в его серо-голубых глазах, делая их почти прозрачными — и пустыми, как зимнее небо. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, не выдержав, и голос её дрогнул. — Я простая девушка, меня не нужно таскать по ресторанам.   Джей взял её руки в свои и посмотрел так, будто она сказала что-то нелепое — но его ладони были холодными, как у статуи. — Я делаю это, потому что ты заставила моё сердце биться быстрее, — сказал он, но эти слова прозвучали как заученная фраза, лишённая тепла. — Впервые за очень долгое время. Официант принёс меню, но Анна не могла читать — она смотрела на Джея, на его пальцы, гладящие её ладони, и чувствовала, что тонет в этом жесте. Он заказал на них обоих — устрицы, стейк тартар, бутылку белого «Шабли» — зачем ему вино, если он за рулем?? Когда принесли еду, Анна попробовала устрицу и почувствовала не сладость моря, а солёный привкус собственных слёз, которые она так и не выплакала. — Ты улыбаешься, — заметил Джей, но она не улыбалась — её губы просто искривились в судороге, похожей на улыбку. — Я и сама себя такой не помню, — ответила она, и в её глазах не было слёз счастья — только тупая, выжженная пустота. Он поднял бокал: — За новые начала. Анна чокнулась и прошептала: — За нас. Потому что я не знаю, есть ли у нас будущее. Джей поставил бокал, не сделав глотка, наклонился через стол и поцеловал её — прямо здесь, при свете свечей, под тихий аккомпанемент джаза. Но этот поцелуй был холодным, как последний вздох, и Анна почувствовала, что не тает в нём, а замерзает. Она растворилась в этом поцелуе, но не забыла о Лили, о разводе, о пустой комнате в Лондоне, где её никто не ждал — она просто перестала чувствовать. Потому что сейчас, в эту секунду, её никто не ждал ни здесь, ни там. А когда они вышли из ресторана, Лондон встретил их мелким дождём, который заискрился в свете фонарей, как миллион холодных игл, впивающихся в кожу. Дождь всё усиливался, и холодные иглы впивались в её открытые плечи, но Анна почти не чувствовала их — только глухую, давящую пустоту внутри, которая росла с каждой секундой. Джей обнял её за талию, притягивая к себе, и его пальцы вжались в шёлк платья, как когти хищной птицы, впившиеся в трепещущую плоть. — Ты замёрзла, — сказал он, и в его голосе прозвучала забота, но Анна вдруг услышала в ней иное — удовлетворение, сладкое, почти хищное. Она хотела ответить, что с ней всё в порядке, но слова застряли в горле, превратившись в беззвучный ком, потому что она вдруг поняла: с ней не всё в порядке… Они пошли к машине, и каждый шаг давался ей с трудом — ноги стали ватными, а воздух вдруг показался слишком плотным, липким, как патока. Джей открыл перед ней дверцу Range Rover, и Анна скользнула на сиденье, но мир вокруг начал расплываться, теряя чёткость, будто кто-то лил воду на акварельный рисунок. Он сел за руль, и мотор заурчал, но этот звук доносился до неё будто сквозь толщу воды — приглушённый, искажённый, похожий на стон утопленника. — Тебе нехорошо? — спросил Джей, и его голос прозвучал откуда-то издалека, как эхо в пустом соборе, но в нём не было беспокойства — только констатация факта. — Немного кружится голова, — ответила Анна, прижимая ладонь к виску, где пульсировала тупая боль, и вдруг поняла, что эта боль — не случайна. Он протянул руку и коснулся её лба — пальцы были холодными, как у мертвеца, но на коже остался след, похожий на ожог, и в этом прикосновении было нечто большее, чем забота. — У тебя жар, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение, будто он ждал этого, будто он знал, что так и будет. Машина тронулась с места, и огни Лондона поплыли за окном, превращаясь в размытые полосы жёлтого и оранжевого — как мазки безумного художника. Анна закрыла глаза, пытаясь справиться с тошнотой, которая подкатывала к горлу всё сильнее, и в голове её мелькнула страшная догадка. — Мы скоро будем, — сказал Джей, и его рука снова легла на её колено, но теперь это прикосновение было тяжёлым, почти болезненным, собственническим. Она хотела спросить, куда они едут, но язык не слушался, и из горла вырвался лишь слабый, сиплый выдох — звук загнанного зверя. — Всё будет хорошо, — прошептал он, и эти слова должны были успокоить, но они прозвучали как заклинание, как приговор, как клятва тёмного жреца. Анна почувствовала, как сознание начинает ускользать, и попыталась ухватиться за что-то реальное — за кожу сиденья, за ручку двери, за последнюю нить рассудка. Но пальцы соскальзывали, и мир превращался в калейдоскоп тёмных пятен и мерцающих огней — предсмертный танец уходящего разума. Она услышала, как Джей что-то говорит — слова были тихими, почти ласковыми, но смысл ускользал от неё, как вода сквозь пальцы. — …не бойся… — донеслось сквозь шум в ушах. — …я позабочусь о тебе… ты моя теперь… Последнее, что она запомнила, — его профиль, освещённый светом приборной панели: высокие скулы, чуть гордый нос, тени под глазами — и улыбку. Его улыбку — асимметричную, с приподнятым левым уголком, — которая теперь казалась ей не нежной, а хищной, торжествующей, безумной. А потом наступила чернота — абсолютная, беззвучная, небывалая, но теперь Анна знала: эту черноту не она выбрала. Она провалилась в неё, как в ледяную воду, и не было ни дна, ни берега, только холод и пустота — и где-то на краю сознания пульсировала мысль: «Он сделал это. Он лишил меня сознания». Анна не знала, сколько прошло времени — минуты, часы, дни. В этой черноте не было ни прошлого, ни будущего, только настоящее, которое длилось вечность, как проклятие. Ей снились обрывки: Лили, бегущая по парку с одуванчиком в руке, но одуванчик рассыпался в прах; Майк, захлопывающий дверь, и дверь превращалась в надгробную плиту; белые скалы Дувра, обрывающиеся в никуда, в бездну. А потом — лицо Джея, но не то, которое она видела в ресторане, а другое — тёмное, с горящими глазами, с губами, шепчущими что-то на незнакомом языке. Она потянулась к этому лицу, но оно отдалилось, рассыпавшись на тысячи осколков, как разбитое зеркало, и в каждом осколке отражался её собственный страх. И вдруг чернота начала рассеиваться — сначала появился слабый, серый свет, потом более яркий, золотистый, но этот свет был не тёплым, а лихорадочным, болезненным. Анна почувствовала под спиной мягкую простыню, а под головой — подушку, пахнущую лавандой и чем-то ещё, приторным, похожим на формальдегид. Она попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно к ним привязали гири — или словно кто-то не хотел, чтобы она просыпалась. С трудом, через усилие, она разлепила их — и мир хлынул в неё ярким, почти болезненным светом, слишком ярким, слишком фальшивым. Комната была светлой — очень светлой, белые стены, высокий потолок, огромное окно, за которым синело небо, но это небо казалось нарисованным, ненастоящим. Солнечные лучи падали на пол золотыми полосами, и в воздухе танцевали пылинки, но танец этот был похож на медленный хоровод смерти. Анна лежала на широкой кровати под балдахином — не в той, что в Дувре, а в другой, больше и роскошнее. Простыни были шёлковыми, цвета слоновой кости, но этот цвет напоминал ей не о чистоте, а о бледности трупа. На ней была всё та же одежда? Нет — вместо платья от Saint Laurent на ней оказалась длинная белая рубашка, чужая, мужская, и она поняла: он переодевал её, пока она была без сознания. Анна провела рукой по ткани — она была мягкой, дорогой, пахла можжевельником и табаком, и этот запах теперь казался ей запахом тюрьмы. Она повернула голову, и сердце её пропустило удар, но не от радости — от ужаса: в кресле у окна сидел Джей. Он дремал, откинув голову на спинку, и в полумраке его лицо казалось бледным, почти мраморным — как у статуи, как у мертвеца. Тёмные волосы упали на лоб, и одна прядь свисала до самых бровей, придавая ему мальчишеский вид, но теперь Анна знала: это маска. Руки его лежали на подлокотниках, длинные пальцы были расслаблены, но в них чувствовалась скрытая сила — сила, которая лишила её сознания. Он был в той же белой рубашке, что и в ресторане, но теперь она была измята, а рукава закатаны до локтей, и на манжетах Анна заметила тёмные пятна. На коленях у него лежала раскрытая книга — старинная, в кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами, и на обложке она разглядела странные символы. Анна смотрела на него, и в голове её не было вопросов — были только ответы, страшные, невыносимые. Она попыталась приподняться, но тело не слушалось — слабость разлилась по мышцам, как тяжёлый свинец, как отрава. Простыня соскользнула, и Анна увидела на своей руке тонкую голубую нитку — венозный катетер, приклеенный прозрачной плёнкой. Трубка вела к капельнице, которая стояла на высокой металлической стойке у кровати, и в прозрачной колбе медленно падали капли какой-то жидкости. «Он вливает в меня что-то», — подумала Анна, и холодный ужас сковал её внутренности. — «Что-то, чтобы держать меня слабой». Она попыталась дёрнуть рукой, вырвать катетер, но пальцы не слушались — только слабое, беспомощное подёргивание. Анна застонала, и звук её собственного голоса показался ей чужим — хриплым, слабым, похожим на предсмертный хрип. Джей вздрогнул и открыл глаза. В первую секунду в них мелькнула растерянность — но только на секунду. А потом его взгляд сфокусировался на ней, и лицо его осветилось — не улыбкой, а чем-то более тёмным, похожим на торжество. — Анна, — сказал он тихо, и в этом одном слове прозвучало столько, что у неё перехватило дыхание от ужаса. Он встал с кресла, и книга упала на пол. Он подошёл к кровати и опустился на колени рядом, и теперь их лица были на одном уровне — и она увидела его глаза. Красные, воспалённые, безумные. — Ты очнулась, — сказал он, и в его голосе дрожала не забота, а лихорадочная радость. — Ты вернулась ко мне. — Что ты сделал? — прошептала Анна, и её губы пересохли так, что язык прилипал к нёбу, как к наждаку. — То, что должен был, — ответил Джей, и его пальцы сжали её руку — слишком сильно, почти до боли. — Ты убегала. Ты хотела сбежать от меня. Я не мог этого допустить. — Ты… ты подсыпал мне что-то? — спросила Анна, и в голосе её прозвучала не надежда на опровержение, а страшная уверенность. Джей улыбнулся — той самой асимметричной улыбкой, но теперь она была улыбкой безумца. — Только успокоительное, — сказал он. — Чтобы ты не боялась. Чтобы ты расслабилась. Ты слишком напряжена, Анна. Тебе нужно отдыхать. — Ты похитил меня, — выдохнула она, и слёзы ужаса потекли по щекам. — Ты лишил меня сознания и привёз сюда. — Я спас тебя, — поправил он, и в его голосе прозвучала обида, почти детская. — Ты замёрзла бы на улице в Дувре. Забыла? Анна попыталась отодвинуться от него, но тело не слушалось — капельница держала её на месте, как цепь. — Ты не имеешь права, — прошептала она. — Ты не имеешь права держать меня здесь. — Имею, — сказал Джей, и в его голосе не было сомнений. — Ты нужна мне. Я искал тебя всю жизнь. И теперь, когда нашёл, не отпущу никогда. Он провёл пальцами по её волосам, и этот жест, который вчера казался нежным, сегодня был жестом хозяина, поглаживающего свою собственность. — Ты больной, ублюдок,— сказала Анна, и голос её дрожал от ненависти и страха. — Возможно, — согласился Джей. — Но это не меняет того факта, что ты здесь. И ты останешься здесь. Навсегда. Он встал и подошёл к окну, и в его силуэте, освещённом фальшивым солнцем, было что-то монументальное, как у статуи палача. — Твоя дочь, — сказал он, не оборачиваясь. — Лили. Ты хочешь её увидеть? Анна замерла, и сердце её пропустило удар. — Что ты сказал? — Я могу организовать встречу, — сказал Джей, поворачиваясь к ней. — Если ты будешь хорошо себя вести. Если не будешь сопротивляться. — Ты угрожаешь мне? — прошептала Анна. — Я предлагаю сделку, — ответил он. — Твоё послушание в обмен на встречи с дочерью. Со временем, возможно, я смогу добиться для тебя опеки. У меня есть деньги. Есть связи. Анна смотрела на него, и в голове её рушился последний оплот реальности. Она попала в клетку. Клетку с золотыми прутьями, шёлковыми простынями. — Зачем тебе это? — спросила она, и голос её был едва слышен. — Почему я? Джей подошёл к кровати, сел на край и взял её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Потому что в твоих рисунках я увидел душу, — сказал он. — Такую же тёмную, как моя. Такую же сломанную. Мы с тобой одно целое, Анна. Ты просто ещё не поняла. Ты поймешь.  Он отпустил её, встал и направился к двери, но на пороге обернулся. — Отдыхай, — сказал он. — Завтра мы начнём новую жизнь. Вместе. Дверь закрылась, и щёлкнул замок. Анна осталась одна в светлой комнате, которая была её тюрьмой. Она закрыла глаза, и в темноте перед ней возникло лицо Лили — маленькое, испуганное, спрашивающее: «Мама, ты вернёшься?» «Нет, малышка», — прошептала Анна в пустоту. — «Кажется, я не вернусь уже никогда». А капельница всё капала — мерно, безжалостно, отсчитывая секунды её новой жизни в золотой клетке. *** Следующий день начался с того же фальшивого солнца, просачивающегося сквозь кружевные занавески, отбрасывающего на пол узоры, похожие на паутину. Анна проснулась от тихого щелчка замка — дверь открылась, и вошёл Джей, неся поднос с завтраком на вытянутых руках, как священную жертву. Он поставил поднос на прикроватную тумбочку — аромат свежей выпечки, кофе и фруктов смешался с запахом лекарств из капельницы, которую ей так и не убрали. — Доброе утро, — сказал он, и голос его был мягким, почти нежным, но Анна уже знала цену этой нежности. Она не ответила, отвернувшись к стене, где её тень лежала распластанной, как тело после падения с высоты. Джей не обиделся — он сел в кресло у окна, закинул ногу на ногу и смотрел на неё долгим, немигающим взглядом, как удав на кролика. — Ты должна поесть, — сказал он после паузы. — Врач сказал, что тебе нужно набираться сил. — Зачем? — прошептала Анна в подушку. — Чтобы у меня хватило сил на побег? — Чтобы у тебя хватило сил на новую жизнь, — поправил Джей. — Которую я для тебя построил. Он встал, подошёл к гардеробной, которой Анна раньше не замечала, и распахнул двери. Внутри — рядами, как в дорогом бутике, — висели платья, блузки, юбки, пальто. Шёлк, кашемир, бархат. Только чёрные, серые и белые. — Я обновил твой гардероб, — сказал Джей, проводя пальцами по плечикам вешалок. — Всё твоего размера. Я изучил твои вещи, пока ты спала. Анна приподнялась на локтях, и сердце её заколотилось от новой волны ужаса — он перебирал её бельё, её одежду, её жизнь. Чертов психопат. — Ты не имел права, — выдохнула она. — Я имею право на всё, что касается тебя, — ответил Джей, закрывая дверцы гардеробной. — Теперь ты моя. Он вернулся к кровати и сел на край, и кровать прогнулась под его весом, приблизив его к ней на расстояние вытянутой руки. — Я хочу жениться на тебе, Анна, — сказал он, и его голос был таким же ровным, как если бы он обсуждал погоду. Она замерла, и в комнате повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом. — Ты сошёл с ума, — прошептала она наконец. — Возможно, — согласился Джей, и его губы изогнулись в той самой асимметричной улыбке, которая теперь казалась ей оскалом. — Но это не отменяет моего предложения. — Это не предложение, — сказала Анна, и голос её дрожал от ярости и страха. — Это приказ. — Называй как хочешь, — пожал плечами Джей. — Суть не меняется. Ты станешь моей женой. Он встал и прошёлся по комнате, касаясь пальцами предметов — вазы, рамки с пустым фото, канделябра, — как будто благословлял их на новую жизнь. — У нас будет венчание, — сказал он, не оборачиваясь. — В маленькой церкви. В Дувре, у белых скал. Я уже всё организовал. — А если я откажусь? — спросила Анна, хотя уже знала ответ. Джей обернулся, и в его глазах не было злобы — только бесконечная, давящая уверенность. — Ты не откажешься, — сказал он. — Потому что без меня ты никогда не увидишь свою дочь, я сделаю так, что Лили забудет твоё имя. Анна сжала простыни в кулаках так сильно, что побелели костяшки. — Ты чудовище, — прошептала она. — Возможно, — снова сказал Джей, и в его голосе прозвучала странная гордость. — Но чудовище, которое будет заботиться о тебе. Он подошёл к капельнице и проверил уровень жидкости — будто это была самая обычная процедура в мире. — Врач сказал, что через два дня капельницу можно будет убрать, — сообщил он. — Ты будешь достаточно сильна, чтобы ходить. Но не настолько, чтобы убежать. — Два месяца, — сказал Джей, возвращаясь к креслу и садясь напротив неё, так, чтобы видеть каждое движение её лица. — Что — два месяца? — спросила Анна. — Два месяца я не трону тебя физически, — ответил он, и его голос стал ниже, почти шёпотом. — Ты будешь привыкать ко мне. К своему новому дому. К своей новой жизни. Он замолчал, давая словам осесть в её сознании, как камням на дно колодца. — А потом, — продолжил он, и в его глазах загорелся холодный, синий огонь, — после свадьбы, ты не сможешь уйти от супружеского долга. Это будет твоей обязанностью. Анна почувствовала, как желудок сжался в узел, а к горлу подступила тошнота. — Ты не посмеешь, — выдавила она. — Посмею, — сказал Джей, и в его голосе не было сомнений. — И ты примешь это. Потому что у тебя не будет выбора. Он встал, поправил манжеты рубашки — белой, безупречной, как саван, — и направился к двери. — Я оставлю тебя сегодня одну, — сказал он на пороге. — Подумай над моими словами. Смирись с ними. Это облегчит тебе путь. Дверь закрылась, и щёлкнул замок. Анна осталась одна в светлой комнате, которая была её тюрьмой, её склепом. Она смотрела на гардеробную с новыми вещами — он выбрал это все для неё, — и понимала: он готовит её к смерти. Не физической, а к смерти её воли, её свободы, её самой. Два месяца. Он дал ей два месяца на то, чтобы привыкнуть к клетке, прежде чем запереть дверь навсегда. Анна закрыла глаза, и в темноте перед ней возникло лицо Лили — но теперь дочка не улыбалась. Она плакала и тянула к ней ручки, но между ними была стена, которую не пробить. «Прости меня, маленькая», — прошептала Анна в пустоту. — «Мама не сможет к тебе вернуться». А капельница всё капала — мерно, безжалостно, отсчитывая дни до свадьбы, до первой брачной ночи, до конца её жизни, какой она её знала. Горничная вернулась через час, чтобы забрать поднос с нетронутым завтраком. Она не сказал ни слова, только посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и вышла. На следующий день он принёс ей платье — белое, кружевное, подвенечное. Оно лежало в коробке от Vera Wang, как приговор. — Примерь, — сказал он. — Я хочу посмотреть. Анна не пошевелилась. Тогда он подошёл, взял её за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. — Примерь, — повторил он. — Или я сделаю это сам, не думаю, что тебе это понравится. Она надела платье. Стояла перед зеркалом, бледная, как призрак, в кружевах, которые душили её. Джей стоял за её спиной, и в отражении его глаза горели холодным торжеством. — Ты прекрасна, — сказал он. — Идеальная невеста для идеального жениха. Он поцеловал её в плечо — холодным, сухим поцелуем, от которого по коже побежали мурашки. — Через два месяца ты станешь моей, — прошептал он ей в ухо. — Полностью. Без остатка. Он одержим. Анна смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Женщина в подвенечном платье была не ею — она была его собственностью, его вещью, его пленницей. Капельницу убрали на третий день. Но цепи, которые она не видела, остались. И каждое утро Джей приходил к ней, садился в кресло и смотрел, как она спит. Как она ест. Как она дышит. Он не прикасался к ней. Он держал слово. Но его взгляд касался её постоянно — тяжелый, липкий, собственнический. Он рассказывал ей о будущем: о доме, который они купят, о детях, которых она родит, о том, как они будут стареть вместе. Он рисовал картину идеальной жизни — и в этой картине не было выхода. Анна перестала плакать на пятый день. Слёзы кончились. Осталась только пустота — такая глубокая, что в ней можно было потеряться навсегда. Она думала о Лили каждый день. Каждую ночь. И каждую ночь Джей, будто читая её мысли, говорил: «Будь послушной, и ты увидишь её. Когда-нибудь». «Когда-нибудь» — это было единственное слово, которое держало её на плаву. Крючок, на который он поймал её, как рыбу. А дни шли. Дверь скрипнула, он вошел. Джей закрыл дверцу гардеробной и медленно повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый холодный огонь, от которого у Анны перехватило дыхание. — Сегодня вечером мы ужинаем вместе, — сказал он, и голос его был тихим, но в этой тишине слышалась сталь. — Внизу, в большой столовой. Я накрыл стол. Анна молчала, вцепившись в простыню побелевшими пальцами, и её молчание было громче любого крика. Джей сделал шаг к ней, и половица под его ногой жалобно скрипнула, как живое существо. — У тебя есть выбор, — продолжил он, и его губы изогнулись в той самой асимметричной улыбке, которая теперь была хуже любой угрозы. Он подошёл к гардеробной и распахнул обе створки, открывая ряды чёрных, серых и белых тканей, висящих как знамёна на похоронах. Из глубины шкафа он достал длинное бархатное платье цвета запёкшейся крови — тёмно-бордовое, почти чёрное в полумраке. — Диор, — сказал он, держа платье на вытянутых руках, как священную реликвию. — Я заказал его специально для тебя. Оно будет сидеть как перчатка. Анна смотрела на ткань, переливающуюся в свете свечей, и ей показалось, что платье дышит — медленно, глубоко, как спящий зверь. — Ты наденешь его, — сказал Джей, и в его голосе не было вопроса. — Или ты спустишься вниз голой. Он замолчал, давая словам осесть в её сознании, как каплям яда в чистой воде. — Это твой выбор, Анна, — продолжил он, и его серо-голубые глаза сверкнули в полумраке, как лёд под луной. — Платье от Диор или ничего. Третьего не дано. Он повесил платье на спинку кресла, и бархат заструился к полу, собираясь в тяжёлые складки, похожие на застывшую лаву. — Я жду тебя внизу через час, — сказал он, направляясь к двери. — Если ты не придёшь, я поднимусь сам. И поверь, тебе не понравится то, что будет потом. Дверь закрылась, и щёлкнул замок. Анна осталась одна с платьем, которое смотрело на неё как воплощение её новой жизни. Она не двигалась долгую минуту, вглядываясь в тёмную ткань, и в её голове крутились слова: «Платье от Диор или голая». Это был не выбор. Это была иллюзия выбора, такая же фальшивая, как солнце за окном её тюрьмы. Она встала с кровати — ноги дрожали, но держали — и подошла к платью. Бархат был холодным на ощупь, скользким, как змеиная кожа. Анна поднесла ткань к лицу и вдохнула запах — дорогой парфюм, пыль, и что-то ещё, неуловимое, похожее на запах могильной земли. Она посмотрела в зеркало на своё отражение — бледное, с синяками под глазами, с губами, которые разучились улыбаться. «Если я надену это платье, — подумала она, — я стану его куклой. Если я спущусь голой, я стану его игрушкой. Разницы нет». Она сняла белую рубашку — его рубашку, которая пахла им — и осталась обнажённой, стоя перед зеркалом в холодном свете комнаты. Её тело было бледным, худым, с выступающими ключицами и синими прожилками вен, просвечивающими сквозь тонкую кожу. Анна взяла платье и шагнула в него — бархат обхватил её, как вторая кожа, холодный и тяжёлый. Оно сидело идеально — облегало грудь, подчёркивало талию, струилось по бёдрам. Она была прекрасна в этом платье. Прекрасна, как мертвец в гробу, разодетый в лучшее для последнего прощания. Анна подошла к двери, положила ладонь на холодную ручку и закрыла глаза. «Ты идёшь на ужин со своим палачом, — сказала она себе. — И это твоя жизнь отныне». Она открыла дверь и шагнула в коридор, где в конце лестницы горел единственный канделябр, отбрасывая пляшущие тени на стены. И внизу, в полумраке, ждал он — Джей, её жених, её тюремщик, её судьба. Она ступила на лестницу, и каждая ступенька скрипела под её ногами, как предсмертный стон. Внизу горели только свечи — десятки, сотни свечей, расставленных на каждом столе, на каждом подоконнике, на полу вдоль стен. Их жёлтые языки плясали в такт невидимому ветру, отбрасывая тени, которые казались живыми, дышащими. В центре этого моря огня стоял он — Джей. Он ждал её у подножия лестницы, прислонившись плечом к косяку, и в его позе было столько ленивой, хищной грации, что у Анны перехватило дыхание. На нём был чёрный костюм — но не тот, в котором он водил её в ресторан, а другой, более тёмный, более тяжёлый, из плотной шерсти, которая почти не блестела в свете свечей. Пиджак сидел на нём безупречно — облегал широкие плечи, сужался к талии, подчёркивал каждый изгиб его сильного, хищного тела. Белая рубашка под пиджаком была расстёгнута на две верхние пуговицы, открывая треугольник смуглой кожи и выступающие ключицы. Чёрный галстук — нет, не галстук, а шейный платок, завязанный небрежным узлом, — лежал на его груди, как чёрная змея, застывшая в полудрёме. Его волосы были зачёсаны назад, но несколько непослушных прядей упали на лоб, придавая ему мальчишеский, почти уязвимый вид, который противоречил всему, что она о нём знала. Он был гладко выбрит — Анна впервые видела его без лёгкой щетины, и это делало его лицо ещё более острым, ещё более скульптурным, похожим на античную маску. Высокие скулы отбрасывали глубокие тени при свечах, и казалось, что его лицо высечено из мрамора — холодного, прекрасного, безжалостного. Нос — прямой, чуть гордый, с тонкими ноздрями, которые слегка раздувались, когда он вдыхал запах её духов. Губы — полные, чётко очерченные, чуть суховатые, — были сложены в ту самую асимметричную улыбку, которая теперь принадлежала только ему и только для неё. Его глаза — серо-голубые, как лёд под луной, — смотрели на неё снизу вверх, и в них горел огонь, от которого у неё подкашивались колени. В этом взгляде было всё: собственническая гордость, холодное торжество, и ещё что-то — голодное, первобытное, животное, от чего внизу живота разливался тягучий жар. Он не двигался, пока она спускалась, но его глаза скользили по ней — от лица к шее, от шеи к груди, от груди к бёдрам, обтянутым бархатом платья. Анна чувствовала его взгляд как физическое прикосновение — тяжёлое, горячее, оставляющее на коже невидимые следы. Он смотрел на неё так, будто раздевал её взглядом, будто уже видел её голой, будто знал каждый изгиб её тела лучше, чем она сама. Когда она спустилась на последнюю ступеньку, он отлепился от косяка и сделал шаг к ней — один шаг, но этого хватило, чтобы между ними осталось меньше фута. Он был выше неё на две головы, и ей пришлось запрокинуть лицо, чтобы видеть его глаза — такие близкие, такие глубокие, такие пугающие. От него пахло можжевельником и табаком, как всегда, но теперь к этому запаху примешивалось что-то новое — терпкий, мускусный аромат его разгорячённого тела. Она заметила, что его грудь под белой рубашкой тяжело вздымается — он дышал чаще обычного, и это дыхание было горячим, обжигающим её кожу. Его руки — широкие ладони, длинные пальцы, чистая линия запястий — висели вдоль тела, но пальцы слегка подрагивали, будто сдерживали себя от желания прикоснуться. На безымянном пальце правой руки не было кольца, но Анна почему-то знала: скоро будет. Скоро он наденет кольцо на её палец — и на свой. Его шея — длинная, смуглая, с едва заметным кадыком, который дёрнулся, когда он сглотнул, — казалась ей невероятно уязвимой, и от этой уязвимости у неё заныло в груди. Под тонкой тканью рубашки угадывались мышцы — широкие плечи, рельефная грудь, узкие бёдра, и этот силуэт был совершенен, как у античной статуи, но живой, горячий, опасный. Он поднял руку и коснулся её лица — осторожно, почти невесомо, провёл костяшками пальцев по её щеке, и этот жест был таким собственническим, таким интимным, что у неё перехватило дыхание. Его пальцы пахли его телом, и Анна поймала себя на мысли, что хочет вдохнуть этот запах глубже, хочет запомнить его навсегда. — Ты пришла, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало такое облегчение, будто он боялся, что она выберет второй вариант. Он убрал руку и отступил на шаг, чтобы окинуть её взглядом с головы до ног, и в этом взгляде было столько восхищения, что Анна почувствовала, как её сердце пропустило удар. — Ты божественна, — прошептал он, и его голос сел, стал ниже, хриплее, и от этой хрипотцы по её позвоночнику пробежала горячая волна. Он протянул ей руку — ладонью вверх, как принц на балу, — и Анна, сама не понимая зачем, вложила в неё свою ледяную ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев — горячие, сильные, и он сжал их ровно настолько, чтобы она не могла вырваться, но не настолько, чтобы сделать больно. — Идём, — сказал он, и повёл её в столовую, где на столе горели свечи и ждало вино в хрустальных бокалах. Она шла за ним, чувствуя, как его большой палец гладит её запястье — медленно, ритмично, как отсчёт секунд до того момента, когда она перестанет принадлежать себе. Он был прекрасен — прекрасен, как падший ангел, как яд в золотом флаконе, как сон, из которого нельзя проснуться. И Анна знала: она пропала. Не потому, что он её поймал. А потому, что в её сердце, вопреки страху, вопреки ненависти, зажёгся тот самый тёмный, опасный огонь, который она так боялась признать. Он подвёл её к столу, и Анна села на стул, который он отодвинул для неё — жестом старомодным, почти рыцарским, но теперь в этом жесте ей чудилась насмешка. Джей занял место напротив, и между ними на полированном дереве стояли свечи, вино, два хрустальных бокала, цветы в высокой вазе — чёрные розы, такие же мёртвые, как её надежда. Он разлил вино по бокалам — тёмно-рубиновая жидкость плеснулась о хрусталь, и в свете свечей она казалась кровью. — За нас, — сказал он, поднимая бокал, и в его серо-голубых глазах отразилось пламя, делая их похожими на адские зеркала. Анна не подняла свой бокал. Она сидела неподвижно, вцепившись пальцами в бархат платья, и смотрела на него взглядом, в котором ужас смешался с ненавистью. — Я не буду пить за нас, — сказала она, и голос её, впервые за долгое время, прозвучал твёрдо. — Потому что нас нет. Есть только ты и твоя пленница. Джей поставил бокал на стол, и звон хрусталя прозвучал как похоронный колокол. — Ты ошибаешься, — сказал он тихо. — Мы есть. Ты просто ещё не привыкла к этой мысли. Анна встала — резко, так что стул отлетел назад и с грохотом упал на паркет. — Я никогда к ней не привыкну, — сказала она, и в её глазах горел тот самый огонь, который он так хотел в ней видеть, но не этот — не огонь бунта. Она схватила свой бокал, полный тёмного вина, и в одно движение выплеснула его содержимое прямо в лицо Джею. Вино потекло по его лицу — по высоким скулам, по чуть гордому носу, по губам, которые на секунду приоткрылись от неожиданности. Тёмно-рубиновые капли повисли на его ресницах, стекли по шее, закапали на белую рубашку, окрашивая её в цвет крови. Джей не двинулся с места. Он стоял, как статуя, под дождём из вина, и в его глазах не было гнева — только странное, пугающее спокойствие. Анна тяжело дышала, и её грудь вздымалась под бархатом платья, и она ждала взрыва, крика, удара — чего угодно. Но Джей медленно, очень медленно провёл языком по верхней губе, слизывая капли вина, и улыбнулся — той самой асимметричной улыбкой, которая теперь была хуже любого крика. — Благодарю, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, почти ласковым. — Я любопытствовал, каково это — быть отвергнутым. Он поднял руку и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, потом вторую, потом третью, не сводя с неё глаз. Анна смотрела, как его пальцы — длинные, красивые, сильные — играют с пуговицами, и сердце её колотилось где-то в горле. Он снял пиджак — медленно, сбрасывая его на пол, как змея сбрасывает старую кожу, и ткань упала с глухим шорохом. Затем он взялся за подол рубашки и потянул вверх, обнажая живот — плоский, твёрдый, с рельефными мышцами, перекатывающимися под смуглой кожей. Рубашка полетела на пол, и Анна увидела его торс — широкие плечи, узкие бёдра, твёрдую грудь, покрытую тонкими полосками засохшего вина. На левой стороне груди, чуть выше сердца, у него была татуировка — ворон с распахнутыми крыльями, чёрный, зловещий, вылетающий из тумана. Тело его было совершенным — не бодибилдерским, перекаченным, а естественным, сильным, хищным, как у пантеры. Кожа его в свете свечей отливала бронзой, и на ней блестели капли вина, стекающие по впадинам мышц к поясу брюк. Джей стоял перед ней полуголый, и в его позе не было стыда — только вызов, только сила, только обещание того, что она не сможет ему сопротивляться. — Ты хотела меня унизить? — спросил он, и его голос был таким низким, что вибрировал в её костях.  Он сделал шаг к ней, и Анна отступила, но стена за её спиной не дала уйти далеко. — Я здесь, — сказал он, нависая над ней, и его тело излучало жар, как раскалённая печь. — Весь. Без одежды. Без масок. Он взял её за подбородок, заставляя смотреть в глаза, и его пальцы пахли вином и его собственной кожей. — Что ты сделаешь теперь? — прошептал он, и его губы были в дюйме от её губ. — Плюнешь в меня? Поцарапаешь? Анна молчала, и её дыхание смешивалось с его дыханием, горячим, обжигающим. — Я подожду, — сказал он, отпуская её. — У нас есть два месяца, помнишь? Но когда они кончатся… ты будешь не только смотреть. Он отступил на шаг, поднял с пола пиджак и рубашку и бросил их на стул, не отводя от неё взгляда. — А теперь, — сказал он, — мы будем ужинать. Ты сядешь на своё место, и мы поговорим как цивилизованные люди. Он подошёл к столу, сел на своё место и жестом пригласил её сделать то же самое. Анна стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на его полуголое тело, на татуировку ворона, на капли вина, стекающие по его груди. И в ней боролись два чувства: животный страх и такое же животное, запретное желание — прикоснуться к нему, провести пальцами по его коже, по чёрным перьям ворона. Она не знала, что страшнее — его угрозы или её собственные мысли. Медленно, как сомнамбула, она вернулась на своё место, села и подняла глаза на своего палача. — Ты победил, — прошептала она. — Пока. Джей улыбнулся и разлил вино заново. — Пока, — повторил он, поднимая бокал. — Но слово «пока» означает, что когда-нибудь наступит «навсегда». Анна смотрела на него, и в её глазах горело пламя — не только ненависти, но и того запретного, тёмного желания, которое она пыталась задавить в себе. Его тело было идеальным — нечеловечески, пугающе идеальным, как у античного бога, сошедшего с пьедестала, чтобы наказать её. Широкие плечи, которые, казалось, могли удержать вес всего мира, плавно переходили в мощные руки с длинными, рельефными мышцами, перекатывающимися под кожей при каждом движении. Его грудь была широкой, гладкой, с двумя твёрдыми сосками тёмно-коричневого цвета, которые слегка заострились от прохлады и её взгляда. Татуировка ворона на левой стороне груди, казалось, дышала — чёрные крылья расправлялись и сжимались в такт его глубокому, ровному дыханию. Ниже груди начинались кубики пресса — твёрдые, чётко очерченные, их было шесть, и они тянулись вниз узкой дорожкой, исчезая за поясом брюк. Кожа его была смуглой, с золотистым отливом, и на ней блестели капли вина, стекающие по впадинам мышц медленно, как слёзы. Анна заметила тонкую дорожку тёмных волос, спускающуюся от пупка вниз, скрываясь за тканью брюк, и этот вид заставил её внутренности сжаться в тугой, болезненный узел. Его бёдра были узкими, брюки сидели низко, подчёркивая линию тазовых костей, выступающих под кожей как два острых крыла. Он был не просто красив — он был опасен, как яд, как острый нож, как пропасть, в которую хочется прыгнуть, зная, что разобьёшься. Его шея — длинная, смуглая, с бьющейся под тонкой кожей жилкой — казалась ей невероятно уязвимой, и от этой уязвимости у неё пересохло в горле. Кадык, который дёрнулся, когда он сглотнул, приковал её взгляд — она смотрела, как он двигается вверх и вниз, и не могла оторваться. Его руки, сейчас лежащие на столе, были такими сильными — широкие ладони, длинные пальцы, о каждом пальце она представляла, как они будут касаться её. Она представила эти пальцы на своей шее, на своей груди, на своём бедре, и от этой мысли её тело покрылось мурашками, а между ног разлился тягучий, горячий жар. Он был полубогом и полузверем одновременно — в его позе чувствовалась ленивая, кошачья грация хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Когда он поднял руку, чтобы взять бокал, мышцы его предплечья напряглись, и Анна увидела, как под кожей перекатываются сухожилия — завораживающее, гипнотическое зрелище. Он сделал глоток вина, и его адамово яблоко снова дёрнулось, и Анна почувствовала, как её пальцы сжимают край стола так сильно, что побелели костяшки. Она хотела ненавидеть его. Она должна была ненавидеть его. Но её тело предавало её, откликаясь на его близость теплом и влажностью. Каждая клетка её существа кричала о том, чтобы она встала, подошла к нему, провела языком по его груди, слизывая вино с его кожи. Она хотела прикусить его плечо, оставить след, чтобы он знал — она тоже умеет делать больно. Она хотела, чтобы он схватил её за волосы и поцеловал так, чтобы она забыла, как дышать. Она хотела, чтобы он разорвал на ней платье — дорогое, чёртово платье от Диор — и взял её прямо здесь, на столе, среди свечей и чёрных роз. Эта мысль ударила её как пощёчина, и Анна опустила глаза, не в силах больше смотреть на его тело. Но было поздно — образ врезался в её память: полуголый Джей, покрытый каплями вина, с горящими глазами и асимметричной улыбкой палача. Она ненавидела себя за то, что хотела его. Ненавидела его за то, что он сделал с ней. Но желание не слушается голоса разума — оно живёт своей жизнью, тёмной, первобытной, и оно уже выбрало свою жертву. Анна подняла глаза и встретила его взгляд — он смотрел на неё с пониманием, с торжеством, с голодом. Он знал. Он всё знал. И он ждал.