Коллекционер. Незнакомка, которую я знал.

Они летели над морем, когда Анна впервые за долгое время почувствовала нечто похожее на свободу. Джей сидел напротив, в кожаном кресле частного самолёта, и смотрел на неё тем самым взглядом — тяжёлым, собственническим, но теперь в нём не было угрозы. Было что-то другое. Обещание. Или прощание. Она не знала. За иллюминатором синела вода, а внизу, где-то далеко, остался остров — её золотая клетка, её ад, её рай. Анна сжимала в руке фотографию Лили и думала о том, что обещание Джея — «ты свободна» — может быть правдой. А может быть, очередной ложью, сладкой, как мёд, и такой же липкой. Он выбрал Майорку. St. Regis Mardavall Mallorca Resort — белые стены, пальмы, вид на Средиземное море, которое здесь было не таким суровым, как океан у острова. Джей снял виллу на самом краю территории, с отдельным входом, с бассейном, с террасой, увитой бугенвиллеей. Анна смотрела на этот райский уголок и чувствовала, как внутри закипает то самое, чёрное, что она пыталась задавить в себе: обида. Он вёз её по самым красивым местам мира, как драгоценность в футляре, но футляр оставался футляром. Она была свободна? Тогда почему охрана снова стояла у ворот? Первые два дня она играла роль. Улыбалась ему за завтраком, гуляла по пляжу, позволяла водить себя в рестораны, где пахло морепродуктами и дорогими духами. Он был нежен. Он не приказывал. Он даже не трогал её без спроса — спрашивал, можно ли поцеловать, можно ли обнять, можно ли лечь рядом. Это было хуже, чем его приказы. Потому что это было похоже на любовь. А любовь — самая хитрая клетка, из которой невозможно сбежать, не разбив себе сердце. На третий день Анна решилась. Она дождалась, пока Джей уедет на встречу в Пальму — он сказал, что вернётся к вечеру, что она может делать что хочет, что бассейн в её распоряжении, что спа-салон ждёт её в четыре. Она кивнула, улыбнулась, поцеловала его в щёку — как примерная невеста, как покорная пленница. А когда его машина скрылась за воротами, она быстро переоделась в джинсы — единственные, которые взяла с собой, — и свитер. Не прозрачную. Не кружевную. Настоящую. Ту, что скрывала её тело, а не выставляла напоказ. Она вышла через чёрный ход — мимо бассейна, мимо пальм, к забору, который отделял территорию отеля от городской улицы. Охрана была занята на входе, никто не ждал побега с виллы, где хозяйке разрешалось всё. Забор оказался ниже, чем она думала, — кованое железо, с острыми наконечниками, но между прутьями был зазор, в который она протиснулась, оцарапав плечо и порвав футболку. Кровь была тёплой и липкой, но Анна не чувствовала боли — только адреналин, который толкал её вперёд, к свободе, к Лили, к жизни, которую у неё украли. Она бежала по узкой улочке, потом по главной дороге, потом свернула в переулок, где пахло рыбой и выхлопными газами. Город жил своей жизнью — люди, машины, дети, смех. Анна смотрела на них, как на инопланетян, и чувствовала себя призраком, который вернулся в мир живых. В кармане у неё были деньги — евро, которые она взяла из кошелька Джея, пока он не видел. Хватит на такси до аэропорта. На билет до Лондона. На то, чтобы забрать Лили. Она должна попробовать. Должна. Такси она поймала на площади — маленькая красная машина с водителем, который говорил по-испански и не задавал лишних вопросов. «Аэропорт», — сказала Анна, и голос её дрожал. Машина тронулась, и она откинулась на сиденье, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она смотрела в окно на проплывающие пальмы, на белые дома, на море, которое сверкало на солнце, и не верила, что у неё получается. Она сбегает. От него. От его рук. От его глаз. От его обещаний. В аэропорту было шумно и людно. Анна купила билет до Лондона — ближайший рейс через три часа — и села в зале ожидания, сжимая в руках пластиковый стаканчик с водой. Она не ела, не пила, не думала — только смотрела на табло, где горело название её города, её дома, её дочери. «Сейчас я сяду в самолёт, — повторяла она про себя. — Я улечу. Я больше никогда его не увижу». И в тот момент, когда она произнесла эти слова, внутри неё что-то оборвалось. Не радость. Не облегчение. Что-то тёмное, похожее на горе. Она не заметила, как они её нашли. Не слышала шагов, не видела теней. Только почувствовала, как чья-то рука легла ей на плечо — тяжёлая, знакомая, обжигающая. Анна подняла глаза и увидела Джея. Он стоял над ней — в чёрном костюме, с дорожной сумкой через плечо, с лицом, которое ничего не выражало. Ни гнева. Ни боли. Ничего. Только пустота. И эта пустота была страшнее любого крика. — Ты не улетишь, — сказал он, и его голос был спокойным, как море в штиль. Анна смотрела на него, и слёзы — не злые, не горькие — текли по её щекам. Она не плакала от страха. Она плакала от того, что в глубине души, в самом тёмном её уголке, она знала, что он придёт. Что он найдёт. Что он не отпустит. — Ты обещал свободу, — прошептала она, и её голос сорвался. — Я обещал тебе шанс, — поправил Джей, садясь рядом и забирая у неё стаканчик с водой. — Ты им воспользовалась. И ты проиграла. Он взял её за руку — не больно, не сильно, а так, как берут за руку ребёнка, который потерялся в толпе. — Поехали обратно, — сказал он. — В отель. Мы поговорим там. Анна не сопротивлялась. Она шла за ним через зал ожидания, мимо стоек регистрации, мимо людей, которые смотрели на них — на красивого мужчину в дорогом костюме и на женщину в рваной футболке, с окровавленным плечом и мокрыми от слёз глазами. В машине они молчали. Джей вёл одной рукой, второй держал её за руку — не отпуская, не сжимая. Просто присутствуя. Они вернулись на виллу, и Анна села на край кровати, глядя в пол. Джей встал напротив, скрестив руки на груди, и его тень упала на неё, как могильная плита. — Я не буду наказывать тебя, — сказал он, и в его голосе не было облегчения. — Я не закрою тебя в комнате. Потому что это не сработает. Ты будешь пытаться снова и снова, но я не отпущу тебя. Анна подняла глаза и посмотрела на него — на его идеальное лицо, на его серо-голубые глаза, в которых она когда-то утонула. — Что ты со мной сделаешь? — спросила она, и её голос был пустым, как она сама. Джей опустился на колени перед ней, и его руки легли на её бёдра — осторожно, почти невесомо. — Я ничего с тобой не сделаю, — сказал он. — Я просто попрошу тебя остаться. Не потому, что я приказываю. Потому, что я не могу без тебя. Я тебя люблю. — Можешь , — прошептала Анна. — Анна смотрела на него, и её сердце разрывалось на части. Между ненавистью и любовью. Между желанием бежать и желанием остаться. Между правдой и ложью, которую она сама себе придумала. — Я не знаю, смогу ли я тебя простить, — сказала она. — Не прощай, — ответил Джей. — Просто будь здесь. Он обнял её, и она уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как его пальцы гладят её волосы, как его дыхание успокаивает, как его сердце бьётся в унисон с её сердцем. Она не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли она остаться. Не знала, сможет ли уйти. Но сейчас, в эту секунду, она была здесь. И этого было достаточно. Та ночь накрыла виллу чёрным бархатом, густым , как смола. Анна не спала — лежала в своей постели, глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры, похожие на переплетённые тела. После побега они не говорили. Джей привёз её обратно, помог смыть кровь с плеча, обработал царапину антисептиком, поцеловал в лоб и сказал: «Спи. Завтра всё обсудим». Она кивнула, как послушная кукла, и закрыла глаза, но сон не шёл. В голове крутились обрывки — зал аэропорта, его рука на её плече, слёзы, которые она не могла остановить. И пустота. Та самая, которая поселилась в груди ещё в Дувре, на мокрой скамейке, где она ждала, что жизнь наконец-то повернётся к ней лицом. Она встала около двух ночи. Ноги сами понесли её на кухню — за водой, за тишиной, за чем угодно, что могло заглушить гул в голове. Коридор был тёмным, только луна светила в высокие окна, отбрасывая на пол серебряные дорожки, похожие на лунные лестницы в никуда. Анна шла босиком по холодному мрамору, и каждый шаг отдавался эхом в пустой вилле, как капли воды в заброшенном колодце. И вдруг она услышала голоса. Тихие, приглушённые, женские. Они доносились из восточного крыла — оттуда, где находилась спальня Джея. Анна замерла, прижавшись спиной к стене, и её сердце пропустило удар, а потом забилось так часто, что заныло в груди. Она знала, что не должна идти туда. Знала, что увидит то, что разобьёт её на тысячи осколков. Но ноги не слушались — они несли её вперёд, к приоткрытой двери, из-за которой лился тёплый, золотистый свет. Она подошла на цыпочках, затаив дыхание, и заглянула в щель между дверью и косяком. Две девушки стояли на коленях перед его креслом. Они были в чёрных шёлковых масках, закрывающих верхнюю половину лица, и в длинных русых париках — таких же, как волосы Анны, таких же густых, таких же вьющихся на концах. Джей сидел спиной к ней сидел он — в расстёгнутой белой рубашке, с бокалом виски в руке, с той самой асимметричной улыбкой, от которой у Анны подкашивались колени. Одна из девушек — та, что слева — наклонилась и провела языком по его шее, оставляя влажный след, блестящий в свете свечей. Вторая — та, что справа — расстёгивала пуговицы на его брюках, медленно, почти благоговейно. Анна смотрела, как его пальцы запутываются в их волосах — в париках, которые были копией её причёски, — как его глаза закрываются от удовольствия, как его губы шепчут что-то, чего она не могла разобрать. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как стены сжимаются, как воздух превращается в яд. «Это не он, — шептал внутренний голос. — Он не мог. Он сказал, что любит тебя.». Но это был он. Его профиль, освещённый свечами, — высокие скулы, чуть гордый нос, та самая ямочка на подбородке, которую она целовала сегодня вечером она. Девушка слева спустила лямку платья, и ткань упала, открывая грудь — маленькую, твёрдую, с тёмными сосками. Анна увидела, как Джей наклонился и взял один из них в рот, как девушка выгнулась и застонала — тихо, сладко, по-кошачьи. Вторая тем временем расстегнула его брюки окончательно, и Анна увидела его член — твёрдый, огромный, такой же, каким она помнила его по пляжу, по своему рту, по своим снам. Девушка наклонилась и взяла его в рот, и Джей откинул голову на спинку кресла, и его лицо исказилось наслаждением — тем самым, которое Анна считала принадлежащим только ей. Она не могла двинуться. Не могла отвести взгляд. Не могла закричать. Только стояла, прижавшись к холодной стене, и смотрела, как две девушки делают с ним то, что она хотела делать сама. Как его пальцы сжимают их затылки, как их рты работают в унисон, как его бёдра приподнимаются навстречу их губам. Это длилось вечность. Или секунду. Анна не знала. Она потеряла чувство времени, потеряла чувство себя, потеряла всё, что у неё было. Джей кончил — с тихим, гортанным стоном, и девушки синхронно отстранились, облизывая губы. Его голова упала на грудь, и он сидел так, тяжело дыша, с закрытыми глазами, с лицом, которое было лицом падшего ангела. Девушки встали, поправили маски, одёрнули платья и бесшумно вышли через другую дверь — ту, что вела в коридор, противоположный тому, где стояла Анна. Они прошли мимо неё, не заметив, и растворились в темноте, как тени, как сны, как кошмары. Анна стояла, прижимая ладонь ко рту, чтобы не закричать, чтобы не зарыдать, чтобы не выдать своего присутствия. Её тело дрожало — не от холода, от отвращения. От отвращения к нему. К ним. К себе, потому что в глубине души, в самом тёмном её уголке, она чувствовала не только боль — но и облегчение. Теперь у неё был повод ненавидеть его по-настоящему.  Она вернулась в свою спальню, закрыла дверь и сползла по ней на пол, обхватив колени руками. Слёзы не шли — они застряли где-то в горле, комком, который нельзя было проглотить или выплюнуть. Она сидела так до рассвета, глядя, как серая полоса света пробивается под дверью, как тени тают, как новый день вступает в свои права. Утром Джей пришёл к ней, как ни в чём не бывало — с подносом завтрака, с улыбкой, с поцелуем в лоб. — Ты плохо спала? — спросил он, замечая её красные глаза и бледное лицо. — Кошмары, — ответила Анна, и это было правдой. — У нас будет гость сегодня, — сказал Джей, ставя поднос на тумбочку. — Партнёр из Милана. Ты будешь ужинать с нами. Надень красное платье — то, с открытой спиной. Анна кивнула, взяла круассан и откусила маленький кусочек, чувствуя, как еда превращается в пепел во рту. Джей ушёл, и она осталась одна с тишиной и с образами, которые врезались в сетчатку: две девушки в масках, два парика, две пары губ на его теле.  Она выбрала красное платье — то самое, которое он просил. Оно было прозрачным на спине и почти прозрачным на груди, и когда она надела его, её отражение в зеркале показалось ей незнакомым. Женщина в красном, с пустыми глазами и с улыбкой, которая ничего не выражала. Женщина, которая видела слишком много. Женщина, которая больше никогда не позволит себе плакать из-за мужчины. Вечером она спустилась в столовую, и гость из Милана — толстый, лысый, с масляными глазками — смотрел на неё так, будто она была десертом, который ему только что подали. Джей представил её как свою невесту, и Анна улыбнулась своей пустой улыбкой, кивнула, подняла бокал. Она сидела рядом с ним, чувствовала его руку на своём бедре под столом, и не чувствовала ничего. Ни жара. Ни холода. Ничего. Когда гость ушёл, Джей проводил её до спальни и поцеловал в губы — долго, глубоко, с той самой страстью, от которой у неё раньше подкашивались колени. — Ты была великолепна, — сказал он. — Я горжусь тобой. Анна улыбнулась и ответила: «Я рада, что тебе понравилось». Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и прошептала в пустоту: «Теперь я знаю, кто ты. И я знаю, что делать». Она планировала. И на этот раз она не побежит в аэропорт. Она вошла в его спальню без стука — впервые за всё время, нарушая все неписаные правила, которые он установил. Джей стоял у окна, спиной к ней, и в свете утреннего солнца его силуэт казался высеченным из чёрного мрамора — прекрасным, холодным, недосягаемым. — Я всё видела, — сказала Анна, и её голос был ровным, как лезвие ножа. Ни следа слёз, ни дрожи, ни той уязвимости, которую он так любил в ней раньше. Джей медленно повернулся. Его лицо ничего не выражало — ни удивления, ни вины, ни даже любопытства. — Что именно ты видела? — спросил он, и в его голосе не было напряжения — только спокойная, почти скучающая вежливость. — Двух девушек. В масках. В париках. Они были с тобой в спальне. Вчера ночью. Я стояла в коридоре и смотрела, как ты кончаешь. Анна произнесла эти слова с ледяной чёткостью, и каждое из них падало между ними, как капля расплавленного свинца. Джей не отвел взгляда. Он смотрел на неё долго, изучающе, как смотрят на картину, в которой пытаются найти скрытый смысл. — Я помню, что обещал не трогать тебя до свадьбы, — сказал он наконец, и его голос был таким же спокойным, как если бы он обсуждал погоду. — Я сдержал слово. Я не прикасался к тебе. — Ты прикасался к другим, — сказала Анна, и в её голосе впервые прозвучала трещина — не боли, гнева. — Сделал их похожими на меня. Ты, черт возьми, трахал из в рот, пока я лежала одна в своей постели и думала, что ты меня любишь. Джей сделал шаг к ней, и Анна не отступила — стояла, вцепившись пальцами в подол своего платья, глядя ему прямо в глаза. — Я забочусь о тебе, Анна, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, пугающая нежность. — Я не трогаю тебя, потому что уважаю наши правила. Я дал слово, и я его держу. — А другие девушки? — спросила она, и её голос сорвался на шёпот. — Они — не ты, — ответил Джей, и его рука поднялась, коснулась её щеки — холодной, бледной. — Они — просто способ снять напряжение. Механическая необходимость. Как душ. Как еда. Анна отшатнулась от его прикосновения, и её глаза вспыхнули. — Ты сделал их похожими на меня. Ты закрывал глаза и представлял, что это я. — Да, — сказал Джей без тени смущения. — Потому что я хочу тебя. Только тебя. Но я не могу тебя иметь — пока не настанет время. А моё тело требует разрядки. Это ничего не значит. — Ничего не значит? — переспросила Анна, и её голос задрожал от ярости, которую она сдерживала слишком долго. — Ты трахал чужих женщин в моём образе и говоришь, что это ничего не значит? Джей вздохнул, провёл рукой по волосам — жест усталости, который она видела у него только раз, после трёхнедельной разлуки. — Ты не понимаешь, — сказал он, и в его голосе прозвучало сожаление. — Я делаю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Я делаю это, чтобы не причинять её. — Объясни, — потребовала Анна, скрестив руки на груди. — Если я не буду снимать напряжение, — сказал Джей, глядя ей в глаза, — я сорвусь. Я приду к тебе ночью, разорву на тебе платье и возьму силой. Я нарушу своё слово. А я не хочу его нарушать. Я хочу, чтобы наша первая ночь была особенной. Чтобы ты сама меня хотела. Анна смотрела на него, и её ненависть смешивалась с чем-то другим — с пониманием, которое она не хотела принимать. — Ты чудовище, — прошептала она. — Возможно, — согласился Джей. — Но чудовище в следующий раз посадит тебя рядом и заставит смотреть этот спектакль с первого ряда. Он шагнул к ней снова, и на этот раз Анна не отступила. — Я не прошу тебя прощать меня, — сказал он, и его пальцы снова коснулись её лица — на этот раз она позволила. — Я прошу тебя понять: всё, что я делаю, я делаю ради нас. — А если я не хочу этого «нас»? — спросила Анна, и её голос был тихим, почти неслышным. — Тогда ты уйдёшь, — сказал Джей, и в его глазах блеснула боль — настоящая, не наигранная. — Я обещал тебе свободу. Я сдержу слово. Но прежде чем уйти, ответь себе честно: ты правда хочешь уйти? Или ты хочешь, чтобы я умолял тебя остаться? Анна молчала долгую минуту, глядя в его серо-голубые глаза, в которых отражалась её собственная душа — разбитая, запутанная, голодная. — Я хочу, чтобы ты страдал, — сказала она наконец. — Так же, как страдала я, глядя на них. Джей кивнул, и его рука опустилась. — Я страдаю, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. Когда ты рядом и я не могу сделать всего, что хочу с тобой, только потому что сам обещал. Анна отвернулась, потому что не могла больше видеть его лицо — такое прекрасное, такое лживое, такое родное. — Уйди, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Просто уйди. Джей рывком вышел из комнаты. Дверь закрылась, и Анна осталась одна в его спальне, пахнущей его телом, его парфюмом. Она опустилась на пол, обхватила колени руками и зарыдала — впервые за всё время, громко, навзрыд, как ребёнок, у которого отняли самую дорогую игрушку. Потому что он был прав. Она ненавидела его. Она хотела, чтобы он страдал. Но она любила его. И эта любовь была хуже любой клетки. Хуже псарни. Хуже побега, который провалился. Он вернулся через 5 минут. Дверь открылась без стука, и Джей вошёл — в той же белой рубашке, но без пиджака, с закатанными рукавами, открывающими смуглые предплечья с перекатывающимися мышцами. В его руке был небольшой кожаный саквояж — чёрный, блестящий, с медными застёжками. Анна не видела его раньше. Она подняла глаза, и её сердце пропустило удар — не от страха, от того, что было в его взгляде. Не холод. Не гнев. Что-то другое, тёмное, первобытное, от чего у неё пересохло в горле. — Вставай, — сказал он, и голос его был низким, почти незнакомым. Анна не пошевелилась. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах горел вызов — тот самый, который он сам в ней воспитал. — Ты не имеешь права, — прошептала она. — Я имею право на всё, — ответил Джей, бросая саквояж на кровать. — Ты сама дала мне это право, раз хочешь чтобы я с тобой поступал, как со всеми. Он подошёл к ней, наклонился, и его руки — сильные, горячие — обхватили её за талию, поднимая с пола, как пушинку. Анна вскрикнула, вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но он был неподвижен, как скала, как стена, как её судьба. — Отпусти меня! — закричала она, извиваясь в его руках, и её кулаки заколотили по его груди, по плечам, по лицу — куда попало, бездумно, отчаянно. Джей не реагировал. Он нёс её через комнату, и его лицо ничего не выражало — только глаза горели тем самым огнём, от которого у неё подкашивались колени даже сейчас, когда она ненавидела его больше всего на свете. Он опрокинул её на кровать — грубо, небрежно. Анна упала на шёлковые простыни, и пружины кровати жалобно скрипнули под её весом. Она попыталась вскочить, но Джей уже нависал над ней, тяжелый, горячий, неумолимый. — Не двигайся, — сказал он, и это было не приказом — предупреждением. Анна замерла на секунду, но потом ярость — та самая, чёрная, копившаяся неделями — выплеснулась наружу. Она рванулась, ударила его ногой в живот, и он охнул, но не отпустил — схватил её за запястье, вывернул руку, прижимая к кровати. — Ты пожалеешь, — прошипела Анна, глядя ему в глаза. — Уже жалею, — ответил Джей, и в его голосе прозвучало что-то странное — боль, смешанная с желанием. — Но это не остановит меня. Второй рукой он открыл саквояж, и Анна услышала звон металла — холодный, зловещий, обещающий. Наручники. Стальные, с бархатной обивкой изнутри, чтобы не резали кожу. Он защёлкнул один браслет на её левом запястье, второй — на спинке кровати, металлической, кованой, в которую можно было вцепиться, но не сломать. Анна дёрнулась — раз, другой, третий. Металл звякнул, но не поддался. Она была прикована. Одной рукой. К кровати. К нему. К этой ночи, которая начиналась как кошмар и как сон одновременно. Джей отстранился, и Анна увидела, что в его руке — хлыст. Тонкий, чёрный, с расщеплённым концом, похожим на змеиный язык. Она не знала, откуда он взялся — из саквояжа, из-под подушки, из преисподней, которая разверзлась у неё под ногами. — Ты не посмеешь, — прошептала Анна, и её голос дрожал — но не от страха. От предвкушения, которого она боялась признать даже себе. — Я не посмею, — сказал Джей, поглаживая хлыстом её ногу через ткань платья. — Я сделаю. Потому что ты это заслужила. За побег. За ложь. За то, что заставила меня бояться, что ты уйдёшь навсегда. Анна смотрела на него, и её тело била дрожь — крупная, неконтролируемая, как в лихорадке. Она хотела, чтобы он остановился. Она хотела, чтобы он продолжал. Она хотела, чтобы он исчез. Она хотела, чтобы он остался навсегда. — Сними платье, — сказал он, и его голос был таким же твёрдым, как сталь наручников. — Или я сделаю это сам. Анна не пошевелилась. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах горел тот самый вызов, который он так любил ломать. Джей усмехнулся — той самой асимметричной улыбкой — и наклонился. Его пальцы схватили край платья у её горла и рванули вниз. Шелк треснул, как парус на ветру, и ткань разошлась до самого подола, открывая её тело — грудь, живот, бёдра, всё, что она пыталась спрятать под тонкой материей. Анна ахнула и попыталась прикрыться свободной рукой, но Джей перехватил её запястье и прижал к кровати. — Не прячься, — сказал он. — Ты слишком красива, чтобы прятаться. Он поднял хлыст, и Анна зажмурилась, ожидая удара. Но первый удар пришёлся на простыню рядом с её бедром — громкий, резкий хлопок, от которого она вздрогнула и открыла глаза. Джей смотрел на неё, и в его взгляде не было жестокости — была проверка. Он ждал. Она кивнула — едва заметно, почти непроизвольно, но он увидел. И улыбнулся. Второй удар пришёлся на её бедро. Хлыст обжёг кожу, оставляя красную полосу, и Анна вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Боль была острой, но короткой, и сразу после неё пришло странное, тягучее тепло, разливающееся по телу, как растопленный мёд. Джей ждал, не двигаясь, и она снова кивнула — на этот раз увереннее. Третий удар — по животу. Четвёртый — по груди. Пятый — по внутренней стороне бедра, там, где кожа была тоньше и чувствительнее. Анна стонала — не от боли, от того, что происходило у неё внутри. Каждый удар отзывался пульсацией между ног, влажностью, которая растекалась по простыне, предательской, сладкой, неизбежной. Она хотела, чтобы он остановился. Она хотела, чтобы он продолжал вечность. Джей бил её — не сильно, но чувствительно, оставляя красные полосы на её бледной коже, и с каждым ударом Анна чувствовала, как её тело сдаётся, как тает последний лёд сопротивления. — Считай, — приказал он, и его голос был хриплым, прерывистым — он хотел её так же сильно, как она хотела его. — Десять, — выдохнула Анна, когда очередной удар обжёг её ягодицу. — Одиннадцать, — на следующем ударе, который пришёлся на поясницу. Двенадцать — на плечо. Тринадцать — снова на бедро. Её голос становился всё громче, всё откровеннее, в нём больше не было боли — только желание, чистое, не знающее стыда. Джей остановился на двадцатом ударе. Анна лежала, тяжело дыша, с закрытыми глазами, и её тело горело — не от ран, от огня, который разгорался внутри. Она слышала, как он отбросил хлыст, как расстегнул ремень, как снял рубашку — ткань упала на пол с тихим шорохом. Потом его руки — горячие, сильные — коснулись её бёдер, раздвигая их, открывая то, что она больше не могла прятать. — Открой глаза, — сказал он, и она послушалась. Анна лежала на шёлковых простынях, прикованная одной рукой к кованой спинке кровати, и её тело всё ещё горело от ударов хлыста — красные полосы на бёдрах, на животе, на груди пульсировали, но боль уже превратилась в нечто иное, в сладкое, тягучее тепло, растекающееся по венам. Джей стоял на коленях между её раздвинутых ног, обнажённый, и она впервые видела его таким — не в полумраке спальни, не в свете свечей, а в ясном, беспощадном свете , которое пробивалось сквозь щели в шторах. Каждая линия его тела была высечена, как на античной статуе: широкие плечи, узкие бёдра, твёрдая грудь с татуировкой ворона, который, казалось, дышал в такт его тяжёлому дыханию. Его член — огромный, с набухшей головкой и вздувшимися венами — пульсировал в такт его сердцу, и Анна смотрела на него не с ужасом, а с голодом, который она больше не могла скрывать. Джей медленно провёл кончиками пальцев по её бедру, обводя красные полосы, и его прикосновение было нежным, почти благоговейным, в то время как его глаза горели холодным огнём. — Ты хочешь этого, — сказал он, и это был не вопрос. — Да, — выдохнула Анна, и её голос сорвался на стон, потому что его пальцы скользнули выше, к самому сокровенному месту, которое уже было влажным, горячим, готовым. Он наклонился, и его язык коснулся её клитора — сначала легонько, пробуя на вкус, а потом сильнее, настойчивее, заставляя её выгибаться навстречу. Анна застонала, вцепившись свободной рукой в его волосы, и её пальцы запутались в тёмных прядях, притягивая его ближе, требуя большего. Джей сосал её клитор — медленно, глубоко, втягивая в рот и отпуская, играя с ним, как кошка с мышью, и каждый его движение отзывался в ней вспышкой белого света. Его язык двигался кругами, то ускоряясь, то замедляясь, доводя её до исступления, и она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как тело превращается в тугую струну, как мир сужается до одного единственного ощущения. Он добавил палец — один, потом два, — и они вошли в неё легко, потому что она была мокрой, скользкой, жаждущей. Его пальцы двигались внутри неё в такт движениям языка, и Анна почувствовала, как её накрывает первая волна оргазма — не взрыв, а долгое, тягучее наслаждение, которое разливалось по телу, как растопленный мёд, заставляя её бедра дрожать, а пальцы впиваться в его плечи. — Я хочу тебя внутри, — прошептала она, когда первая волна отступила, оставив после себя пульсирующую пустоту, которая требовала заполнения. Джей поднял голову, и его губы блестели от её влаги, а глаза были чёрными от желания. — Ты уверена? — спросил он, и в его голосе прозвучала последняя попытка сохранить контроль. — Более чем, — ответила Анна, и она потянула его за волосы, притягивая к себе, впиваясь в его губы поцелуем, в котором были и ненависть, и любовь, и всё, что между ними. Джей навис над ней, опираясь на локти, и его член коснулся её входа — горячий, твёрдый, пульсирующий. Он не торопился. Он дразнил её, водил головкой по влажным складкам, нажимал на клитор, заставлял её стонать и выгибаться, но не входил. — Проси, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, почти звериным. — Пожалуйста, прошу, прошу — прошептала Анна, и это слово вырвалось из неё, как молитва, как проклятие, как единственное, что имело значение. — Пожалуйста, Джей, я больше не могу ждать. Он вошёл — одним долгим, глубоким движением, и Анна вскрикнула, потому что он заполнил её целиком, до самого основания, растягивая, наполняя, уничтожая и создавая заново. Она почувствовала каждый миллиметр его члена — твёрдого, горячего, с вздувшимися венами, которые терлись о её стенки, заставляя её внутренности сжиматься вокруг него. Джей замер на секунду, давая ей привыкнуть к его размеру, и его лоб коснулся её лба, а дыхание смешалось с её дыханием. — Ты чувствуешь, как ты сжимаешь меня? — прошептал он, и в его голосе было изумление, как будто он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. — Ты создана для меня. Каждый дюйм. Каждая клетка. Он начал двигаться — медленно, глубоко, выходя почти полностью и снова входя, так что она чувствовала каждое движение, каждый толчок, каждую пульсацию. Анна обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, заставляя глубже, и её свободная рука блуждала по его спине, по его ягодицам, по его бёдрам, впиваясь ногтями в кожу, оставляя следы. Джей ускорился, и его толчки стали жёстче, ритмичнее, и кровать заскрипела под их весом, и наручник звякнул о спинку, и воздух наполнился звуками — их стонами, их дыханием, их именами, которые они шептали друг другу, как заклинания. Он изменил угол, и Анна вскрикнула, потому что он попал в ту самую точку, от которой всё внутри взрывалось, и её тело выгнулось дугой, и она почувствовала, как приближается второй оргазм — более сильный, более глубокий, чем первый. — Кончай для меня, — приказал Джей, и его голос был хриплым от напряжения, а его член пульсировал внутри неё. — Кончай, я хочу чувствовать, как ты сжимаешь меня. Анна закрыла глаза, и мир исчез. Остался только он — его руки, его голос, его запах. Она кончила — с его именем на губах, и её тело сжалось вокруг него, как кулак, сжимающий самое дорогое. Оргазм накрыл её волной за волной, и она тонула в нём, задыхалась, умирала и воскресала снова. Джей кончил следом — с рыком, с последним, самым глубоким толчком, и она почувствовала, как он заливает её изнутри, горячее, густое, обильное. Он опустился на неё, тяжело дыша, и его сердце колотилось в унисон с её сердцем, как единый ритм, как судьба, как приговор. Они лежали так долго — минуты, часы, вечность, — и Анна чувствовала, как влага стекает по её бедру, как её тело пульсирует в остаточных судорогах удовольствия. Джей приподнялся на локтях и посмотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на её припухшие губы, на её глаза, в которых не было больше ненависти, только любовь, тёмная, больная, прекрасная. — Ты моя, — сказал он, и это не было вопросом. Джей отстегнул наручники, поцеловал красные полосы на её запястье и притянул её к себе, укрывая одеялом, которое пахло ими обоими — потом, любовью, запретным плодом, который они наконец-то сорвали. Анна уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как его пальцы перебирают её волосы. Утро пришло серым и влажным, как предчувствие беды. Анна проснулась оттого, что её тело — всё ещё ноющее, помнящее каждое прикосновение, каждый удар хлыста, каждое движение его бёдер — потянулось к пустой половине кровати. Простыни были холодными, смятыми, но его запах — можжевельник, табак, пот — всё ещё витал в подушках, смешиваясь с её собственным. Она провела рукой по месту, где он лежал, и не нашла ничего, кроме вмятин на шёлке и маленького тёмного пятнышка — засохшей крови? Или вина? Анна не знала. Она знала только, что его нет. И что она снова одна. Горничная вошла без стука, как всегда, с подносом завтрака, который Анна не заказывала. Женщина с безликим лицом и опущенными глазами поставила поднос на столик у окна и произнесла механическим голосом: — Мистер Элорди уехал по делам рано утром. Он просил передать, что охрана отвезёт Вас к нему, как только Вы будете готовы. Анна села на кровати, прижимая простыню к груди, и почувствовала, как внутри закипает то самое — чёрное, липкое, что она пыталась задавить любовью. Он уехал. Снова. Не попрощался. Не оставил записки. Просто исчез, как будто ночь, которую они провели вместе — его хлыст, её стоны, он  внутри неё — ничего не значила. Как будто она была очередной девушкой в маске, которую можно использовать и забыть. Она встала, приняла душ, смывая с себя его запах, его прикосновения, его ложь. Вода была горячей, почти обжигающей, и она стояла под ней, глядя на красные полосы на своей коже — следы от хлыста, которые уже начинали бледнеть, превращаясь в синеватые прожилки. Она провела пальцем по одной из них, и боль отозвалась не в теле, а в сердце. «Ты дура, — сказала она себе. — Ты поверила ему. Ты поверила, что ты особенная. А ты просто ещё одна игрушка, которую он может бросить, когда наиграется». Анна оделась в первое, что попалось под руку, — чёрные джинсы, черная футболка, ничего из того, что он выбирал для неё. Она не хотела быть его куклой сегодня. Она хотела быть собой.