Коллекционер. Незнакомка, которую я знал.

Солнце стояло уже высоко, когда Анна открыла глаза — серая пелена за окном рассеялась, уступив место бледному, но настоящему свету. Она не слышала, как ушла горничная, не заметила подноса с завтраком, который остыл на прикроватной тумбочке. Тело всё ещё помнило вчерашнее — его поцелуи, его пальцы под столом, его губы на своей шее, и то, как он ушёл, оставив её одну с пульсирующим, голодным желанием между бёдер. Она провела ладонью по пустой половине кровати — простыня была холодной, но ей казалось, что она всё ещё чувствует его тепло. Анна встала, накинула халат — шёлковый, чёрный, который Джей выбрал для неё, как и всё остальное в этой комнате, в этом доме, в этой жизни. Она подошла к окну и отодвинула портьеру. Внизу, за садом, на зелёном поле, она увидела его. Джей был верхом на лошади — огромной, вороной, с развевающейся на ветру гривой. Они двигались галопом, и в этом движении было что-то первобытное, дикое, завораживающее. Лошадь летела над землёй, а он сидел в седле как влитой — его тело слилось с телом животного в едином ритме силы и грации. Анна смотрела, как его руки держат поводья, как его бёдра сжимают бока лошади, как его чёрные волосы развеваются на ветру. Он был прекрасен — прекрасен, как падший ангел, как хищник, как смерть. Она не знала, что заставило её выйти из комнаты, спуститься по лестнице, пройти через сад, мимо псарни, где затихли собаки, мимо конюшни, пахнущей сеном и лошадиным потом. Она сама не понимала, что делает, пока её ноги не вынесли её на край поля. Джей заметил её сразу — он осадил лошадь, и та встала как вкопанная, вздымая копытами землю. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горел тот самый огонь — холодный, синий, голодный. — Ты встала, — сказал он, и его голос был спокойным, но под этим спокойствием чувствовалась сталь. — Я думал, ты проспишь до обеда. Анна подошла ближе, и трава щекотала её босые ноги — она забыла надеть туфли, забыла, что на ней только тонкий шёлк халата, который раздувался на ветру, открывая её бёдра. — Можно с тобой? — спросила она, и в её голосе прозвучало то, чего она не планировала — не вызов, не просьба, а что-то похожее на ребячество. Джей наклонился, протянул ей руку, и его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — горячие, сильные, уверенные. — Садись, — сказал он, и в этом слове не было вопроса. Анна поставила босую ногу в стремя, и он потянул её вверх, помогая взлететь в седло. Она оказалась перед ним — её спина прижалась к его груди, её бёдра раздвинулись, чтобы сесть на лошадь, и она почувствовала его тело вплотную, горячее, твёрдое, живое. Халат распахнулся, открывая её ноги почти до самого верха, и ветер холодными пальцами пробежался по обнажённой коже. Конечно, это была плохая идея, надо было найти что-то теплее в гардеробной. Джей обхватил её за талию — крепко, собственнически — и его дыхание обожгло её ухо. — Держись, — сказал он, и лошадь сорвалась с места. Галоп подхватил их, и мир превратился в размытое пятно — зелёное поле, серое небо, чёрная грива, его руки, сжимающие её талию, его бёдра, прижимающиеся к её ягодицам в такт каждому скачку. Анна вцепилась в его руки, обхватившие её, и откинулась назад, прижимаясь к нему всем телом. Она чувствовала его — каждую мышцу, каждое движение, каждое дыхание. Его грудь прижималась к её спине, его бёдра двигались вместе с её бёдрами, и в этом ритме было что-то такое, от чего у неё закружилась голова. — Боишься? — спросил он, и его голос прозвучал у самого её уха, хриплый, низкий, вибрирующий. — Нет, — соврала Анна, еще она боялась только того, что происходило у неё внутри — того, как её тело отзывалось на каждое его движение. Лошадь неслась по полю, и Джей натянул поводья, заставляя её замедлиться — с галопа на рысь, с рыси на шаг. Они остановились у края поля, где земля обрывалась вниз, к морю. Белые скалы Дувра белели вдалеке, и ветер приносил запах соли и свободы. Где вообще они сейчас? Куда он ее увез? Анна сидела неподвижно, чувствуя, как его пальцы впиваются в её талию, как его дыхание становится тяжелее. — Ты дрожишь, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — От холода, — солгала она. Джей усмехнулся и провёл носом по её шее, вдыхая её запах. — Ты дрожишь от меня, — сказал он. — И я знаю, что ты хочешь большего. Анна замерла, и её сердце забилось так сильно, что она боялась — он услышит. — Ты меня не тронешь, — напомнила она, и в её голосе прозвучала насмешка над собой. — Ты сам сказал. — Я сказал, что не трону тебя до свадьбы, — ответил он, и его руки скользнули выше, к её рёбрам, к краю халата, который почти ничего не скрывал. — Но я не говорил, что ты не можешь тронуть меня. Он развернул её в седле — легко, как куклу — и теперь она сидела к нему лицом, верхом на лошади, с его бёдрами между своих ног. Халат разъехался окончательно, открывая её грудь, её живот, всё, что она пыталась спрятать. Джей смотрел на неё — не на лицо, а на её тело, на её соски, затвердевшие от ветра и желания, на её ключицы, на её губы, которые она прикусила, чтобы не застонать. — Ты хочешь меня, — сказал он. Это не был вопрос. — Да, — прошептала Анна, и это слово вырвалось из неё помимо воли, как стон, как крик, как признание в самом страшном грехе. Джей взял её за затылок и притянул к себе, впиваясь в её губы поцелуем, в котором не было нежности — была только голодная, дикая, первобытная страсть. Она целовала его в ответ, вцепившись в его волосы, в его плечи, в его рубашку, которую хотела разорвать, чтобы чувствовать его кожу, его жар, его силу. Его руки скользнули под халат, обхватили её ягодицы и прижали к себе так, что она почувствовала его член — твёрдый, огромный, пульсирующий даже через ткань брюк. Она застонала в поцелуй и начала двигаться — сама, без его приказа, без его рук — натираясь об него, как кошка, ища то самое трение, которое принесёт облегчение. Джей отстранился, и его глаза горели безумием. — Ты чтобы я нарушил обещание? — спросил он, и в его голосе слышалась борьба — между обещанием и желанием, между словом и плотью. — Твои правила созданы для того, чтобы их нарушать, — ответила Анна, и в её глазах горел вызов. — Или ты боишься, что не сможешь остановиться? — спросила она, наклоняясь к его уху.  Он зарычал — низко, гортанно, как зверь — и схватил её за бёдра, прижимая к себе так сильно, что она почувствовала боль, смешанную с наслаждением. — После свадьбы, — сказал он, и его голос был хриплым от напряжения. — Я сотру тебя в первую брачную ночь. И ты будешь благодарить меня за каждую секунду. Лошадь под ними занервничала, чувствуя их напряжение, и Джей спрыгнул на землю, а потом снял её с седла — легко, как пёрышко. Она повисла у него на руках, и её халат окончательно распахнулся, открывая её всю — для ветра, для моря, для его глаз. Чертов халат. — Иди в дом, — сказал он, ставя её на ноги, и его голос был приказом, который не терпел возражений. — Я приду позже.  Анна стояла на траве босая, в распахнутом халате, с мокрыми от поцелуев губами и с огнём между ног, который не мог потушить никто, кроме него. — А если я ослушаюсь? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая опасная нотка, которую он сам в ней воспитал. Джей усмехнулся, вскочил на лошадь и развернул её, готовясь к новому галопу. — Тогда псарня покажется тебе раем, кстати, собери вещи, которые ты хочешь взять, мы уезжаем— сказал он и унёсся прочь, оставив Анну одну на краю поля, с ветром в волосах и с одной мыслью: она не дождётся свадьбы. *** Она вернулась в дом с мыслью, которая жгла все внутри: Джей сказал «собирай вещи». В прихожей её уже ждала горничная — безликая, молчаливая, с чемоданом из чёрной кожи, раскрытым на кованой скамье. — Мистер Элорди просил упаковать только то, что вам действительно нравится, — произнесла она механически, и в этих словах Анне почудилась ловушка. Что ей нравится? Серое платье, которое он выбрал? Чёрный жемчуг, который он надел на её шею своими руками? Или та тонкая полоска белья, под которой её тело предавало её каждую ночь? Она поднялась в спальню и открыла гардеробную — ряды чёрного, серого, белого, как траурная процессия, застывшая в ожидании. Анна провела пальцами по тканям — шёлк, бархат, кашемир, — но ни одна из них не была выбрана ею. Тогда она опустилась на колени и достала с нижней полки свой старый рюкзак — тот самый, с которым приехала в Дувр, потёртый, с выцветшей лямкой. Внутри лежала папка с рисунками, огрызок карандаша, запасные носки и фотография Лили — единственная, которую Майк не уничтожил в приступе праведной ярости. Анна прижала фото к губам и положила в чемодан. Всё остальное — платья, туфли, украшения — было не её. Это было его. Внизу через 3 часа её ждал Джей — в белой льняной рубашке, с закатанными рукавами, открывающими смуглые предплечья с перекатывающимися мышцами. Он смотрел на её чемодан — маленький, старый, нелепый на фоне его чёрного багажа из крокодиловой кожи, — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Ты взяла только это? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. — Только то, что принадлежит мне, — ответила Анна, и в её голосе прозвучал вызов, который он сам в ней воспитал. Джей усмехнулся, взял её чемодан одной рукой и повёл к выходу, где уже ждал чёрный Range Rover с затемнёнными стёклами. Частный терминал аэропорта Хитроу встретил их тишиной и запахом дорогого табака. Ни очередей, ни проверок — только двое мужчин в наушниках, которые проводили их к трапу самолёта, блестящего белым фюзеляжем на фоне серого лондонского неба. Анна поднялась по ступеням и замерла на пороге: внутри салон был отделан кремовой кожей, полированным деревом и медью. Диваны, кресла, столик с шампанским в ведёрке со льдом — и огромное окно, в котором облака казались ватными замками. — Устраивайся, — сказал Джей, опускаясь в кресло напротив, и его поза была ленивой, кошачьей, собственнической. Самолёт взлетел, и Лондон исчез внизу, сменившись облаками, а потом — синевой, такой густой, что казалось, можно утонуть. Анна смотрела в окно, и её отражение — бледное, с распущенными волосами — смотрело на неё в ответ. Джей молчал, но его глаза не отрывались от неё — тяжёлые, горячие, обещающие. — Куда мы летим? — спросила она, хотя уже знала, что ответ не важен. — На остров, — сказал он, и в его голосе прозвучала тайна, как у капитана Немо, уводящего свою пленницу в подводное царство. — Он принадлежит мне. Там нет никого, кроме охраны и прислуги. Ты будешь в безопасности. «В безопасности от кого? Или на острове легче держать меня пленницей?» — хотела спросить Анна, но не спросила. Она знала ответ: от самой себя. От желания сбежать, от желания остаться, от желания его — такого противоречивого, что оно разрывало её на части. Самолёт летел через океан, и за иллюминатором солнце клонилось к закату, окрашивая облака в кроваво-красный цвет. Джей встал, подошёл к бару и налил два бокала — тёмный ром с соком лайма, такой же горький, как их любовь. — За новые горизонты, — сказал он, протягивая ей бокал, и его пальцы коснулись её пальцев — на секунду дольше, чем нужно. Она выпила залпом, кажется, что жизнь ее ничему не учит и нужно было повременить с напитками из его рук, огонь разлился по венам, смешиваясь с её собственным жаром. Джей сел рядом — так близко, что их бёдра почти касались, и его рука легла на спинку её кресла, не прикасаясь, но обещая. — Расскажи мне о Лили, — сказал он, и Анна вздрогнула, потому что это имя он произнёс впервые без угрозы, без условия, без торговли. — Что рассказать? — спросила она, и голос её дрогнул. — Всё, — сказал Джей. — Какая она? Какую сказку она любит больше всего. Как она смеётся? И Анна рассказала. О том, как Лили родилась под дождём, как плакала первую ночь, как сказала первое слово — «мама», — и как это слово перевернуло весь мир. О том, что она любит одуванчики и боится грома, что у неё веснушки на переносице и вечно потерянная варежка. О том, что «Маленький принц» — это их книга, и что Лили всегда плачет над розой, но никогда не признаётся в этом. Джей слушал, не перебивая, и его лицо — обычно холодное, непроницаемое — смягчилось, и в глазах зажёгся тот самый свет, который она видела только раз — на утёсе, когда он сказал «ты важнее». — Ты любишь её, — сказал он, когда она замолчала. — Больше жизни, — ответила Анна, и слёзы — не злые, не горькие, а светлые, как первый снег — потекли по её щекам. Джей протянул руку и стёр их большим пальцем, и его прикосновение было таким нежным, что у неё перехватило дыхание. — Я никогда не дам отнять ее у тебя, — сказал он. — Я поклялся тебе в этом. И я держу свои клятвы. Анна хотела ответить, но в этот момент самолёт начал снижаться, и за окном показался остров — зелёный, окружённый бирюзовой водой, как драгоценный камень в оправе из бриллиантов. Белый песок, пальмы, вилла с колоннами, спускающаяся террасами к океану. — Добро пожаловать в рай, — сказал Джей, и в его голосе не было иронии. — Здесь я хочу, чтобы ты забыла всё, что было. И решила, что будет дальше. Трап опустился, и жаркий, влажный воздух ударил в лицо, как пощёчина — сладкий, пьянящий, пахнущий цветами и солью. Анна спустилась по ступеням, и песок заскрипел под её босыми ногами — она снова забыла обувь, но теперь это было не важно. Джей шёл рядом, и его рука лежала на её пояснице — легко, почти невесомо, но это прикосновение жгло сильнее карибского солнца. Вилла ждала их — белая, с синими ставнями, с бассейном, который казался продолжением океана, и с пальмой, на которой качались кокосы, как трофеи. Они вошли в спальню — огромную, с балдахином из белого тюля, с окнами от пола до потолка, выходящими на море, с кроватью, застеленной простынями цвета слоновой кости. Джей поставил её чемодан у шкафа и повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого у неё подкашивались колени. — Здесь ты можешь быть собой, — сказал он. — Никаких правил. Никаких гостей. Только ты и я. И море. Анна смотрела на него — на его загорелую кожу, на его белоснежную рубашку, на его губы, которые она хотела целовать до боли, — и чувствовала, как её последняя броня трескается, как лёд на весеннем солнце. — А если я захочу большего? — спросила она, и в её голосе прозвучало то, что он ждал с самого начала. Джей шагнул к ней, взял её за подбородок и приподнял её лицо, заставляя смотреть в глаза. — Тогда бери, — сказал он. — Я твой. Только попроси. Джей взял её за руку и повёл в глубину виллы, мимо гостиной с панорамными окнами, мимо лестницы с коваными перилами, в комнату, которую Анна не заметила при входе. Дверь была белой, почти незаметной на фоне стены, и когда он нажал на ручку, Анна услышала тихий щелчок — как взвод курка, как защёлкивание замка в её новой клетке. Комната оказалась гардеробной — но не похожей на ту, в Англии. Эта была огромной, с высокими потолками, с зеркалами во всю стену, с мягким ковром, в котором тонули босые ноги. Свет лился из невидимых источников — тёплый, золотистый, похожий на закатный, и в этом свете Анна увидела ряды вешалок, стеллажи с обувью, манекены в кружевах. Джей отпустил её руку и встал в центре комнаты, раскинув руки, как хозяин, показывающий свои сокровища. — Это тебе, — сказал он, и его голос эхом разнёсся по гардеробной. — Всё это. Я заказал это для тебя. Знал, что ты придёшь. Знал, что ты будешь моей. Анна медленно пошла вдоль вешалок, и её пальцы дрожали, когда она касалась тканей. Шёлк, кружево, шифон, бархат — всё было невесомым, прозрачным, почти неприличным. Она выдвинула ящик и увидела бельё — трусики-танга, бюстгальтеры без косточек, пояса для чулок, кружевные комбинации, которые не скрывали, а подчёркивали каждый изгиб. — Что это? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Твой новый гардероб, — сказал Джей, подходя к ней сзади, так близко, что его дыхание обожгло её шею. — Ты больше не наденешь ничего, что скрывает твоё тело. Ты слишком красива, чтобы прятаться. Анна взяла с вешалки платье — чёрное, кружевное, абсолютно прозрачное, если бы не плотный узор, который скрывал только самые важные места. — В этом можно выйти только в спальню, — сказала она, и её голос дрожал от возмущения и чего-то ещё, тёплого, разливающегося внизу живота. — Или на пляж, — поправил Джей. — Или на завтрак. Или куда я скажу. Потому что теперь ты всегда со мной, и я хочу видеть тебя. Каждый дюйм. Каждую секунду. Анна обернулась и посмотрела ему в глаза — в этих серо-голубых омутах не было стыда, не было сомнения, только твёрдая, как сталь, уверенность. — Ты хочешь выставить меня напоказ, — сказала она. — Как вещь. Как трофей. — Я хочу, чтобы ты чувствовала себя желанной, — ответил он, и его пальцы скользнули по её плечу, спуская бретельку халата. — Потому что ты желанна. Каждым сантиметром. Каждым вздохом. Каждым стоном, который ты не решаешься издать. Он подвёл её к манекену, на котором было платье — белое, как облако, как свадебная фата, как её сны о другой жизни. Ткань была такой тонкой, что сквозь неё просвечивали очертания манекена — грудь, талия, бёдра. — Примерь, — сказал Джей, снимая платье с манекена и протягивая ей. Анна взяла платье, и шёлк потек сквозь пальцы, как вода, как песок, как время. Она сбросила майку и надела платье — оно скользнуло по телу, облегая его, как вторая кожа, как ласка, как обещание. Ткань была настолько прозрачной, что Анна видела свою грудь, свой живот, свои бёдра — всё было открыто, всё было выставлено напоказ, и от этого у неё перехватило дыхание. Она повернулась к зеркалу и увидела себя — незнакомку в белом, просвечивающем платье, с твёрдыми сосками, которые угадывались под тканью. Её лицо горело, но глаза — её глаза смотрели с вызовом, которого она не знала за собой раньше. — Ты прекрасна, — сказал Джей, стоя за её спиной, и в его голосе было такое восхищение, что у неё подкосились колени. — Но этого мало, — добавил он, открывая шкатулку на туалетном столике. Внутри лежали украшения — не чёрный жемчуг, а прозрачные кристаллы, похожие на капли льда, на застывшие слёзы, на осколки разбитого неба. Он застегнул колье у неё на шее — длинное, спускающееся на грудь, почти до пупка, и кристаллы засверкали в золотом свете, отбрасывая радужные блики на её обнажённую кожу. Потом браслеты — на запястья, на лодыжки, и каждый его шаг отзывался звоном, похожим на музыку сфер. — Теперь ты моя русалка, — сказал он, отступая на шаг, чтобы видеть её всю. — Моя сирена. Моя пленница. И ты самая красивая женщина на свете. Анна смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из отражения на неё глядела богиня — или жертва, которую приносят в жертву красоте. Прозрачное платье, ледяные кристаллы, босые ноги на белом ковре — она была прекрасна, как сон, как наваждение, как смерть. — Что ты сделал со мной? — прошептала она, и в её голосе не было злобы — только изумление. — Я показал тебе, кем ты можешь быть, — ответил Джей, подходя и обнимая её сзади, прижимаясь всем телом. — Свободной. Желанной. Моей. Она почувствовала его член — твёрдый, огромный, прижавшийся к её ягодицам через тонкую ткань платья, и её тело откликнулось — податливо, влажно, преданно. — Ты обещал два месяца, — напомнила она, и её голос сорвался на шёпот. — Я помню, — сказал Джей, и его губы коснулись её плеча, оставляя горячий след. — Но я не обещал, что ты не будешь хотеть. Что ты не будешь умолять. Что не придёшь ко мне сама, когда поймёшь, что больше не можешь ждать. Он отпустил её, отошёл к выходу и обернулся на пороге. — Выбирай любое платье к ужину. Или не выбирай. Мне всё равно. Я хочу видеть тебя. Всю. Всегда. Дверь закрылась, и Анна осталась одна посреди гардеробной, в прозрачном платье, с кристаллами на груди. Она подошла к вешалкам и перебрала платья — все они были одинаковыми: тонкие, прозрачные, обнажающие. Ни одного плотного, ни одного закрытого, ни одного, в котором можно было бы спрятаться. Джей оставил ей только один выбор — быть голой или почти голой. И она знала, что выберет почти. Потому что даже эта тонкая ткань была стеной, за которую она могла спрятать свою душу, когда тело уже не принадлежало ей. Анна стояла перед зеркалом, перебирая тонкие, прозрачные ткани, и вдруг поняла: если она наденет одну из этих невесомых тряпок, она будет прятаться. Прятаться от него, от себя, от правды, которая жгла её изнутри ярче карибского солнца. Её пальцы отпустили шёлк, и платье упало обратно на вешалку, тихо, как выдох. Она сняла кристаллы — один за другим, и они зазвенели, падая в шкатулку, как слёзы, как осколки разбитой гордости. Остались только трусы — жемчужные, тонкие, почти невидимые, которые Джей положил на самое видное место, словно знал, что она выберет именно их. Белый жемчуг, нанизанный на шёлковые нити, прикрывал самое сокровенное, но не скрывал — подчёркивал, обрамлял, как драгоценную реликвию. Больше ничего. Она вышла из гардеробной, и прохладный воздух виллы коснулся её обнажённой кожи — груди, живота, бёдер, всего, что она так долго прятала от мира и от себя. Анна шла босиком по мраморным плитам, и каждый шаг отзывался тихим звоном жемчужин, трущихся друг о друга. В зеркалах, мимо которых она проходила, мелькало её отражение — женщина без одежды, без защиты, без масок. Только кожа, только жемчуг, только она. Джей ждал внизу, у открытых дверей, ведущих на террасу. Он стоял спиной к ней, глядя на море, и его силуэт — широкие плечи, узкие бёдра, ленивая грация хищника — был прекрасен и опасен. Услышав её шаги, он обернулся, и его лицо — его холодное, непроницаемое лицо — дрогнуло. В серо-голубых глазах вспыхнул огонь, такой жаркий, что Анна почувствовала его кожей, даже не касаясь. — Какая ты умница , — сказал он, и его голос сел, стал ниже, хриплее. — Ты выбрала. Она остановилась в трёх шагах от него, чувствуя, как вечерний ветер играет с её волосами, касается её груди, её бёдер, всего, что было открыто. — Ты оставил мне только один выбор, — сказала она, и в её голосе не было вызова — только тихая, спокойная правда. — Быть голой или быть почти голой. Я выбрала почти. Белье- ты выбрал их для меня. Как и всё остальное. Джей шагнул к ней, и его рука поднялась, но не коснулась — замерла в дюйме от её плеча, дрожащая, напряжённая. — Ты не боишься? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на неуверенность. — Боюсь, — ответила Анна. — Но не тебя. Себя. Потому что я не понимаю, что со мной. Они вышли на террасу, и Анна увидела стол — накрытый на двоих у самой кромки воды, где волны лизали белый песок. Свечи — сотни свечей — горели в стеклянных фонарях, расставленных по пляжу, создавая коридор из огня, ведущий к океану. Стол был низким, почти лежаком, уставленным подушками из белого шёлка. На нём — тарелки из перламутра, хрустальные бокалы на тонких ножках, блюда с фруктами, морепродуктами, тем, что пахло солью и свободой. Джей отодвинул для неё подушки, и Анна села, чувствуя, как шёлк касается её обнажённых бёдер, как ветер играет с её волосами, как жемчуг холодит самый низ живота. Он сел напротив, и его глаза не отрывались от неё — от её груди, от её сосков, затвердевших от ветра и его взгляда, от её шеи, от её губ, от жемчужной нити, скрывающей то, что он хотел увидеть больше всего. — Ты прекрасна, — сказал он, и это было не комплиментом — констатацией факта, как приговор. — Я знаю, — ответила Анна, и впервые в её голосе прозвучала та самая опасная нотка, которая делала её его отражением. Он разлил вино — белое, холодное, с пузырьками, похожими на маленькие взрывы. Анна взяла бокал и сделала глоток, чувствуя, как напиток скользит по горлу, оставляя после себя прохладу и горечь. Джей поднял свой бокал, но не чокнулся — он смотрел на неё поверх хрусталя, и в его взгляде читалось то, что она уже научилась распознавать: голод. Не тот, что утоляется едой. Другой. Древний. Первобытный. Они ели молча — креветки с лаймом, устрицы, которые скользили в горло, как поцелуи, ломтики манго, сладкие, как грех. Анна чувствовала на себе его взгляд — на каждом её движении, на каждом кусочке, который она подносила ко рту, на капле сока, стёкшей по подбородку. Она намеренно медленно облизала палец, и Джей сжал бокал так сильно, что хрусталь чуть не треснул. — Ты играешь с огнём, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, почти звериным. — А ты боишься обжечься? — спросила Анна, откидываясь на подушки и чувствуя, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Джей встал, обошёл стол и сел рядом с ней — так близко, что его бедро коснулось её бедра, горячее, твёрдое, живое. Он протянул руку и провёл пальцем по её ключице, по шее, по губам — медленно, почти невесомо, но это прикосновение обожгло, как укус. — Я не боюсь, — сказал он. — Я жду. Как ты. Только честнее. Анна накрыла его руку своей и прижала его ладонь к своей груди — к сердцу, которое колотилось как бешеное. — Чувствуешь? — спросила она. — Это ты. Только ты. С первого дня. Джей замер, и его глаза потемнели, стали цвета штормового моря. Его пальцы сжались, не больно, а так, что она почувствовала каждую линию его ладони на своей коже. — Если мы продолжим, — сказал он, и его голос сорвался, — я не смогу остановиться. Два месяца. Всё к чёрту. Анна посмотрела на него — на его идеальное лицо, на его горящие глаза, на его губы, которые она хотела целовать до крови — и улыбнулась. Той самой улыбкой, которой он научил её: пустой, покорной, опасной. — Кто сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался? — прошептала она, наклоняясь к его уху, и её дыхание обожгло его кожу. — Твои правила, Джей. Ты их придумал. Ты их и нарушишь. Сегодня. Сейчас. Здесь. Он зарычал — низко, гортанно, как зверь, которого выпустили из клетки, — и схватил её за бёдра, притягивая к себе так, что жемчужные трусы впились в её плоть, а его член — твёрдый, пульсирующий — прижался к её животу через тонкую ткань его льняных брюк. — Если я горю, то ты сгоришь со мной, — сказал он и опрокинул её на шёлковые подушки, накрывая своим телом, горячим, тяжёлым, пахнущим морем и можжевельником. Свечи дрожали на ветру, и их тени плясали на песке, как языки пламени в аду. Океан шумел, волны лизали берег, и где-то вдалеке кричала чайка — пронзительно, одиноко, как предсмертный крик. Анна смотрела в его глаза — чёрные в темноте, бездонные, как пропасть, — и знала: падать так падать.  Его губы уже почти коснулись её губ, его рука скользнула по её бедру, сжимая, притягивая, обещая, — когда зазвонил телефон. Звук — резкий, металлический, чужой — разорвал тишину пляжа, как ножом по шёлку. Джей замер, и его глаза — чёрные в темноте, полные голода — дёрнулись в сторону стола, где вибрировал его телефон, мигая экраном. — Не бери, — прошептала Анна, и её пальцы вцепились в его плечи, не давая подняться. — Пожалуйста. Он посмотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на её припухшие губы, на её грудь, тяжело вздымающуюся под его ладонью, — и в его глазах мелькнула мука. — Я должен, — сказал он, и голос его был хриплым, как будто он проглотил песок. — Это партнёр. Если он звонит в такое время, значит, что-то случилось. Он поцеловал её в лоб — коротко, почти сухо — и отстранился, вставая с подушек. Анна осталась лежать на шёлке, чувствуя, как прохладный ветер касается её разгорячённого тела, как жемчуг холодит живот, как пустота между ног пульсирует от неудовлетворённого желания. Джей отошёл к кромке воды, и его силуэт — широкие плечи, узкие бёдра, хищная грация — чернел на фоне серебристой луны. Он говорил тихо, отрывисто, на французском, и Анна не понимала слов, но чувствовала напряжение — в его голосе, в его плечах, в его пальцах, сжимающих телефон. Она села на подушках, обхватив колени руками, и смотрела на него, на океан, на свечи, которые догорали одна за другой, отбрасывая последние тени на песок. Чайки замолчали, только волны шумели — мерно, бесконечно, равнодушно. Джей вернулся через несколько минут — или через вечность, Анна не знала. Его лицо было напряжённым, челюсть сжата, глаза — холодные, как лёд. — Мне нужно лететь, — сказал он, и его голос был ровным, но под этой ровностью чувствовалась сталь. — Проблемы на границе. Я должен быть там через четыре часа. Анна кивнула, хотя внутри неё всё кричало. Она не имела права требовать, чтобы он остался. Она была пленницей, а не невестой. Игрушкой, а не женщиной. Джей наклонился, поднял с песка свой пиджак и накинул ей на плечи — жест, который мог быть заботой, а мог быть собственничеством. — Вернусь через день. Максимум два. Ты будешь здесь. На острове. Присмотр за тобой обеспечен. — Я поняла, — сказала Анна, и её голос был пустым, как и подобает покорной кукле. Джей посмотрел на неё долгим взглядом — изучающим, тяжёлым, — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сомнение. — Ты расстроена? — спросил он. — Я не имею права, — ответила Анна, и это была правда. Он вздохнул, провёл рукой по волосам и повернулся к выходу с пляжа. Анна смотрела, как он уходит, и вдруг поняла: если он уедет сейчас, с этим холодом между ними, она сойдёт с ума. Не от обиды — от невыносимого, жгучего желания доказать ему, что она не просто вещь, которую можно оставить на острове, как чемодан. — Джей, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. Он обернулся, и в свете догорающих свечей его лицо было прекрасным и пугающим — как у падшего ангела, который забыл дорогу в рай. — Что? — спросил он, и в его голосе прозвучало нетерпение. Анна встала, и пиджак упал с плеч, открывая её тело — обнажённое, бледное в лунном свете, с жемчужной нитью между ног. Она подошла к нему медленно, чувствуя, как песок скрипит под босыми ступнями, как ветер касается её груди, как сердце колотится где-то в горле. Она опустилась на колени прямо перед ним — на песок, на ракушки, на холод, — и подняла глаза. В её взгляде не было покорности. Был вызов. — Ты уезжаешь, — сказала она, и её голос был низким, хриплым, почти чужим. — Но я хочу, чтобы ты запомнил меня до возвращения. Джей замер, и его дыхание перехватило — она видела, как поднялась и опустилась его грудь, как его пальцы сжались в кулаки. — Анна, не надо, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала мольба. — Если ты сделаешь это, я буду думать точно не о работе. — Тогда уедешь, — ответила она, расстёгивая его ремень. — Но сначала я покажу тебе, что ты теряешь, пока летишь через океан. Её пальцы дрожали, когда она расстегнула пуговицу на его брюках, потянула молнию, освобождая его член — твёрдый, огромный, пульсирующий, такой же голодный, как его глаза. Она обхватила его руками — горячий, гладкий, с твёрдой головкой, с капелькой влаги, блеснувшей в лунном свете. — Смотри на меня, — сказала она, и он послушался — впервые, без приказа, без условий. Анна наклонилась и провела языком по его головке — медленно, дразня, чувствуя его вкус, его дрожь, его сдавленный стон, который он не смог сдержать. — Анна, — выдохнул он, и это было не предупреждением — молитвой. Она взяла его в рот — глубоко, насколько могла, чувствуя, как он заполняет её горло, как его пальцы впиваются в её волосы, не направляя, а умоляя. Анна двигалась медленно — впуская, выпуская, облизывая, посасывая, играя с ним, как с драгоценностью, которую отнимут навсегда. Джей стонал — тихо, хрипло, отрывисто, и каждый его стон отзывался в ней пульсацией между ног, влажностью, которая стекала по бедру. — Я сейчас… — прошептал он, и его пальцы сжались на её затылке — не толкая, а замирая в миллиметре от грани. Анна ускорилась, застонала сама, чувствуя вибрацию на его члене, и это стало последней каплей. Джей кончил — с рыком, с проклятием, с её именем на губах — горячо, солёно, обильно, и она проглотила всё, не отрывая от него глаз. Он стоял над ней, тяжело дыша, с дрожащими ногами, с глазами, полными ужаса и благоговения. — Ты… — начал он, но не закончил. Анна медленно облизала губы, встала с колен и посмотрела на него — сверху вниз, хотя он был выше ее на две головы. — Лети, — сказала она. — И помни, кто ждёт тебя на этом острове. Джей схватил её за затылок, притянул к себе и поцеловал — так, как целуют перед вечной разлукой: глубоко, жадно, отчаянно. — Я вернусь, — сказал он, отрываясь от её губ. —  — Я знаю, — ответила Анна, и её улыбка была такой же опасной, как его. Он ушёл — быстрыми шагами, не оглядываясь, потому что знал: если оглянется, не уйдёт никогда. Анна осталась на пляже одна, с песком на коленях, с его вкусом на губах, с пульсирующей пустотой между ног, которую никто не заполнил. Она опустилась на подушки, обхватила себя руками и закрыла глаза. Волны шумели. Свечи догорали. А она улыбалась в темноту, потому что впервые за долгое время чувствовала себя не жертвой, а охотницей.