Коллекционер. Незнакомка, которую я знал.

Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Анна считала их с того момента, как вертолёт Джея исчез за горизонтом, оставив после себя только шум винтов, который растворялся в океанском ветре. Она стояла на краю взлётной площадки, и белое платье — прозрачное, бесполезное, надетое только потому, что ей было холодно без него — трепетало на ветру, как флаг сдающейся крепости. Вертолёт превратился в точку, точка исчезла, и Анна осталась одна на острове, который был её тюрьмой и её раем одновременно. Охрана — молчаливые ребята в чёрном, с лицами, лишёнными всякого выражения, — проводила её обратно на виллу, но не заходила внутрь. Они стояли у ворот, как статуи, как стражи, как напоминание о том, что даже в раю есть цепи. Первый день она не выходила из спальни. Лежала на кровати, глядя в потолок, где утреннее солнце рисовало золотые узоры, и слушала, как тишина давит на уши, как кровь стучит в висках, как сердце — предательское, глупое сердце — считает минуты до его возвращения. Она злилась на себя за эту слабость. Он похитил её. Он лишил её сознания. Он держал её взаперти, наряжал в прозрачные тряпки, заставлял играть роль покорной невесты перед своими гостями. А она лежала здесь, на шёлковых простынях, и скучала по его холодным глазам, по его асимметричной улыбке, по его пальцам, которые умели делать больно и сладко одновременно. На второй день она встала. Не потому, что захотела, а потому, что тело затекло, а голова пошла кругом от бездействия. Она прошлась по вилле — комнаты с высокими потолками, окна от пола до потолка, мрамор, шёлк, свечи, которые прислуга зажигала каждый вечер, даже когда он не было рядом. В столовой накрытый стол — на одного, но с двумя приборами, как будто он мог вернуться в любую минуту. Анна села, съела несколько глотков супа, чувствуя, как еда не идёт в горло, как ком обиды застревает в пищеводе. «Он бросил меня здесь, — подумала она. — Похитил и бросил. Как ненужную вещь. Как чемодан без ручки». На третий день она нашла студию. Комнату в западном крыле, куда раньше не заходила, — с огромными окнами, выходящими на океан, с мольбертом, красками, кистями, холстами, сложенными стопками вдоль стен. Анна замерла на пороге, чувствуя, как внутри неё что-то ёкает — то самое, что спало годами, задавленное бытом, разводом, борьбой за дочь, за выживание, за право быть собой. Она подошла к мольберту и провела пальцем по сухой, нетронутой краске. «Откуда он знал? — прошептала она в пустоту. — Откуда он знал, что я рисую?» В углу стояла её старая картонная папка — та самая, с рисунками Лили, с портретами боли, которую она не умела выразить словами. Джей привёз её на остров. Джей всё предусмотрел. Джей знал её лучше, чем она сама. Анна рисовала в тот день до вечера — портрет Лили, такой же, как тот, который она сделала в Дувре, но другой. Более живой. Более тёплой. С улыбкой, которой у неё не было в глазах последние месяцы. Она рисовала до тех пор, пока не заболели пальцы, пока не свело плечо, пока краски не начали казаться ей такими же настоящими, как кровь, как слёзы, как её ненависть к нему. Потому что она ненавидела его. Она должна была ненавидеть его. Но когда она смотрела на портрет Лили, она видела его — в изгибе её улыбки, в блеске её глаз, в том, как она держала голову. Он проник в неё. В её мысли. В её искусство. В её дочь. Он был повсюду. Дни тянулись медленно. Анна вставала с рассветом, пила кофе на террасе, глядя, как океан меняет цвет — от чёрного к синему, от синего к золотому, от золотого к кроваво-красному на закате. Она читала книги из библиотеки — старые, в кожаных переплётах, с закладками на тех страницах, которые почему-то казались ей важными. «Мастер и Маргарита», где любовь была сильнее страха. «Грозовой перевал», где ненависть и страсть шли рука об руку. «По ком звонит колокол», где каждый выбор был последним. Джей оставил ей эти книги. Джей знал, что она будет читать именно их. Джей был в каждой строчке, в каждой букве, в каждом вздохе, который она делала без него. Она ходила по пляжу босиком, и песок скрипел под ногами, и ветер играл с её прозрачным платьем — единственным, что она носила теперь, потому что в гардеробной не было ничего, что могло бы её согреть. Только шёлк, только кружево, только открытое тело, которое она перестала прятать. Прислуга не смотрела на неё. Охрана не поднимала глаз. Они делали вид, что не замечают, что их хозяйка ходит почти голой, с растрёпанными волосами, с пустым взглядом, с рисунками, которые она раскладывала на песке, чтобы ветер не унёс их в океан. На десятый день Анна перестала ждать. Не потому, что забыла — потому, что устала. Устала считать минуты, вслушиваться в шум вертолёта, вздрагивать от каждого звонка — которого не было, потому что Джей не звонил. Он оставил её на острове, как оставляют собаку в клетке на время командировки. Есть, пить, гулять по территории, не скулить. Она не скулила. Она молчала. И в этом молчании копилась злость — чёрная, густая, как нефть, которая вырывается из-под земли и отравляет всё вокруг. Она рисовала его. Каждый день. Сначала — его лицо: высокие скулы, чуть гордый нос, серо-голубые глаза, которые видели её насквозь. Потом — его руки: длинные пальцы, широкие ладони, которые умели и ласкать, и душить. Потом — его тело: широкие плечи, узкие бёдра, татуировка ворона на груди, который, казалось, смотрел на неё с холста насмешливым, всезнающим взглядом. Она рисовала его таким, каким запомнила в последний вечер — стоящим перед ней, с её именем на губах, с кончившим членом, пульсирующим в её горле. Она рисовала похоть. И ненависть. И то, что было между ними — тёмное, страшное, сладкое, как грех. Анна рвала рисунки. Сжигала в камине. Смотрела, как чёрный дым поднимается к потолку, как пепел оседает на её пальцах, как краски превращаются в ничто. Но на следующее утро она снова брала кисть. Потому что не могла не рисовать. Потому что он был внутри неё, под кожей, в крови, в каждом воспоминании, которое она пыталась убить. На пятнадцатый день она написала письмо. Не ему — Лили. Своей дочери, которая, наверное, уже забыла, как пахнут мамины волосы. Анна писала на клочке бумаги, оторванном от холста, карандашом, который нашла в студии. «Прости меня, маленькая. Я не знаю, увижу ли я тебя когда-нибудь. Но знай: я люблю тебя больше жизни. И если я не вернусь, помни — я боролась. Я боролась до конца». Она спрятала письмо в папку с рисунками — туда, где лежала фотография Лили, потрёпанная, с выцветшими красками. Единственное, что было по-настоящему её. На восемнадцатый день к ней пришла мысль о побеге. Она изучила остров — каждый куст, каждый камень, каждую тропинку, ведущую к причалу, где стояла лодка. Охрана дежурила круглосуточно, но по ночам их было меньше. Если перелезть через стену в восточной части, где деревья подступали к самому забору, можно было пробраться к воде. Лодка была маленькой, мотор — подозрительно новым. Она справится. Она должна справиться. Но в ту же ночь, когда она уже стояла у стены, её руки задрожали. Не от страха — от сомнения. «А что там, за островом? — спросила она себя. — Лондон? Комната без окон? Суд, который отдаст Лили отцу? Или… он? Его гнев? Его месть? Его руки, которые будут искать её везде, потому что он сказал: „Ты моя“?» Она не перелезла. Вернулась в спальню, легла на кровать и проплакала до утра. Не от слабости. От безысходности. На двадцатый день Анна перестала рисовать. Кисти высохли, краски затвердели в тюбиках, холсты стояли нетронутыми. Она сидела на террасе, глядя на океан, и чувствовала, как время останавливается. Без него не было ни прошлого, ни будущего. Было только настоящее — бесконечное, пустое, серое. Она думала о том, как он похитил её. Как лишил сознания. Как привёз в этот рай, который был её адом. И как она — дура, идиотка, слабая женщина — влюбилась в своего палача. Потому что это была любовь. Та самая, тёмная, болезненная, которую описывают в книгах и о которой предупреждают психологи. Она полюбила его. Вопреки страху. Вопреки здравому смыслу. Вопреки всему, чему её учили. «Я ненавижу тебя за это», — прошептала она в ветер, представляя его лицо. — «За то, что ты сделал меня слабой. За то, что ты забрал мою свободу. За то, что я не могу дышать без тебя». На двадцать первый день она проснулась от шума вертолёта. Сердце пропустило удар, потом забилось так часто, что заныло в груди. Анна выскочила из кровати — в том же прозрачном платье, с растрёпанными волосами, с красками под ногтями — и побежала к взлётной площадке. Она бежала через сад, через пальмы, через песок, и ветер хлестал её по лицу, и слёзы — злые, горькие, долгожданные — текли по щекам. Вертолёт опускался, и винты вздымали песок, и Анна остановилась в нескольких метрах, не в силах подойти ближе. Дверь открылась, и из неё выпрыгнул Джей — не дождавшись, пока лопасти остановятся. Он был в идеальном черном костюме — измятом, в пыли, с небритой щетиной и красными глазами. Он не спал три недели. Анна это знала. Они смотрели друг на друга — два врага, два любовника, два человека, которые потеряли себя друг в друге. А потом он сделал шаг. И она сделала шаг. И между ними не было больше ничего — ни клетки, ни цепей, ни обещаний. Только белый песок, шум вертолёта и сердце, которое кричало: «Наконец-то». Она ждала его весь день. С того момента, как вертолёт коснулся земли, и до самого вечера, когда солнце начало тонуть в океане, окрашивая воду в цвет запёкшейся крови. Анна слышала, как он вошёл в виллу — тяжёлые шаги по мрамору, голос, отдающий распоряжения охране, хлопок двери в его спальне. Она сидела на террасе, в том же прозрачном платье, в котором бежала встречать его, и сжимала в руках чашку давно остывшего чая, глядя на море пустыми, выплаканными глазами. Он не вышел к ней. Ни через час, ни через два, ни через пять. Прислуга принесла ему обед в комнату, потом ужин — Анна видела, как подносы входили в его дверь и выходили почти нетронутыми. Она не ела. Не пила. Не рисовала. Она сидела и ждала, и с каждым часом обида — чёрная, тяжёлая, как свинец — наполняла её грудь, вытесняя всё остальное. «Он похитил меня, — думала она, впиваясь ногтями в ладони. — Он лишил меня сознания. Он привёз на чёртов остров. Он оставил одну на три недели. А теперь даже не выходит поздороваться». К семи вечера она не выдержала. Встала, прошла через гостиную, поднялась по лестнице на второй этаж и остановилась перед дверью его спальни. Дверь была закрыта, но не заперта — ручка повернулась под её пальцами без сопротивления, как будто он ждал её. Джей сидел в кресле у окна — в одной расстёгнутой рубашке, босиком, с бокалом виски в руке. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, щетина стала гуще, и он выглядел старше, уставшее. Он поднял на неё глаза — серо-голубые, потухшие, без того огня, который она привыкла в них видеть. — Анна, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни радости, ни облегчения. Только усталость. Она шагнула в комнату и закрыла за собой дверь. Не для того, чтобы остаться — для того, чтобы никто не слышал того, что она собиралась сказать. — Три недели, — сказала она, и голос её дрожал — не от страха, от ярости. — Ты оставил меня здесь на три недели. Один на один с охраной, с прислугой, с океаном, который смотрит на меня каждый день и напоминает, что я в клетке. Джей молчал. Он смотрел на неё поверх бокала, и его лицо ничего не выражало — маска, за которой она не могла разглядеть ничего. — Ты похитил меня, — продолжала Анна, делая шаг вперёд. — Ты лишил меня сознания, чтобы привезти сюда. Ты сказал, что я твоя невеста, что ты будешь заботиться обо мне. Она остановилась в двух шагах от него, и её пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — А потом ты улетел. И не звонил. Не писал. Не прислал даже чёртовой открытки. Ты оставил меня здесь, как собаку, которую не жалко бросить в чужом доме. Джей поставил бокал на подлокотник и медленно поднялся. Он был выше неё на две головы, и вблизи она увидела, как сильно он изменился — осунувшееся лицо, уставшие глаза. — Ты думаешь, мне было легко? — спросил он, и его голос был низким, хриплым, как будто он не говорил несколько дней. — Ты думаешь, я хотел уезжать?  — Ты мог позвонить, — сказала Анна, и её голос сорвался на крик. — Одна минута. Я  бы поняла, что ты помнишь о моём существовании. Джей шагнул к ней, и она отступила — не потому, что испугалась, а потому, что его близость обжигала, а она не хотела сгорать. — Я не мог, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая мука, что у неё перехватило дыхание. — Если бы я услышал твой голос, я бы бросил всё. Переговоры, сделки — всё к чёрту. Я бы сел в самолёт и прилетел к тебе, потому что без тебя мне всё это не нужно. — Красивые слова, — усмехнулась Анна, и её усмешка была горькой, как полынь. — Но словами не согреешься, когда ты одна в чужой стране, в чужой жизни, которую тебе навязали. Джей провёл рукой по лицу, — Я не хотел, чтобы ты была одна. Я думал, тебе будет лучше без меня. Без моих приказов, без моих правил, без моих рук, которые ты так ненавидишь. — Ты ничего не понимаешь, — сказала Анна, и слёзы — те самые, которые она сдерживала три недели — потекли по её щекам. — Я ненавижу не твои руки. Я ненавижу то, что ты заставляешь меня чувствовать. Желание. Страх. Надежду. Я ненавижу, что ты уехал и забрал с собой всё, что имело значение. Она замолчала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и Джей сделал ещё один шаг — теперь между ними было не больше фута. — Ты скучала по мне? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность — такая непривычная, такая чужая. — Я ненавижу тебя за то, что скучала, — ответила Анна, глядя ему прямо в глаза. — Я ненавижу тебя за то, что рисовала твоё лицо каждый день. За то, что жгла эти рисунки в камине, а потом рисовала снова. За то, что просыпалась по ночам и думала только о тебе. — А теперь? — спросил Джей, и его рука поднялась, но не коснулась — замерла в дюйме от её щеки. — Теперь я здесь. Что ты чувствуешь? Анна смотрела на него — на его уставшее лицо, — и внутри неё боролись ненависть и любовь, обида и желание, страх и надежда. — Я чувствую, что ты должен был сказать мне, что ты вернёшься, — прошептала она. — Что ты должен был оставить мне хоть что-то, кроме платьев, в которых я не могу выйти на улицу. Что ты должен был спросить, хочу ли я остаться. — А ты хотела? — спросил он, и в его голосе прозвучала мольба — тихая, почти неслышная, но Анна уловила её. — Нет, — сказала она, и это слово упало между ними, как камень в воду. — Я не хотела оставаться. Я хотела бежать. Каждый день. Я изучала остров, искала лазейки, строила планы. Джей замер, и его рука опустилась, не коснувшись её. — Почему ты не сбежала? — спросил он, и в его голосе не было облегчения — только напряжение. — Потому что ты был внутри меня, — ответила Анна, и её голос дрожал от правды, которую она так долго прятала. — В моей голове. В каждой чёртовой мысли. Я не могла бежать от тебя, потому что ты был везде. Она замолчала, и тишина в комнате стала такой плотной, что можно было резать ножом. Джей смотрел на неё, и в его глазах постепенно зажигался тот самый огонь — холодный, синий, голодный, от которого у неё подкашивались колени. — Я никогда больше не оставлю тебя одну, — сказал он, и его голос был клятвой, высеченной на камне. — Даже если ты попросишь. Даже если возненавидишь. — Я уже ненавижу, — сказала Анна, но в её голосе не было ненависти — была усталость, была боль, была любовь, которую она отказывалась называть своим именем. — Тогда ненавидь, — сказал Джей и, наконец, коснулся её — нежно, почти благоговейно, проводя пальцами по её мокрым щекам. — Но будь здесь. Со мной.  Анна закрыла глаза, чувствуя его пальцы на своей коже, и поняла, что проиграла. Не ему — себе. Своему сердцу, которое выбрало его, несмотря на всё. — Я останусь, — прошептала она. — Но если ты уедешь снова без меня, я найду способ тебя убить. Джей усмехнулся — впервые за три недели — и притянул её к себе, обнимая так крепко, будто боялся, что она растворится в воздухе. — Договорились, — сказал он, и его дыхание коснулось её волос, тёплое, живое, обещающее. Анна уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — так же сильно, как её, — и поняла, что обида не прошла. Она просто ушла в тень, уступив место чему-то большему. Чему-то, у чего ещё не было названия. Он не отпустил её. Просто стоял, прижимая к себе, и его пальцы перебирали её волосы — медленно, успокаивающе, как гладят испуганное животное. Анна чувствовала, как его сердце постепенно замедляется, как напряжение уходит из плеч, как он снова становится тем Джейем, которого она узнала — опасным, нежным, чужим и родным одновременно. — Поздно, — сказал он наконец, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Тебе нужно спать. Ты не ела весь день, я знаю. Мне докладывают. Она хотела сказать, что ей не нужна еда, что ей нужен он, но слова застряли в горле, потому что они звучали бы слишком отчаянно, слишком правдиво. Джей взял её за руку и повёл к двери. Не в её спальню — в свою, туда, где стояла огромная кровать под балдахином, где окна выходили на океан, где воздух пах им — усталостью. — Я ещё должен поработать, — сказал он, подводя её к кровати. — Отчёт для него, звонок с партнёрами, ещё несколько писем. Анна села на край кровати, чувствуя, как шёлк простыней холодит её бёдра через прозрачное платье. — Ты не оставишь меня? — спросила она, и в её голосе прозвучало то, чего она стыдилась: детский страх, что он снова исчезнет. — Я здесь, — сказал Джей, садясь рядом и поправляя лямку её платья, сползшую с плеча. — Я не уйду из этой комнаты. Но мне нужно ответить на несколько писем. Он указал на ноутбук на столике у окна, экран которого светился в темноте приглашением к работе. Анна кивнула, хотя внутри всё сжалось. Она легла на кровать, подтянув колени к груди, и смотрела, как он идёт к столику, садится в кресло, открывает ноутбук. Его пальцы застучали по клавишам, и этот звук был таким будничным, таким нормальным, что у неё защипало в глазах. Он был здесь. В одной комнате с ней. Не за тридевять земель, не в другой стране, не в небе над океаном. Здесь. Она закрыла глаза, но не спала — вслушивалась в его дыхание, в шум клавиш, в тихие вздохи, которые он издавал, читая письма. Время тянулось медленно, но не мучительно — она чувствовала его присутствие кожей, каждой клеткой, каждым нервом. Через час — или через вечность — стук клавиш прекратился. Анна услышала, как Джей закрыл ноутбук, откинулся на спинку кресла и тихо выдохнул — устало, облегчённо, как человек, который закрыл гештальт. Она не открывала глаз, но знала, что он смотрит на неё. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, собственнический. Шаги — тихие, почти неслышные на толстом ковре — приблизились к кровати. Кровать прогнулась под его весом, и Анна ощутила его тепло — сначала на расстоянии, потом ближе, когда он лёг рядом, не касаясь, но дыша в затылок. — Ты не спишь, — сказал он, и это был не вопрос. — Не могу, — ответила Анна, не открывая глаз. — Слишком много мыслей. — О чём? — спросил Джей, и его голос был низким, вкрадчивым, как шёпот перед бурей. — О тебе, — сказала она честно. — О том, как я ненавижу тебя за то, что ты сделал. И о том, как я нуждаюсь в тебе, несмотря на это. Джей замолчал на долгую секунду, а потом его рука легла ей на талию — горячая, тяжёлая, уверенная. — Открой глаза, — сказал он. Она послушалась. Он лежал напротив, опираясь на локоть, и его лицо в полумраке было прекрасным — уставшим, но живым, с горящими глазами, с губами, которые она хотела целовать до боли. — Я тоже хочу тебя, — сказал он. — Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый день, пока ты была здесь одна, я хотел бросить всё и вернуться. Но я не мог. Я должен был закончить дела, чтобы больше никогда не уезжать так надолго. Анна протянула руку и коснулась его лица — провела пальцами по щеке. — Ты обещал два месяца, — напомнила она, и в её голосе прозвучала насмешка над собой. — И уже нарушил это обещание, — ответил Джей, перехватывая её руку и целуя пальцы — по одному, медленно, чувственно. — Тот вечер на пляже. Ты хотела меня. И я не смог отказать. — Это было не то, — сказала Анна, и её дыхание участилось от его поцелуев. Джей отпустил её руку и скользнул вниз по кровати, и его губы коснулись её ключицы, потом ложбинки между грудью, потом живота, обжигая кожу даже через тонкую ткань платья. — Ты уверена? — спросил он, поднимая глаза, и в этом взгляде было столько желания, смешанного с остатками самообладания, что у неё закружилась голова. — Я никогда не была так уверена, — ответила Анна, и её руки сами опустились ему на голову, запутались в его волосах, притягивая ближе. Джей стянул с неё трусики, они упали на пол с тихим звоном. Он раздвинул её бёдра, и она почувствовала его дыхание на самом сокровенном месте — горячее, влажное, обещающее. — Я хочу слышать тебя, — сказал он, прежде чем его язык коснулся её. — Не сдерживайся. Первый же контакт — мягкий, влажный, умелый — заставил её выгнуться дугой. Его язык двигался медленно, изучающе, как будто он запоминал каждый миллиметр её плоти, каждый вкус, каждую реакцию. Анна вцепилась в простыни, закусила губу, но не смогла сдержать стона — низкого, гортанного, вырвавшегося из самой глубины. Джей застонал в ответ, и вибрация от его голоса пронзила её насквозь, заставив бёдра дрожать. Он ласкал её клитор — круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь, доводя до исступления. Его пальцы сжимали её бёдра, не давая закрыться, открывая её перед ним полностью, беззащитно, прекрасно. — Ты такая сладкая, — прошептал он, отрываясь на секунду, и его дыхание обожгло её влажную кожу. — Я мог бы делать это вечно. Анна не ответила — она не могла говорить, только стонать и выгибаться навстречу его языку, который нашёл ту самую точку, от которой всё внутри взрывалось белым светом. Он сосал её клитор — нежно, но настойчиво, и она почувствовала, как напряжение нарастает, как тело превращается в тугую струну, как мир сужается до одного единственного ощущения. — Джей, — выдохнула она, и это было всё, что она смогла сказать. Он добавил палец — один, потом два, — и они вошли в неё легко, потому что она была мокрой, готовой, жаждущей. Он двигал ими внутри неё в такт движениям языка, и Анна почувствовала, как её накрывает волна — первая, предвестница бури. — Не останавливайся, — прошептала она, и это было похоже на молитву. Джей ускорился, его язык стал жёстче, пальцы глубже, и оргазм настиг её внезапно — как обвал, как цунами, как смерть и воскрешение одновременно. Она кричала — громко, не стесняясь, не боясь, что охрана услышит, что прислуга услышит, что весь остров услышит, как он делает её своей. Джей не останавливался, пока последние судороги не отпустили её тело, пока её бёдра не перестали дрожать, пока её стоны не сменились тихими, прерывистыми вздохами. Он поднялся, лёг рядом и притянул её к себе, и она почувствовала вкус себя на его губах, когда он поцеловал её — глубоко, собственнически, победоносно. — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова упали между ними, как камень в тихую воду — слишком тяжело, чтобы остаться незамеченными. Анна замерла, глядя в его глаза, и увидела там то, что боялась признать: правду. — Ты не можешь любить меня, — прошептала она. — Ты похитил меня. — Я знаю, — сказал Джей, и его голос был спокойным, как океан после бури. — Но это не отменяет того, что я чувствую. Я полюбил тебя в ту ночь на набережной Дувра, когда ты замёрзла и не жаловалась. Когда ты смотрела на белые скалы и не плакала, хотя внутри у тебя всё разрывалось. Анна хотела сказать, что это неправда, что он не может любить, что любовь не начинается с похищения. Но слова застряли в горле, потому что она чувствовала то же самое. Она любила его. Этого монстра. Этого палача. Этого мужчину, который держал её в клетке и называл это заботой. — Завтра мы уедем отсюда, — сказал Джей, переплетая свои пальцы с её. — Я обещал тебе свободу. Ты получишь её. Но я надеюсь, что ты захочешь вернуться. — Куда? — спросила Анна, и её голос был тихим, почти неслышным. — Ко мне, — ответил Джей. — Не в клетку. В дом. В жизнь. Я не буду больше приказывать тебе. Я не буду наказывать. Я просто попрошу остаться. Анна смотрела на него долгую минуту, чувствуя, как его пальцы гладят её руку, как его дыхание успокаивает, как его тело согревает. — Ты боишься, что я уйду? — спросила она. — Больше всего на свете, — признался Джей. — Но я готов рискнуть. Она закрыла глаза и прошептала: — Мы уедем завтра. А сегодня просто будь рядом. Он прижал её к себе крепче, и она уснула в его объятиях — впервые за три недели без страха, без обиды, без снов, в которых она убегала от него. Потому что теперь она знала: бежать не от кого. И некуда, но она попробует.