Коллекционер. Незнакомка, которую я знал.

Утро следующего дня началось не с солнца — его заслонили тяжёлые тучи, нависшие над домом как свинцовые плиты. Анна проснулась от того, что дверь её комнаты распахнулась без стука, и на пороге стоял Джей — в чёрном пальто, с лицом, высеченным изо льда. — Одевайся, — сказал он, и голос его был таким холодным, что воздух в комнате, казалось, застыл. Она не спросила куда. Она уже знала, что вопросы бесполезны — он говорит, она подчиняется. Такова была новая реальность. Она надела одно из платьев, которые он выбрал для неё, — серое, шерстяное, тяжёлое. Джей взял её за руку выше локтя — слишком сильно, пальцы впились в кожу через ткань — и повёл вниз по лестнице, мимо столовой, мимо холла, к чёрному ходу. На улице моросил дождь — холодный, мелкий, пронизывающий, и капли повисли на её волосах, как крошечные ледяные бусины. Он привёл её к каменному строению в дальнем конце сада — низкому, мрачному, с маленькими зарешеченными окнами. Анна не сразу поняла, что это, пока не услышала лай — глухой, хриплый, многоголосый, доносящийся изнутри. — Псарня, — сказал Джей, и в его голосе не было ни капли эмоций. — Ты проведёшь здесь сегодняшний день. И ночь. Возможно. Она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул страх — настоящий, животный, потому что она поняла: это наказание. — За что? — спросила она, хотя уже знала ответ. За вчерашнее вино. За бунт. За то, что посмела поднять на него руку. — Ты знаешь за что, — сказал Джей, открывая тяжёлую дубовую дверь. — За непослушание. Ты должна была благодарить за ужин, а не поливать меня вином. Он втолкнул её внутрь, и Анна оказалась в полумраке, пропахшем псиной, соломой и чем-то кислым, тошнотворным. Джей подошел к ней с собачим ошейником, быстрым движением надев ей его на шею.  Вдоль стен тянулись клетки, и в каждой сидели собаки — доберманы, такие же чёрные, как Рекс, но с горящими в темноте глазами, полными голода и злобы. Рекс узнал её — подошёл к решётке своей клетки, заскулил, но не радостно, а жалобно, будто прося прощения за то, что не может помочь. — Рекс будет присматривать за тобой, — усмехнулся Джей, закрывая дверь. — Не бойся, они не тронут. Они умнее тебя. Замок щёлкнул, и Анна осталась одна в полутьме, на цепи, среди лая, вони и соломы, разбросанной по каменному полу. Она опустилась на колени, и холод от камня проник сквозь ткань платья, пробираясь к костям, к самому сердцу. Собаки лаяли не переставая — их голоса сливались в один сплошной, истеричный вой, который, казалось, длился вечность. Анна сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на маленькое зарешеченное окно, через которое пробивался мутный, серый свет. Она не плакала — слёзы кончились. Осталась только глухая, давящая пустота и понимание того, что это только начало. Часы тянулись медленно — каждый час казался днём, каждый день — годом. Она потеряла счёт времени, погрузившись в полузабытьё, в котором реальность смешалась с кошмаром. Когда дверь открылась снова, за окном уже была ночь. Джей стоял на пороге с фонарём в руке, и его лицо в жёлтом свете казалось маской демона. — Выходи, — сказал он, и в его голосе не было ни жалости, ни торжества — только констатация факта, что наказание окончено. Анна поднялась — ноги затекли, платье промокло от сырости, волосы слиплись в грязные сосульки. Она вышла из псарни, шатаясь, и холодный ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя, но не согревая. Джей смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — удовлетворение? нет, что-то другое, более тёмное, более сложное. — Теперь ты знаешь, что бывает за непослушание, — сказал он, протягивая ей руку. — В следующий раз будет хуже. Анна не взяла его руку. Она прошла мимо, шатаясь, но не падая, и он пошёл следом, как тень, как сторож, как палач. Она поднялась в свою комнату, упала на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок, где плясали тени от догорающей свечи. В её голове не было мыслей — только тихий, ровный гул, похожий на завывание собак, которое всё ещё звучало в ушах. Джей вошёл без стука, сел в своё кресло и закурил — она впервые видела его курящим. Табачный дым поплыл к потолку, смешиваясь с тенями. — Я не хотел этого, — сказал он тихо, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на сожаление. Анна не ответила. Она лежала неподвижно, глядя в пустоту, и её молчание было громче любых слов. — Но ты должна понять, — продолжил он, затягиваясь. — В моём мире непослушание наказывается. Так было всегда. Так будет всегда. Он докурил, затушил окурок о подлокотник кресла и встал. Подошёл к кровати, сел на край и провёл рукой по её спутанным волосам. — Ты моя, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — Чем быстрее ты это примешь, тем легче будет нам обоим. Он наклонился и поцеловал её в лоб — холодным, сухим поцелуем, от которого по коже побежали мурашки. А потом ушёл, оставив её одну в темноте, с запахом табака и собачьей шерсти, въевшимся в её платье, в её кожу, в её душу. Анна закрыла глаза и провалилась в сон без снов — в ту пустоту, где нет ни боли, ни страха, ни надежды. Потому что надежда была опасна. Она уже поняла это. Она поняла всё. Анна провалилась в сон, как в тёмную, тёплую воду, которая сомкнулась над её головой, унося в глубину, где не было ни страха, ни боли. Но вместо пустоты её встретили образы — смутные, липкие, пульсирующие в такт её замедлившемуся сердцу. Сначала была только тьма — густая, бархатная, дышащая, а потом в этой тьме зажглись огни. Свечи. Десятки свечей, чьи языки плясали на невидимом ветру, отбрасывая тени, похожие на крылья. Она стояла посреди комнаты, которую не узнавала, — стены были обиты чёрным шёлком, пол устилали меха, а в воздухе пахло можжевельником и мускусом. На ней не было платья — она была обнажена, и холодный воздух касался её кожи, заставляя соски затвердеть и покрыться мурашками. Из темноты выступила фигура — высокая, широкоплечая, с ленивой, хищной грацией пантеры. Джей. Но не тот Джей, которого она знала, — другой, более тёмный, более опасный, более прекрасный. На нём не было одежды — только тени, которые скользили по его телу, подчёркивая каждый мускул, каждый изгиб, каждую линию. Он шёл к ней медленно, и его бёдра покачивались в такт неслышной музыке. Анна хотела отступить, но ноги не слушались — они приросли к полу, как корни к земле, как жертва к алтарю. Джей подошёл вплотную, и его тело излучало жар — такой сильный, что у неё перехватило дыхание, а между ног разлилась тягучая, горячая влага. Он поднял руку и провёл костяшками пальцев по её щеке — медленно, почти невесомо, и этот жест был таким собственническим, таким интимным, что у неё подкосились колени. — Ты моя, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, вибрирующим в её костях, в её крови, в её самой глубине. Он взял её за подбородок и заставил смотреть в глаза — серо-голубые, как зимнее море, как лёд под луной, но в них горел огонь, от которого плавилось всё внутри. Его другая рука скользнула по её спине вниз — от шеи к лопаткам, от лопаток к пояснице, от поясницы к ягодицам, сжимая, гладя, требуя. Анна выдохнула — или застонала, она не знала — и её тело предательски подалась вперёд, прижимаясь к его груди, к его животу, к его бёдрам. Он был горячим — невыносимо, обжигающе горячим, и его кожа пахла можжевельником, табаком и чем-то сладким, как грех. Джей наклонился и провёл языком по её шее — от яремной ямки до мочки уха, медленно, смакуя, как дегустатор дорогого вина. Анна вцепилась пальцами в его плечи — твёрдые, как камень, но живые, горячие, дышащие — и почувствовала, как его мускулы напряглись под её ладонями. Он прикусил её мочку — не больно, а так, чтобы оставить след, чтобы она помнила, — и прошептал в самое ухо: «Я хочу тебя. Сейчас. Здесь». Его руки скользнули ниже, обхватили её ягодицы и приподняли, заставляя обвить его бёдра ногами, и она послушалась — бездумно, животно, отчаянно. Его член прижался к её животу — твёрдый, горячий, пульсирующий, и она почувствовала его размер, его силу, его готовность. Анна опустила руку между ними и обхватила его — пальцы не смыкались вокруг толщины, и от этого у неё закружилась голова, а дыхание стало прерывистым. Джей застонал — низко, гортанно, и этот стон отозвался в ней вибрацией, спустившейся от груди к самому низу живота, где уже всё горело и пульсировало. Он отстранился на секунду — только на секунду, чтобы посмотреть ей в глаза, и в его взгляде было столько голода, что у неё перехватило дыхание. — Ты хочешь этого, — сказал он, и это не был вопрос. — Твоё тело говорит громче любых слов. Анна не ответила — она не могла. Вместо этого она потянула его за волосы, притягивая к себе, и впилась в его губы поцелуем, полным ярости и желания. Он целовал её в ответ — глубоко, жадно, его язык проник в её рот, и она почувствовала вкус вина и табака, смешанный с её собственной слюной. Он прижал её к стене, и холод шёлка обжёг спину, но этот холод был ничем по сравнению с жаром его тела, прижавшегося к ней вплотную. Его рука скользнула между её ног, и она ахнула, почувствовав, как его пальцы касаются её самого сокровенного места — влажного, горячего, готового. — Ты уже мокрая, — прошептал он с удовлетворением в голосе. — Только для меня. Всегда только для меня. Он вошёл в неё одним движением — резко, глубоко, и Анна вскрикнула, вцепившись в его плечи ногтями, оставляя следы на смуглой коже. Он заполнил её целиком — не осталось пустоты, не осталось воздуха, не осталось ничего, кроме него, входящего в неё снова и снова, в ритме, который она не могла контролировать. Каждый толчок отзывался в ней вспышкой белого света, взрывающейся под веками, и она уже не понимала, где сон, а где явь. Джей двигался внутри неё — медленно, глубоко, собственнически, и его стоны смешивались с её стонами, создавая музыку, которую не играют ни на одном инструменте. Она чувствовала, как приближается к краю — напряжение росло, скручиваясь в тугую пружину где-то внизу живота, и она хотела кричать, но не могла. Он ускорился, и его дыхание стало прерывистым, и она почувствовала, как его член пульсирует внутри неё, как его мышцы напрягаются перед финальным рывком. — Кончай для меня, — прошептал он, и это приказание стало последней каплей, сломавшей её сопротивление. Анна взорвалась — всем телом, каждой клеткой, каждой каплей крови — и её крик разорвал тишину, смешавшись с его хриплым стоном, когда он кончил в неё, глубоко и горячо. Она почувствовала, как его семя заливает её изнутри, тёплое, густое, и от этого ощущения её тело выгнулось дугой, прижимаясь к нему ещё сильнее. Они стояли так — сплетённые, мокрые от пота и друг друга, — и Анна чувствовала, как его сердце колотится в унисон с её сердцем, как одно целое. Джей уткнулся лицом в её шею и прошептал: «Теперь ты действительно моя». Анна закрыла глаза, и сон начал таять, унося с собой образы, запахи, ощущения, оставляя только пульсирующую пустоту между ног и вкус его поцелуя на губах. Она проснулась в своей комнате, в своей кровати, одна, с влажной простынёй между бёдер и с мыслью, которая была страшнее любого наказания: она хотела этого. Она хотела его. Даже после псарни. Даже после всего. Анна лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как её тело всё ещё дрожит в остаточных судорогах оргазма, который не был настоящим — но казался реальнее реальности. В дверь постучали, и голос Джея — спокойный, ровный, не знающий о её сне — сказал: «Завтрак через час. Не опаздывай». Анна прикусила губу до крови и прошептала в пустоту: «Ты уже внутри меня. Даже когда тебя нет рядом». Она не спала больше — лежала с открытыми глазами, глядя, как серый рассвет пробивается сквозь кружевные занавески, окрашивая комнату в цвет старого серебра. Тело всё ещё помнило сон — тянущее, влажное тепло между бёдер, тяжесть его рук на своей талии, вкус его губ. Она ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он сделал с её телом — даже не прикасаясь, даже находясь в другой комнате, даже не зная о том, что творится в её запретных снах. Ровно в восемь дверь открылась без стука. Вошла горничная — женщина лет сорока, с лицом, лишённым всякого выражения, в чёрном строгом платье и белом переднике. Она не поздоровалась, не улыбнулась. Она просто поставила на стул у кровати поднос с завтраком — чай, тосты, тонко нарезанный лосось, — и бесшумно вышла, оставив после себя запах крахмала. Анна не притронулась к еде. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на дверь, за которой начинался новый день в золотой клетке. Ближе к вечеру  дверь открылась снова. На этот раз вошёл Джей — в чёрном костюме, безупречный, как лезвие бритвы, с асимметричной улыбкой, которая теперь была её личным кошмаром. Он остановился на пороге, окинул её долгим взглядом — неприбранную, в его рубашке, с растрёпанными волосами и синяками под глазами, — и его улыбка стала шире. — Сегодня у нас гости, — сказал он, и в его голосе прозвучало то, что она уже научилась распознавать как приказ. — Важные люди. Деловые партнёры. Ты будешь встречать их вместе со мной. Он щёлкнул пальцами, и в комнату вошли две горничные — такие же безликие, как первая, с опущенными глазами и механическими движениями. Одна несла коробку — длинную, плоскую, из чёрного картона с серебряными буквами. Вторая — шкатулку с украшениями. Джей открыл коробку сам, не доверяя прислуге, и Анна увидела платье — чёрное, как ночь, как смола, как её будущее. Ткань была тонкой, почти прозрачной, и когда Джей поднял платье за плечики, Анна поняла, что оно не скроет её тело, а выставит напоказ. Декольте доходило почти до пупка, спина открывалась до копчика, а разрез на юбке заканчивался у самого бедра. — Надень это, — сказал он, и его голос не терпел возражений. — Без белья. Я хочу, чтобы ты была идеальной. Горничные помогли ей одеться — молча, профессионально, не глядя в глаза. Анна стояла перед зеркалом и не узнавала себя: чёрный шёлк облегал её тело, как вторая кожа, просвечивая в тех местах, где должна быть скромность. Её грудь была почти обнажена, соски угадывались под тканью, и от этого взгляда — своего собственного взгляда — у неё горели щёки. Джей подошёл сзади, и в отражении его глаза горели холодным торжеством. Он взял с туалетного столика нитку чёрного жемчуга — крупного, матового, похожего на маленькие черепа — и застегнул ожерелье у неё на шее. Жемчуг лёг на ключицы, отбрасывая тени на обнажённую грудь. — Ты будешь сидеть рядом со мной и улыбаться, — сказал он, поправляя её волосы, чтобы открыть шею и плечи. — Ты будешь говорить, когда я разрешу. Ты будешь пить вино, но не пьянеть. И ты будешь самой красивой женщиной в комнате. Потому что ты — моя невеста. Он взял её за руку и повёл вниз, в большой зал, где уже накрыли стол на двенадцать персон. Хрусталь, серебро, чёрные розы в высоких вазах — всё было идеальным, мёртвым, как на выставке похоронных принадлежностей. В углу играл невидимый струнный квартет — музыка была тихой, печальной, похожей на плач. Джей усадил её на место рядом со своим — справа, чтобы все видели её лицо, её декольте, её покорность. В его глазах читалось предвкушение, но не праздника — охоты. Гости должны были увидеть его трофей, его самую ценную вещь, его будущую жену, которую он приручил. Первыми прибыли двое мужчин в дорогих костюмах — итальянец и азиат, с лицами, не выражающими ничего, кроме вежливого интереса. Их встречал дворецкий — старик с седыми висками и спиной прямой, как палка. Он принимал пальто, перчатки, зонты, и его движения были такими же механическими, как у горничных. Джей поднялся им навстречу, и Анна видела, как его лицо изменилось — маска гостеприимного хозяина легла на черты палача, и он стал другим: улыбчивым, открытым. — Добро пожаловать, — сказал он, пожимая руки гостям. — Позвольте представить вам мою невесту, Анну. Она встала, и чёрный шёлк платья скользнул по её бёдрам, открывая разрез, обнажающий ногу почти до самого верха. Гости смотрели — вежливо, но она чувствовала их взгляды на своей груди, на своих бёдрах, на своей шее, сжатой чёрным жемчугом. Анна улыбнулась — той улыбкой, которой поручил Джей: чуть приподнятые уголки губ, пустой взгляд, полное отсутствие себя. — Очень приятно, — сказала она, и голос её был мягким, как шёлк, и таким же мёртвым. Итальянец наклонил голову, и в его глазах мелькнуло одобрение — не для неё, для Джея, который выбрал такую красивую, такую покорную, такую выставленную напоказ невесту. Прибывали новые гости — женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах, все дорогие, все пустые, все с глазами, которые ничего не видели, кроме цены вещей и высоты чужого статуса. Каждого встречал дворецкий, каждого провожали в зал, каждому Джей представлял Анну, и каждому она улыбалась своей пустой улыбкой, чувствуя, как платье сползает с плеча, обнажая ключицу, как жемчуг холодит кожу, как взгляды мужчин скользят по её телу, оценивая, желая, осуждая. Она была экспонатом на выставке — живой куклой, которую Джей купил и выставил напоказ. Одна из женщин — брюнетка с хищными глазами и платьем от Шанель — подошла к ней, когда Джей отвлёкся на другого гостя. — Бедняжка, — прошептала она, поправляя браслет на тонком запястье. — Я знаю, кто он. Держись. И не вздумай бежать — он найдёт. Она отошла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя запах дорогих духов и страха. Джей вернулся к ней, взял под руку, притянул к себе так, чтобы все видели: она его, и никто не посмеет даже думать иначе. — Ты умница, — сказал он ей в ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Ты ведёшь себя идеально. Если так продолжится, я разрешу тебе увидеть дочь раньше, чем планировал. Анна сжала зубы, но улыбка не сошла с её лица — она боялась даже дышать иначе, чем он приказал. Гости расселись за столом, и Джей поднял бокал. — За новые начинания, — сказал он, и его голос разнёсся по залу, заглушая тихую музыку. — За мой скорый брак с самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо встречал. Гости чокнулись, и звон хрусталя прозвучал как звон цепей. Анна поднесла бокал к губам, но не сделала глотка — она смотрела на Джея поверх рубиновой жидкости, и в его глазах горел тот самый огонь, который он пыталась спрятать. Огонь власти. Или чего-то другого — она уже не знала. Он сидел рядом, и его рука лежала на её обнажённом бедре под столом — тяжелая, горячая, собственническая. Его пальцы рисовали круги на её коже, подбираясь всё выше, к тому месту, которое всё ещё помнило его из сна. Анна не двигалась, не дышала, не смотрела вниз — она улыбалась гостям, кивала, говорила вежливые пустые фразы, и внутри неё всё кричало. Но она была умницей. Она знала, что будет, если она сорвётся. Псарня была только началом и цветочками. Рука Джея лежала на её бедре — тяжёлая, горячая, неподвижная, как клеймо. Анна сидела ровно, улыбалась гостям, кивала в такт пустым разговорам, но всё её существо было сосредоточено там, где его пальцы касались её обнажённой кожи. Платье — чёрное, почти прозрачное, с разрезом до самого бедра — не скрывало, а обнажало, и его рука скользнула под край шёлка, обжигая. Он не торопился. Он вёл светскую беседу с итальянцем о ценах на недвижимость, поднимал бокал за здоровье присутствующих, смеялся чужим шуткам, и всё это время его пальцы гладили её бедро — медленно, ритмично, собственнически. Анна чувствовала, как её кожа покрывается мурашками там, где проходили его пальцы, как сердце начинает биться быстрее, а дыхание становится прерывистым. Она попыталась сдвинуть ноги, закрыться, создать хоть какую-то преграду, но он тут же наказал её — сжал пальцы на внутренней стороне бедра, почти до боли, и она замерла. — Не двигайся, — прошептал он ей в ухо, улыбаясь при этом одному из гостей, и никто не заметил ничего, кроме близости жениха и невесты. Его пальцы поползли выше, к самой границе, где шёлк платья заканчивался и начиналась её плоть, такая уязвимая, такая горячая. Анна сжала бокал в руке так сильно, что побелели костяшки, но не посмела отодвинуться — она знала цену непослушанию. Он коснулся края её трусиков — маленького кружевного треугольника, который она всё-таки надела вопреки его приказу, — и его пальцы замерли. Анна затаила дыхание, ожидая наказания за ослушание, но Джей только усмехнулся — тихо, почти беззвучно, и его усмешка обожгла её ухо. Он не стал снимать трусики — он просто отодвинул их в сторону, одним лёгким, привычным движением, как будто делал это сотни раз. Его палец скользнул внутрь — в её влажную, горячую плоть, которая предательски откликнулась на его прикосновение, сжавшись вокруг его пальца. Анна прикусила губу, чтобы не застонать, и опустила глаза на тарелку, делая вид, что изучает закуски. Джей медленно, очень медленно вводил палец в неё и вынимал обратно, дразня, мучая, заставляя её тело забыть о ненависти к нему. Его большой палец одновременно гладил её клитор — маленький, твёрдый, уже пульсирующий от напряжения, и Анна почувствовала, как внутри неё нарастает волна. Она не хотела этого. Она ненавидела его за то, что он делал с ней, за то что привез сюда против воли, за псарню и это платье. Но её тело не слушалось — оно отвечало на каждое его движение, оно жаждало большего. Джей добавил второй палец, растягивая её изнутри, и Анна чуть не вскрикнула — только глоток вина, сделанный вовремя, спас её от позора. — Ты такая мокрая, — прошептал он, и в его голосе было торжество палача, который знает, что жертва сдаётся. — Ты хотела этого с самого начала. Сколько раз за ночь я тебя трахал во сне?  Анна замерла, и ужас смешался с желанием — он знал о её сне? Он чувствовал, как её тело откликается на него даже на расстоянии? Его пальцы ускорились, двигаясь внутри неё в ритме, который она не могла контролировать, и её бёдра начали непроизвольно подниматься навстречу его руке. Изрядно подвыпившие гости вокруг продолжали есть, пить, смеяться — никто не замечал, что происходит под столом, в полумраке между их телами. Джей наклонился к ней, делая вид, что поправляет её волосы, и прошептал в самое ухо: «Ты кончишь для меня сейчас. Прямо здесь. Прямо при всех. И ты не издашь ни звука, в противном случае тебя ждёт еще одно наказание». Анна хотела возразить, сказать, что не сможет, но его пальцы нажали на нужную точку внутри неё, и мир взорвался белым светом. Оргазм накрыл её внезапно — как волна в штормовом море, как обвал в горах, как падение в бездну. Её тело выгнулось дугой, и она вцепилась в край стола так, что ногти оставили следы на полированном дереве. Анна замерла, затаив дыхание, с открытым ртом и закрытыми глазами, и внутри неё всё пульсировало, сжималось вокруг его пальцев, которые продолжали двигаться, продлевая удовольствие. Ни один звук не сорвался с её губ — только тихий, почти неслышный выдох, который потонул в шуме голосов и звона бокалов. Джей медленно убрал руку, и Анна почувствовала, как его пальцы — мокрые, скользкие — скользнули по её бедру, оставляя след. Он поднёс пальцы к своим губам, всё ещё глядя на неё, и облизал их — медленно, смакуя, как дорогое вино. — Ты такая сладкая, — сказал он, и в его глазах горел тот самый холодный огонь, от которого у неё подкашивались колени. — И ты моя. Каждый дюйм. Каждая капля. Он поправил её трусики, одёрнул платье, закрывая разрез, и вернулся к разговору с гостем, как будто ничего не произошло. Анна сидела неподвижно, чувствуя, как между ног пульсирует остаточное тепло, как стекает по бедру что-то влажное, как дрожат её руки, держащие бокал. Она ненавидела его. Она ненавидела себя. Но её тело — её предательское, сладкое, голодное тело — уже ждало следующего раза. Анна поднялась из-за стола, чувствуя, как дрожат её ноги, как между бёдер всё ещё пульсирует жар от его прикосновений, как следы его пальцев горят на коже клеймом. — Я ненадолго, — сказала она, улыбнувшись гостям той самой пустой улыбкой, которой её научил Джей. Он посмотрел на неё — долгий, тяжёлый взгляд, в котором читалось и разрешение, и предупреждение одновременно. — Не задерживайся, дорогая, — ответил он, и в его голосе прозвучал тихий приказ, от которого у неё побежали мурашки по спине. Анна вышла из зала, и коридор встретил её прохладой и тишиной, такой густой, что можно было резать ножом. Она шла медленно, держась за стену, потому что ноги не слушались, а в груди колотилось сердце, готовое выпрыгнуть из клетки. Дверь в дамскую комнату была тяжёлой, резной, с матовым стеклом, за которым мерцал приглушённый свет свечей. Она толкнула её и вошла внутрь — мрамор, зеркала в позолоченных рамах, запах дорогих духов и увядших орхидей. У раковины стояла девушка — та самая, что шепнула ей «держись» во время приёма. Брюнетка с хищными глазами, в платье от Шанель, поправляла макияж. Анна закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как холодный мрамор проникает сквозь тонкий шёлк платья. — Пожалуйста, — прошептала она, и голос её дрожал, как струна, натянутая до предела. — Помогите мне. Мне нужно выбраться отсюда. Девушка повернулась к ней, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством. — Вы же та самая невеста, — сказала она, не вопросом, а утверждением. — Та, которую Джей привёз неизвестно откуда. — Он держит меня здесь против моей воли, — выдохнула Анна, и слёзы — те самые, которые она сдерживала так долго — навернулись на глаза. — У меня есть дочь. Семилетняя. Я не видела её неделями. Он сказал, что если я буду послушной, то увижу её. Но я не могу… я не могу быть послушной. Это убивает меня. Девушка смотрела на неё долго, изучающе, как смотрят на картину в галерее — оценивая подлинность, цену, дефекты. Анна шагнула к ней, протянула руки, и её пальцы дрожали так сильно, что она не могла их унять. — Позвоните в полицию. Или просто выведите меня через чёрный ход. Я ничего не возьму, только выйду. Пожалуйста. Девушка вздохнула, поправила золотой браслет на тонком запястье и покачала головой — медленно, почти с сожалением. — Вы знаете, кто он? — спросила она, и в её голосе прозвучала странная, пугающая нотка уважения. — Джей Элорди. Его состояние — миллиарды. Его связи — полмира. Его отец дружит с королевской семьёй. Извините, но судя по Вашему акценту, Вы явно не из этих мест.  — Мне всё равно, кто он, — сказала Анна, и голос её окреп. — Он похитил меня. Он держит меня взаперти. Он угрожает моему ребёнку. Девушка усмехнулась — коротко, горько, и в этой усмешке не было сочувствия. — Посмотрите на себя, — сказала она, кивнув на зеркало. — Вы в платье от Saint Laurent. На вашей шее чёрный жемчуг Mikimoto, который стоит больше, чем тратит среднестатистическая семья за год. Вы сидите за столом с самыми влиятельными людьми Лондона. — Это клетка, — прошептала Анна. — Золотая, но клетка. — А вы пробовали просто уйти? — спросила девушка, и в её голосе прозвучала насмешка. — Открыть дверь и выйти? Анна опустила глаза. — Он найдёт. Он сказал, что найдёт. И сделает так, что я никогда не увижу дочь. Девушка подошла ближе, и в её глазах Анна увидела не жалость, а странное, пугающее понимание. — Что вы знаете? — спросила Анна, и голос её сорвался на шёпот. — Он никогда никого не держал силой, — сказала девушка. — У него была женщина. Одна. Он любил её. Она умерла. После этого он не раскрывал своей личной жизни. А теперь появились вы. И он смотрит на вас так, как не смотрел ни на кого с тех пор. Анна замерла, и её сердце пропустило удар. — Мне всё равно на его прошлое, — сказала она, но голос её дрогнул. — Я не хочу быть его следующей жертвой. — А может, — сказала девушка, и её глаза сузились, — вы просто боитесь признать, что он вам нравится?  Анна отшатнулась, как от пощёчины. — Вы не понимаете. Он… он лишил меня сознания. Он привёз меня сюда. Он держит меня взаперти. — Что сейчас происходило под столом?, — сказала девушка спокойно, и Анна почувствовала, как кровь отливает от её лица. — Я видела. Я сидела напротив. Ваше лицо, ваше дыхание, ваши зрачки. Вы не жертва, вы — любовница, которая не хочет себе в этом признаться. — Как Вы смеете, — прошептала Анна, и слёзы — теперь уже слёзы стыда и ярости — потекли по её щекам. — Я смею, потому что знаю, что такое настоящая боль, — сказала девушка, и её голос стал жёстче. — Моего мужа убили у меня на глазах. Моего сына похитили, и я заплатила выкуп, который почти разорил меня. А вы плачете из-за того, что красивый богатый мужчина хочет на вас жениться. Анна молчала, не в силах вымолвить ни слова. — Джей слишком секси, чтобы держать кого-то тут против воли, — сказала девушка, и в её голосе прозвучала странная, почти завидующая нотка. — Если бы он хотел женщину, он бы её купил. Она  нанесла помаду и взяла со столика маленькую чёрную сумочку. — Мой вам совет, — сказала она, открывая дверь. — Смиритесь. Или наслаждайтесь. Выбирать вам. Но не просите меня спасать вас от мужчины, о котором половина женщин Лондона мечтает только в самых грязных снах. Дверь закрылась, и Анна осталась одна в мраморной комнате, глядя на своё отражение в зеркале. Платье от Saint Laurent, чёрный жемчуг на шее, покрасневшие глаза, распухшие губы — она выглядела не как жертва, а как женщина, которую только что трахали за столом под взглядами десятка гостей. «Она права, — подумала Анна, и эта мысль была страшнее любой угрозы. — Я кончила. Я кончила от его рук. Я хотела этого. Я хочу этого до сих пор». Она умылась холодной водой, поправила платье, глубоко вздохнула и вышла из дамской комнаты. В коридоре её уже ждал Джей — прислонившись к стене, с бокалом в руке, с асимметричной улыбкой на губах. — Ты долго, — сказал он, и в его голосе не было злости — только знание, что она никуда не денется. — Я разговаривала с твоей гостьей, — сказала Анна, глядя ему прямо в глаза. — Она сказала, что ты слишком секси, чтобы держать меня здесь против воли. Джей усмехнулся, подошёл к ней и провёл пальцем по её щеке, стирая ещё влажную дорожку от слезы. — И что ты ответила? — спросил он. Анна посмотрела на него — на его серо-голубые глаза, на его высокие скулы, на его губы, которые она хотела целовать даже тогда, когда ненавидела его больше всего. — Я ничего не ответила, — сказала она. — Потому что она права. Она взяла его за руку — сама, впервые, по своей воле — и сказала: «Веди меня обратно. К гостям.». Джей сжал её пальцы — не сильно, не больно, а так, как сжимают самую драгоценную вещь в своей жизни. — Ты умница, — сказал он, и в его голосе впервые не было угрозы — только тихая, тёмная, опасная нежность. Они вернулись в зал, и Анна села на своё место, чувствуя, как его рука снова ложится на её бедро — но теперь это прикосновение не было наказанием. Это было обещанием. Гости разъехались после полуночи. Анна стояла у двери, улыбаясь последним покидающим зал парам, и чувствовала, как напряжение, копившееся весь вечер, начинает отпускать мышцы, превращая их в вату. Джей провожал итальянца с особой теплотой — жал руку, хлопал по плечу, что-то шептал на ухо. Когда последняя машина скрылась за воротами, он повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый огонь, который она уже научилась узнавать. — Идём, — сказал он, и это было не приглашением. Он взял её за руку — не выше локтя, как тогда, когда вёл на псарню, а за пальцы, переплетая их со своими, почти нежно. Они поднялись по лестнице, мимо портретов мёртвых предков, мимо канделябров с оплывшими свечами, мимо теней, которые плясали на стенах, как языки пламени. Джей открыл дверь её спальни — той самой, с балдахином и шёлковыми простынями, — но не впустил её одну. Он вошёл следом, закрыл дверь и повернул ключ в замке — щелчок прозвучал как приговор. Анна стояла посреди комнаты, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. Она ждала — чего? Приказа раздеться? Наказания за то, что осмелилась просить помощи у чужой женщины? А может, продолжения того, что он начал под столом? Джей не торопился. Он прислонился к двери, скрестил руки на груди и смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, от которого у неё пересохло в горле. — Подойди ко мне, — сказал он тихо. Она подошла. Платье шуршало по полу, чёрный жемчуг постукивал на груди, босые ноги ступали по тёплому дереву. Она остановилась в шаге от него, и он протянул руку, коснулся её лица — кончиками пальцев, медленно, как слепой, который учится видеть. — Ты была умницей сегодня, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, вибрирующим. — Ты улыбалась. Ты молчала. Ты позволила мне делать с тобой то, что я хотел. И ты кончила. Я чувствовал, как ты сжималась вокруг моих пальцев. Анна опустила глаза, и её щёки залились румянцем — не стыда, а того самого жара, который она пыталась заглушить ненавистью. — Я не хотела, — прошептала она, но они оба знали, что это ложь. — Хотела, — сказал Джей, и его пальцы скользнули с её щеки на шею, на ключицы, на жемчуг, который лежал на её груди. — Твоё тело никогда не врёт. Только твои губы. Но я научу их говорить правду. Он наклонился и поцеловал её — не так, как в машине на утёсе, не так, как в ресторане, а иначе. Глубже. Медленнее. Его губы двигались по её губам с такой тщательностью, будто он запоминал каждый миллиметр, каждый вкус, каждый вздох. Анна замерла на секунду, а потом её руки сами поднялись и легли ему на плечи — сначала неуверенно, потом сильнее, вцепляясь в ткань его пиджака.  Боже, какой он высокий. Она ответила на поцелуй — открыла рот, впустила его язык, и он пах вином и мятой, и чем-то ещё, таким родным, что у неё закружилась голова. Джей прижал её к себе, и она почувствовала его тело — твёрдое, горячее, живое. Его руки скользнули по её спине, по открытой ткани платья, по позвонкам, которые она могла пересчитать под его пальцами. Он целовал её так, будто хотел выпить её до дна, и она пила его в ответ, забыв, кто они друг другу — палач и жертва, тюремщик и пленница, или что-то третье, для чего ещё не придумали названия. Его губы спустились на её шею, и она запрокинула голову, открываясь ему, позволяя всё — этот укус, этот след, эту боль, которая была слаще любого удовольствия. Анна почувствовала, как её тело наливается тяжестью, как между ног снова становится влажно, как низ живота сводит сладкой судорогой ожидания. Она ждала, что он пойдёт дальше — сорвёт с неё платье, отнесёт на кровать, сделает то, что делал во сне, и от чего она проснулась мокрой и голодной. Но Джей отстранился. Медленно, очень медленно, убрал руки с её спины, отступил на шаг и посмотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на её припухшие губы, на её глаза, которые просили продолжения. — Ложись спать, Анна, — сказал он, и его голос был таким же ровным, каким был, когда он отправлял её на псарню. — Завтра будет новый день. Она смотрела на него, не веря своим ушам. — Ты чудовище..— вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Джей усмехнулся — той самой асимметричной улыбкой, которая сводила её с ума. — Я сказал два месяца, помнишь? Я не трону тебя до свадьбы. То, что было за столом, — это не считается. Это было наказание. И награда. Но не больше. Анна почувствовала, как внутри неё закипает ярость — не на него, на себя. На свою слабость. На своё желание. На то, что она хотела его даже сейчас, когда он стоял перед ней в чёрном костюме, с идеальным телом под белой рубашкой, с глазами, в которых горел огонь, который он гасил усилием воли. — Ты делаешь это специально, — сказала она, и голос её дрожал от обиды и желания. — Ты хочешь, чтобы я умоляла. Джей подошёл к двери, повернул ключ и открыл её. — Да, — сказал он просто. — Я хочу, чтобы в нашу первую брачную ночь ты не терпела меня, а молила. Чтобы ты забыла о гордости, о страхе, о ненависти. Чтобы ты была только моей — не потому, что у тебя нет выбора, а потому, что ты сама этого хочешь больше всего на свете. Он вышел, и дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Анна осталась одна, прижимая ладонь к губам, которые всё ещё горели от его поцелуев. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как её тело пульсирует от неудовлетворённого желания, как низ живота сводит тупая, сладкая боль, как между ног всё влажно и горячо, и нет никого, кто бы утолил этот голод. — Чёрт бы тебя побрал, — прошептала она в пустоту, и в этом шёпоте не было ненависти — только отчаяние женщины, которая поняла, что проиграла битву за своё сердце. Она сняла платье — оно упало к её ногам лужей чёрного шёлка, — сняла жемчуг, сняла трусики, которые были мокрыми насквозь, и легла на кровать. Её руки скользнули вниз, туда, где горело всё, и она закрыла глаза, представляя, что это его пальцы, его губы, его тело. Она кончила быстро — и тихо, закусив подушку, чтобы он не услышал этажом ниже. Но в темноте, когда судороги отпустили её тело, она поняла: это не то. Ей нужен был он. Настоящий. Живой. Жестокий. Тот, кто ушёл, оставив её одну в этой огромной кровати, сжигающую изнутри собственным огнём. И она знала: завтра он снова будет смотреть на неё своими серо-голубыми глазами, и она снова будет хотеть его. И это будет длиться до свадьбы. А после — начнётся ад. Или рай. Она уже не знала, что страшнее.