Коллекционер. Незнакомка, которую я знал.

Охрана ждала у входа — два молчаливых мужчины в чёрных костюмах, с лицами, лишёнными всякого выражения. Они не смотрели на неё, не говорили с ней, просто открыли дверь чёрного Range Rover и жестом пригласили сесть. Анна подчинилась, как учили, — без вопросов, без сопротивления, потому что поняла: её бунт ничего не меняет. Она всё равно едет туда, куда он хочет. Всё равно делает то, что он приказывает. Всё равно принадлежит ему. Они везли её через город — мимо пальм, мимо белых домов, мимо моря, которое сегодня было серым, как свинец, как её настроение. Анна смотрела в окно и не видела ничего. Она думала о Лили, о том, как давно не слышала её голоса, о том, что, наверное, её дочь уже перестала ждать. Она думала о Джейе, о том, как он вошёл в неё вчера — грубо, нежно, собственнически, — и о том, как он ушёл утром, даже не поцеловав её в лоб. «Он просто использует меня, — подумала она. — Я для него — вещь. Красивая, удобная, послушная. А когда я перестану быть удобной, он выбросит меня, надеюсь, что живую ». Они приехали в здание в центре — высокое, белое, с колоннами и огромными окнами, за которыми угадывались дорогие офисы и бутики. Охрана проводила её до двери на втором этаже, где на медной табличке было выгравировано: «Элорди Груп». Анна вошла внутрь, и её встретил запах дорогого дерева, кожи и мужского парфюма — того самого, которым пах Джей, когда только начинал свой день. Секретарша — молодая, красивая, с идеальной укладкой — проводила её в кабинет, и Анна увидела его. Он сидел за огромным столом из тёмного дерева, в чёрном костюме, с безупречным галстуком, с лицом, которое ничего не выражало. Холод. Пустота. Лёд. Он даже не поднялся, когда она вошла. Только поднял глаза, и в его серо-голубых взгляде не было ни тепла, ни вины, ни даже памяти о том, что было между ними прошлой ночью. — Здравствуй, Анна, — сказал он, и его голос был ровным, как у незнакомца. — Садись. Разговор будет коротким. Она села напротив, чувствуя, как между ними вырастает стена — невидимая, но твёрдая, как сталь. — Ты не попрощался , — сказала она, и в её голосе не было упрёка — только констатация факта. — Был срочный звонок, — ответил Джей, перебирая бумаги на столе. — Партнёры из Азии. Я не мог ждать. — Ты мог попрощаться, — сказала Анна, и её пальцы сжались в кулаки под столом. — Ты спала, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на раздражение. — Я не хотел тебя будить. Анна смотрела на него, и её сердце разрывалось на части. Этот мужчина, который вчера бил её хлыстом, а потом шептал «я люблю тебя», сегодня смотрел на неё так, будто она была сотрудницей, пришедшей на собеседование. Холод. Равнодушие. Стена. Он говорил о делах — о встрече, которая затянулась, о документах, которые нужно подписать, о том, что вернётся на виллу только к вечеру. Анна кивала, не слыша слов, потому что слова не имели значения. Имело значение только его лицо — прекрасное, холодное, чужое. Когда он замолчал, в комнате повисла тишина — такая плотная, что можно было резать ножом. Анна встала, собираясь уйти, но Джей поднял руку, останавливая её. — Я хочу кое-что тебе показать, — сказал он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала странная, почти виноватая нотка. Он вышел из-за стола, подошёл к двери и открыл её, пропуская Анну вперёд. Она прошла за ним по коридору, мимо других кабинетов, мимо секретарш, которые провожали их любопытными взглядами, спустили на первый этаж и долго шли по коридору в соседнее здание , а потом остановилась у двери с табличкой: «Agent Provocateur». Анна замерла, и её сердце пропустило удар. Она знала этот бренд — дорогое бельё, кружево, шёлк, кожа, вещи, которые не скрывают, а подчёркивают. Вещи, которые надевают для него. Джей открыл дверь и жестом пригласил её войти. Внутри был небольшой, но роскошный бутик — стены из тёмного бархата, приглушённый свет, манекены в белье, которое было похоже на пытки и на ласки одновременно. — Выбирай, — шепнул Джей, останавливаясь у порога. — Что хочешь. Всё, что понравится. Анна повернулась к нему, и в её глазах горел гнев. — Ты снова хочешь купить меня? — спросила она, и её голос дрожал от ярости. — Снова? — Я просто хочу, чтобы ты чувствовала себя красивой, — ответил Джей, и его лицо ничего не выражало. — Для себя. Для меня. Неважно. Анна смотрела на него долгую минуту, и в её голове крутились тысячи мыслей, но ни одна не находила выхода. Она хотела кричать, бить его, разбить витрины, выбежать на улицу и никогда не возвращаться. Но вместо этого она шагнула в бутик, провела пальцами по кружеву и почувствовала, как ткань холодит кожу. Она выбрала красное бельё — корсет, трусики, пояс для чулок. Такое же красное, как ее боль внутри. Такое же красное, как её любовь — яркая, болезненная, кровавая. Джей заплатил, не глядя на цену, и они вышли на улицу, где их ждала машина. Всю дорогу до виллы они молчали. Анна сжимала в руке пакет с бельём и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Или рождается заново. Она не знала. Она знала только, что эта игра — его игра — ещё не закончена. И что она не знает правил. Но она будет играть. Потому что у неё нет выбора. Или потому что она не хочет его искать. Машина бесшумно скользила по вечерним улицам Пальмы, и за окном проплывали огни — жёлтые, оранжевые, белые, — но Анна не видела их. Она смотрела на свой профиль в тёмном стекле и не узнавала себя. Женщина в чёрном свитере, сжимающая пакет от Agent Provocateur, с красными полосами на запястьях, которые всё ещё саднили, — это была она. И не она. Джей сидел рядом, за рулём, и его лицо в свете приборной панели было напряжённым, почти мрачным. Он молчал уже десять минут, с тех пор как они выехали из города, и это молчание давило на уши, как вата, как вода, как сама тишина. — Анна, — сказал он наконец, и его голос был низким, хриплым, неуверенным — таким, каким она слышала его только раз, после трёхнедельной разлуки. Она не повернулась. Продолжала смотреть в окно, чувствуя, как её пальцы сжимают пакет, как сердце колотится где-то в горле. — Я должен извиниться, — продолжил Джей, и его руки на руле напряглись, побелели костяшки. — За то, что уехал утром, не попрощавшись. За то, что вёл себя как чёртов робот на встрече. За то, что не сдержал клятву. Анна замерла, и её дыхание перехватило. Она не ожидала извинений. Не от него. Не от человека, который никогда не признавал своей неправоты. — Я обещал не трогать тебя до свадьбы, — сказал Джей, и его голос стал тише, почти шёпотом. — И я нарушил это обещание. Не важно, что ты сама хотела. Не важно, что ты меня просила. Я должен был быть сильнее. И я не смог. Он замолчал, и в машине снова повисла тишина — но теперь она была другой, не давящей, а наполненной чем-то, похожим на раскаяние. Анна медленно повернула голову и посмотрела на него. Его профиль — высокие скулы, чуть гордый нос, ямочка на подбородке — был прекрасен, но в нём не было той холодной, неприступной красоты, которая обычно пугала её. Была боль. Было что-то человеческое, чего она раньше не замечала. — Я прошу у тебя прощения, — сказал Джей, и его голос дрогнул. — И обещаю: больше такого не повторится. До конца нашего уговора. Пока не истечёт срок, который я сам установил. Я не прикоснусь к тебе. Даже если ты будешь умолять. Даже если я буду умирать от желания. Анна смотрела на него, и её сердце сжималось от странной, болезненной нежности. Она должна была ненавидеть его. Должна была радоваться его раскаянию. Должна была требовать, чтобы он отпустил её, чтобы он исчез из её жизни навсегда. Но вместо этого она протянула руку и коснулась его щеки — холодной, гладкой, с лёгкой щетиной. — Я…, — сказала она тихо. — Я слышу тебя. Джей поймал её руку, прижал к своим губам и поцеловал — долго, благоговейно, как целуют реликвию. — Спасибо, — прошептал он, и в этом слове было столько, что у неё перехватило дыхание. Они выехали на трассу, и огни города остались позади. Вокруг была только темнота, только редкие фары встречных машин, только тишина, которую нарушал ровный гул мотора. Джей вёл машину одной рукой, второй держал её за руку, и его пальцы переплелись с её пальцами, тёплые, живые, обещающие. Анна смотрела на их переплетённые руки и думала о том, как странно устроена жизнь: она его ненавидела, но просто не могла без него. Они уже подъезжали к вилле, когда Джей свернул на обочину и заглушил двигатель. Вокруг не было ни души — только пальмы, только тени, только луна, которая пряталась за облаками, не желая быть свидетельницей того, что должно было произойти. — Я хочу кое-что попросить, — сказал Джей, поворачиваясь к ней, и в его глазах горел тот самый огонь — холодный, голодный, но теперь в нём не было приказа. Была просьба. Анна молчала, ожидая. Она уже знала, что он скажет. Чувствовала это кожей, нутром, каждой клеткой своего предательского тела. — Переоденься, — сказал Джей, кивая на пакет с бельём от Agent Provocateur, который лежал у неё на коленях. — Здесь. В машине. Анна не удивилась. Не испугалась. Не возмутилась. Она просто кивнула, потому что в глубине души — в самом тёмном, самом запретном её уголке — она ждала этого. Ждала с того самого момента, как он открыл дверь бутика. Она вышла из машины, не спрашивая зачем, и холодный вечерний воздух коснулся её щёк, заставляя кожу покрыться мурашками. Дверь осталась открытой — он смотрел. Она знала, что он смотрит, и это знание обжигало её сильнее, чем  вчерашний любой хлыст. Анна медленно сняла свитер — через голову, не торопясь, позволяя ему видеть каждый дюйм открывающейся кожи. Сначала ключицы, потом плечи, потом грудь, упакованную в простой чёрный бюстгальтер, который она купила сама, давным-давно, в другой жизни. Она сняла джинсы — расстегнула пуговицу, потянула молнию, спустила ткань по бёдрам, по коленям, до самых ступней. Осталась в одном белье — чёрном, хлопковом, таком несоответствующем моменту, такому несоответствующем ему. Она открыла пакет и достала красное бельё — корсет, трусики, пояс для чулок. Шёлк, кружево, кожа — всё, что он выбрал для неё. Всё, что должно было сделать её его. Она надела пояс — туго затянула ремешки на бёдрах, чувствуя, как кожа сжимает плоть, оставляя красные полосы поверх старых. Потом трусики — маленький треугольник кружева, почти прозрачный, не скрывающий, а подчёркивающий. Потом корсет — самый сложный, с крючками и шнуровкой, которую она затянула сама, насколько хватило пальцев. Он сдавил грудь, поднял её, сделал более круглой, более тяжёлой, более доступной. Чулки — чёрные, с силиконовыми полосками, которые держались на бёдрах, — завершили образ. Анна стояла у открытой двери, освещённая тусклым светом салона, и чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, горячий. Она не смотрела на него. Она смотрела в темноту, на пальмы, на луну, которая наконец выглянула из-за облаков, и думала: «Что же ты со мной делаешь?» — Садись обратно ко мне, — сказал Джей, и его голос был низким, хриплым, почти незнакомым. Анна послушалась. Села на пассажирское сиденье, и кожа кресел скользнула по её голым бёдрам, и холодный воздух кондиционера коснулся её груди, приподнятой корсетом. Она чувствовала себя выставленной напоказ — но не униженной. Желанной. Красивой. Его. — А теперь, — сказал Джей, и его глаза блеснули в темноте, — я хочу, чтобы ты удовлетворяла себя. При мне. А я буду смотреть. Анна замерла, и её сердце пропустило удар, потом забилось так часто, что заныло в груди. Она знала, что это будет. Знала с того момента, как он попросил её переодеться. Знала, но не была готова. Не до конца. — Я хочу видеть тебя. Хочу знать, как ты делаешь это, когда меня нет рядом. Хочу научиться доставлять тебе удовольствие так, как ты доставляешь его себе. Это не унижение. Это близость. Анна смотрела на него долгую минуту, и в её голове крутились тысячи мыслей, но ни одна не находила выхода. Она могла отказаться. Могла выйти из машины. Он бы отпустил ее. Могла убежать, проклиная его, себя, весь мир. Но она не сделала этого. Вместо этого она откинулась на сиденье, закрыла глаза и опустила руку вниз, к трусикам, которые были уже влажными. Её пальцы скользнули под кружево, коснулись клитора — твёрдого, пульсирующего, готового, — и она ахнула от собственного прикосновения. Это было не так, как его язык. Не так, как его пальцы. Но это было её. Анна двигала пальцами медленно, круговыми движениями, и её дыхание становилось всё глубже, всё прерывистее. Она слышала, как дышит Джей — тяжело, неровно, — и это знание, что он смотрит, что он хочет, что он страдает, делало её смелее. Она ускорилась, ввела палец внутрь, потом два, и её стоны заполнили машину — тихие, сладкие, откровенные. — Открой глаза, — приказал Джей, и она послушалась. Он сидел, вцепившись в руль, и его лицо было искажено желанием — не тем холодным, голодным, которое она привыкла видеть, а настоящим, человеческим, почти отчаянным. Его член был твёрдым, она видела, под тканью брюк, как его пальцы сжимают кожу руля, чтобы не прикоснуться к ней. — Ты прекрасна, — прошептал он, и это было не комплиментом — констатацией факта, как приговор. Анна смотрела в его глаза — и её тело выгибалось в кресле, и пальцы сжимались, и мир исчезал, оставляя только их двоих. Спасибо, — сказал он, и это слово вырвалось из него, как стон, как молитва, как проклятие. — За что? — прошептала Анна, чувствуя, как её пальцы всё ещё дрожат на бедре. — За то, что ты здесь, — ответил Джей. — За то, что ты позволила мне увидеть тебя. Настоящую. Анна протянула руку к нему, он перехватил её ладонь, прижал к своим губам и поцеловал. — Поехали домой, — сказал он, и в его голосе не было ни приказа, ни просьбы — было тихое, усталое знание того, что дом — это там, где она. Машина медленно катилась по извилистой дороге к вилле, и тишина в салоне была такой густой, что Анна слышала, как бьётся её сердце — глухо, тревожно, как предчувствие беды. Джей молчал, но его пальцы, лежащие на руле, были напряжены, побелевшие костяшки выдавали внутреннее напряжение, которое он тщетно пытался скрыть. Анна смотрела в окно на проплывающие пальмы, которые казались ей чёрными стражами, провожающими её в новую клетку. Она всё ещё чувствовала влажность между ног, всё ещё слышала его прерывистое дыхание, когда она удовлетворяла себя при нём. Но сейчас, в этой тишине, всё это казалось ей не любовью, а ещё одним витком игры, в которой она была пешкой. — Свадьба через две недели, — сказал Джей, не глядя на неё, и его голос был ровным, спокойным, как будто он обсуждал погоду или деловую встречу. Анна замерла, и её сердце, которое только начало успокаиваться, снова забилось в бешеном ритме. Она повернулась к нему, но его профиль — высокие скулы, чуть гордый нос, ямочка на подбородке — ничего не выражал. Только холод.  — Что? — переспросила она, хотя слышала каждое слово.  — Свадьба, — повторил Джей, и его пальцы сжали руль так сильно, что кожа скрипнула. — Через две недели. В воскресенье. Я уже всё организовал: церковь в Дувре, у белых скал, приглашения, цветы, музыку. Осталось только решить, кого ты хочешь позвать со своей стороны. Анна смотрела на него, и мир вокруг неё рушился — не шумно, не с грохотом, а тихо, как песочные часы, в которых последние песчинки падают вниз, отсчитывая последние мгновения её свободы.  — Я не хочу свадьбы, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым, как сталь, как лезвие, как приговор. Джей повернул голову и посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было удивления, только та самая холодная, давящая уверенность, от которой у неё подкашивались колени.  — Мы уже всё обсудили, — сказал он, и в его голосе прозвучало терпение взрослого, который объясняет ребёнку очевидные вещи. — Ты станешь моей женой. Это решено. — Это ты решил, — сказала Анна, и её голос дрогнул, но не от страха — от ярости, которая копилась в ней с того самого дня, как он лишил её сознания в машине. — Ты решил, что я буду твоей. Ты решил, что мы поженимся. Ты решил, что я буду жить с тобой, спать с тобой, рожать тебе детей. А меня ты не спросил. Ни разу. Джей замолчал, и в машине повисла тишина — такая плотная, что можно было резать ножом, такая тяжёлая, что давила на плечи, на грудь, на сердце. — Ты, черт возьми, похитил меня, — сказала Анна, и слёзы — не те, светлые и очищающие, а горькие, чёрные, выжженные — навернулись на её глаза. — Ты лишил меня сознания и привёз в свой дом. Ты держал меня взаперти, как зверя в клетке. Ты наряжал меня в прозрачные тряпки, заставлял улыбаться своим гостям, терпеть твои приказы. А теперь ты говоришь о свадьбе, как будто это самое нормальное в мире. Джей смотрел на дорогу, и его лицо было непроницаемым, как маска, как стена, как надгробная плита.  — Я не хочу свадьбы, — повторила Анна, и её голос сорвался на крик. — Я не хочу быть твоей женой. Я не хочу быть твоей пленницей. Я хочу домой. Я хочу к дочери. Я хочу, чтобы ты отпустил меня. Она замолчала, тяжело дыша, и её кулаки сжимали пакет с бельём так сильно, что побелели костяшки. Джей медленно свернул на обочину, заглушил двигатель и повернулся к ней.  — Ты правда думаешь, что я держу тебя силой? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на уязвимость. — А разве нет? — ответила Анна, глядя ему прямо в глаза. — Охрана у ворот. Камеры. Прислуга, которая доносит тебе о каждом моём шаге. Ты сам сказал, что если я сбегу, ты найдёшь меня. Что это, если не сила? Джей провёл рукой по лицу, и этот жест — почти сломленный — заставил её сердце сжаться от странной, болезненной нежности.  — Охрана — для твоей безопасности, — сказал он. — Камеры — чтобы я мог спать спокойно, зная, что с тобой всё в порядке. Прислуга — чтобы тебе не пришлось думать о быте. Я не держу тебя взаперти. Ты можешь уйти в любую минуту, но я тебя найду. Анна усмехнулась — горько, с вызовом, с ненавистью, которую она не могла больше скрывать. — И куда мне идти? У меня нет дома. У меня нет денег. У меня сейчас нет ничего, кроме тебя. И ты это знаешь. Поэтому ты и говоришь о свободе. Потому что знаешь — мне некуда идти. Джей молчал долгую минуту, и его лицо в полумраке казалось высеченным из камня — прекрасным, холодным, безжизненным. — Я люблю тебя, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который произносит слова, в которые сам не верит. — Я знаю, что начал неправильно. Я знаю, что похитил тебя, что лишил сознания, что держал в неволе. Но я сделал это, потому что не знал другого способа быть с тобой. Потому что если бы я попросил тебя остаться, ты бы ушла.  — Это неправда, — сказала Анна, и слёзы потекли по её щекам — горькие, солёные, долгожданные. — Ты не знаешь меня. Ты не знаешь, что я делала, чтобы сохранить свою семью. Ты не знаешь, как я боролась за Лили. Ты не знаешь ничего.  — Я знаю, что ты боишься, — сказал Джей, и его рука легла на её колено — осторожно, почти невесомо. — Боишься поверить, что кто-то может любить тебя по-настоящему. Боишься, что я брошу тебя, как бросил твой муж. Боишься, что ты недостойна счастья. Анна оттолкнула его руку, и её глаза вспыхнули гневом.  — Не смей говорить мне о моих страхах. Ты — мой самый большой страх. Ты и то, что ты делаешь со мной. Я тебя просто ненавижу, здоровые люди не похищают других людей. Джей убрал руку и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — как смотрят на картину, в которой пытаются найти скрытый смысл.  — Свадьба будет через две недели, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Ты можешь пригласить, кого захочешь. Можешь не приглашать никого. Можешь прийти в чём хочешь. Но ты будешь там. Потому что это единственный способ для нас обоих двигаться дальше. — А если я откажусь? — спросила Анна, и её голос был тихим, почти неслышным. — Если я не приду? Если я закричу в церкви, что меня похитили? Джей засмеялся — Ты не закричишь, — сказал он. — Потому что ты любишь меня. Так же сильно, как ненавидишь.  Анна смотрела на него, и в её груди смешивались ненависть и любовь, страх и надежда, отчаяние и странное, болезненное облегчение. Он был прав. У неё не было выхода. Не потому, что он держал её силой. А потому, что она не хотела уходить. Потому что где-то в глубине души, в самом тёмном её уголке, она хотела быть его женой. Хотела носить его кольцо. Хотела спать в его постели. Хотела родить ему детей. И эта правда была страшнее любого насилия, любой клетки, любой псарни. — Я не прощу тебя, — сказала она, отворачиваясь к окну. — Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. — Я не прошу прощения, — ответил Джей, заводя двигатель. — Я прошу тебя быть рядом. И ты будешь. Потому что ты уже здесь. Он выехал на дорогу, и они поехали дальше, в тишине, которая больше не была давящей — она была наполненной, как река, которая течёт между ними, смывая стены, одну за другой. Анна смотрела на проплывающие пальмы и думала о Лили. О своей дочери, которая, наверное, уже забыла, как пахнут мамины волосы. О том, что она никогда не увидит её, если останется. И о том, что она никогда не увидит её, если уйдёт. Потому что Джей сказал: «Я найду тебя». И она знала — он найдёт. Всегда находил. Всегда будет находить. Потому что он был её тенью, её проклятием, её любовью.