Повесть о расколотом небосводе.

Утро в Снежной не приходило светом; оно просачивалось в комнату как холодное молоко сквозь тонкую трещину в фарфоре. За высокими окнами ещё лежала ночная синь, густая, почти металлическая, и лишь по нижнему краю неба, там, где крыши, трубы и шпили резали горизонт чёрными зубьями, уже проступал бледный серебристый налёт. Внутри резиденции было тихо. Не пусто — пустота звучит иначе, с неприятным эхом, будто дом сам не знает, зачем ему стены, — а именно тихо: в камине догорали угли, где-то в глубине труб осторожно шла вода, за стенами старый камень принимал мороз и отвечал ему сухим, едва слышным потрескиванием. В этой тишине Ардашир проснулся раньше, чем успел понять, что проснулся. Сознание вернулось к нему не рывком, не испугом охотника, привыкшего вставать прежде собственной тени, а медленно, почти виновато, словно оно не хотело тревожить ту, что спала рядом. Мария лежала на боку, отвернувшись к окну. Простыня закрывала её до талии, выше оставляя только нижнюю тонкую сорочку, сбившуюся за ночь у плеча; свет ещё был слишком слаб, чтобы назвать ткань белой, и потому она казалась сероватой, почти лунной, как полотно, долго пролежавшее в запертом сундуке. Её волосы, обычно собранные строго, почти беспощадно к собственной красоте, теперь рассыпались свободно: мягкие, светлые, с пепельным отливом, они лежали по подушке и вдоль шеи так, будто кто-то наконец снял с них обязанность быть частью боевого облика. Вне крови, вне холодного блеска Ракуйо, вне той прямой, неумолимой осанки, с какой она встречала всё, что считала заслуженным наказанием, Леди Мария выглядела не слабее, а опасно живее. Не святой мученицей и не призраком из проклятой башни. Женщиной. Человеком. Той, кому сон возвращал не невинность — невинность им обоим была давно не к лицу, — но какую-то почти невозможную простоту присутствия. Он смотрел на неё долго и очень осторожно, будто взгляд сам мог оказаться слишком тяжёлым. На лице Марии в покое исчезала та суровая, сухая печать самопрезрения, которая так часто делала её красоту похожей на приговор, вынесенный ею самой. Лоб оставался высоким и чистым, скулы — тонкими, благородными, рот — почти строгим, но во сне в этой строгости проступало что-то иное: не мягкость даже, а усталое разрешение не держать оборону каждую секунду. Её тело, наполовину скрытое тканью и простынёй, не имело ничего от хрупкой беспомощности, которую праздный взгляд так охотно приписал бы аристократической бледности. Под тонкой сорочкой угадывалась длинная, выверенная сила: плечи узкие, но крепкие; руки сухие, натренированные, с тонкими линиями мышц; шея гибкая, как у человека, привыкшего двигаться быстро и точно; ключицы резкие, но не болезненные; вся фигура — не тяжёлая, не грубая, а собранная, как клинок, который много лет точили не для украшения. В этом была её правда: она могла сидеть в молчании как образ вины, могла выглядеть почти неземной в своей печали, но плоть её помнила ремесло. В ней не было декора. Даже красота её была выстраданной дисциплиной. Ардашир лежал рядом, не касаясь её больше, чем уже позволяла ночь. Верх его тела был открыт холоду комнаты; простыня остановилась у бёдер, и утренний воздух лежал на коже прохладной, почти врачебной ладонью. После Ярнама он долго не верил телу как чему-то своему. Тело было инструментом, клеткой, доказательством ошибки, сосудом, через который слишком многое могло войти и слишком многое выйти. После вознесения это чувство стало ещё хуже: плоть больше не была границей, но именно потому он иногда с тоской искал в ней последние, смешные, почти жалкие человеческие признаки — усталость после долгого дня, боль в мышцах, след от чужих пальцев, тепло другого дыхания рядом. Мария была одним из таких признаков. Одним из последних. Он мог сколько угодно увиливать от этой мысли, облекать её в иронию, в сухое рассуждение, в удобные слова о доверии, долге и общей памяти; но правда лежала рядом с ним в постели, дышала медленно и неровно, и отрицать её было бы уже не тонкостью ума, а трусостью. Она стала якорем не потому, что спасала его, и не потому, что он в ней нуждался как больной нуждается в лекарстве. Такое объяснение было бы унизительным для них обоих. Мария не была его лекарством, он не был её искуплением. Они вообще слишком хорошо знали цену словам, которыми люди украшают взаимную зависимость. Их связь была грубее и честнее: каждый видел в другом не маску, не легенду и не красивую рану, а то, что остаётся после всего. После крови, после долга, после позора, после попыток сделать собственную вину достойной формы. Она видела в нём не только Великого и не только прежнего охотника, а ту тончайшую человеческую прослойку, которую он сам иногда уже не мог нащупать. И он видел в ней не только Леди Марию с Астральной башни, не только ученицу Германа, не только женщину, которая когда-то предпочла ненавидеть себя до конца, лишь бы не солгать о содеянном. Он видел человека, всё ещё способного спать рядом, если ночь не ломала её заново. И ночь сломала. Сначала он заметил это не по движению, а по тишине. Сон Марии изменился, будто в комнате кто-то незримый повернул ключ в замке. Дыхание её сбилось, стало слишком мелким, слишком осторожным, как дыхание человека, который не хочет выдать себя в тёмном коридоре. Пальцы на простыне дрогнули, сжались, разжались. Тонкая мышца под лопаткой напряжённо прошла волной, и вся она, ещё мгновение назад безмятежная в своей тяжёлой усталости, начала возвращаться туда, откуда Ардашир вытащил её только частично. Не в настоящий Кошмар — тот был разрушен, отнят, лишён прежней власти, — а в то, что осталось внутри неё: внутреннюю комнату без окон, где память не нуждалась в мире, чтобы быть настоящей. У охотников это случалось. Слишком долгое заключение в чужом ужасе не отпускало одним решением, даже если решение принимал Великий. Разум, привыкший просыпаться в крови, ещё долго считал покой ловушкой. Губы Марии едва шевельнулись. Не слово — тень слова, слишком тихая, чтобы его расслышать. Потом тело её выгнулось резко, как от удара, плечо ушло назад, ладонь сжала простыню до скрипа ткани. Лицо оставалось повёрнутым к окну, и в слабом предутреннем свете он увидел, как изменились её черты: рот стал тоньше, веки дрогнули, брови сошлись не в гневе, а в страшном усилии сопротивления. Она была где-то там, в глубине сна, где не имело значения, что под ней не каменный пол, не кровь, не сырость старого кошмара, а мягкая постель в снежнянской резиденции; память всё равно положила ей под спину тот камень, под язык — тот металлический вкус, в руки — то оружие, которое она уже не держала. Ардашир поднялся без звука. Он сел за её спиной прежде, чем Мария успела проснуться полностью, потому что знал: если ждать ясного сознания, будет поздно. В следующую секунду она рванулась вверх. Не просто села — вскочила всем телом, ещё слепая от сна, с такой скоростью, что простыня соскользнула с неё, а рука, не найдя Ракуйо, ударила по пустому месту рядом с кроватью. Это было движение охотника, не женщины, не возлюбленной, не освобождённой узницы: рефлекс, в котором не было выбора. Плечи её напряглись, сорочка соскользнула ниже на одно плечо, обнажив сухую линию ключицы и верх руки, где мышца стояла так резко, что в слабом свете казалась вырезанной из слоновой кости и тени. Она не видела комнаты. Не видела его. Глаза её были открыты, но взгляд проходил сквозь стену, сквозь окно, сквозь утро — туда, где кошмар снова требовал от неё прежнего места. Он не сказал её имени. Слова были бы грубостью. Слова потребовали бы от неё вернуться слишком быстро, признать случившееся, снова стать той, кто помнит, кто понимает, кто стыдится собственного испуга. Слова заставили бы её защищаться. Поэтому он просто обнял её сзади: крепко, без рывка, без попытки подчинить, но достаточно уверенно, чтобы её тело нашло границу. Его обнажённая грудь коснулась её спины, горячая после сна и холодная от воздуха; одна рука легла ей поперёк груди, удерживая не как пленницу, а как человека, который в следующую секунду может разбиться о собственную память. Другая обошла её ниже, к рёбрам, где дыхание билось неровно и зло. Она сопротивлялась не ему — всему. Её локоть дёрнулся, плечо попыталось вывернуться, пальцы с нечеловеческой точностью нашли его запястье. Сначала она просто сжала. Потом сильнее. Кость ответила низким, влажным хрустом. Боль прошла по руке Ардашира светлой, почти чистой полосой. Он не отдёрнулся. Даже дыхания не изменил, хотя в другой жизни, в человеческой, такой хватки хватило бы, чтобы согнуть его пополам. Мария была сильна. Не той показной силой, которую любят описывать в битвах, не грубой массой, не тяжестью кулака, а силой выученного тела, долгого ремесла, натянутых сухожилий, годами доведённого до совершенства импульса. Её кисть сжимала его так, будто хотела удержаться за единственную реальность, которая не распадалась. Хрустнуло ещё раз, тише; боль стала глуше, глубже, вошла в плечо, но он только прижал её ближе, позволяя этой боли быть ценой возвращения. Его сила поднялась не наружу, а внутрь. Не пламя, не свет, не демонстрация. Ничего, что мог бы увидеть чужой глаз. Великий в нём не расправил крылья и не заполнил комнату чудом; он сделал куда более трудное — стал малым, точным, почти нежным. Ардашир опустил подбородок к её волосам и, не касаясь сознания как насильник касается запертой двери, осторожно нашёл тот край сна, где её память уже превратилась в судорогу. Он не стирал его. Не имел права. Не вырывал из неё боль, потому что вырванная боль часто оставляет вместо себя пустоту страшнее самой раны. Он только утяжелил ей веки, замедлил бешеный ход крови, погасил в глубине мозга ложный сигнал тревоги, заставив тело снова поверить в комнату, постель, утро, его руки, тепло его груди за спиной. Не “забудь”. Не “тебе не страшно”. Ложь в таких делах отвратительна. Только: “сейчас — не там”. Мария ещё дрожала. Не мелко, не слабо, а крупными, редкими импульсами, будто внутри неё всё ещё бился пойманный зверь. Её дыхание рвалось, затем постепенно начало цепляться за его. Пальцы на его запястье не сразу разжались; наоборот, несколько мгновений она держала его до боли, до нового, почти комического страдания, если бы в этой комнате вообще было место комедии. Ардашир мог бы потом, когда она будет бодрствовать и достаточно спокойна, сказать что-нибудь сухое о том, что её рукопожатия опаснее большинства дуэлей в Снежной. Но не сейчас. Сейчас он молчал, пока её хватка из железной не стала человеческой, пока рука её не ослабла, пока плечи не опустились на его грудь, а голова, всё ещё тяжёлая от чужого кошмара, не откинулась чуть назад. Она не произнесла ни слова. Он тоже. Её глаза закрылись не сразу. Сначала взгляд стал менее слепым, словно она на мгновение увидела край комнаты и поняла, что комната реальна. Потом веки дрогнули, тень боли прошла по лицу, но вместе с ней — стыд, тот самый, быстрый и беспощадный, который он ненавидел в ней не меньше, чем её прежние приговоры себе. Он не дал этому стыду закрепиться. Не словами; словами тут нельзя было ничего исправить. Он только прижал её крепче, ровно настолько, чтобы тело услышало: не объясняйся. Не оправдывайся. Не возвращайся в вину, едва выбравшись из ужаса. Её дыхание стало глубже. Сопротивление ушло, как отступает ночная вода от камней, не сразу и не полностью, но достаточно, чтобы берег снова появился. Когда сон снова взял её, это уже был другой сон. Не безоблачный — таких даров у них не было, — но спокойнее. Лицо Марии смягчилось, хотя в уголках губ ещё оставалась слабая боль. Он осторожно уложил её обратно, поправил сорочку на плече, укрыл простынёй, как укрывают не больного и не ребёнка, а равного, которого сейчас нельзя тревожить даже заботой. Его запястье висело странно, под неправильным углом; кость уже начинала сходиться сама, медленно, мерзко, с тихим внутренним зудом. Он посмотрел на руку и едва заметно усмехнулся. Хорошее утро, подумал он. Дом признан, отряд оформлен, рука сломана женщиной, которая спит рядом и всё ещё считает себя слишком хрупкой, чтобы позволить кому-то на неё опереться. Превосходная, в сущности, административная стабильность. Он поднялся только когда убедился, что она больше не дрожит. Пол был холодным. Камень под ковром всё равно отдавал морозом, и это почему-то понравилось ему: реальность иногда лучше всего доказывает себя через неприятную конкретность. Он накинул на плечи халат, не застёгивая его, подошёл к окну и приоткрыл тяжёлую штору. Снежная просыпалась без нежности. По улице внизу уже прошла первая закрытая повозка, на мосту двое караульных сменили пост, из дальней трубы поднялась тонкая струя дыма. Где-то в доме, почти неслышно, Кукла, вероятно, уже проснулась или вовсе не спала; она умела существовать в утре так, будто оно было не временем суток, а обязанностью огня гореть правильно. Саймон, если верить его природе, должен был занять какую-нибудь неприлично удобную высоту и сделать вид, что просто проверяет крышу. Эйлин наверняка уже нашла три новых недостатка в планировке резиденции и четыре способа убить того, кто попытается войти через северную галерею. Дом начал жить. Не так, как живут обычные дома, но достаточно близко, чтобы это больше не казалось насмешкой. А дальше нужно было думать. Не о Марии — точнее, не только о ней. Утро не спрашивает, готов ли ты продолжать, оно просто вручает тебе следующий час. Пьеро признал их; Пульчинелла оформит так, что даже сама бумага будет бояться возразить; Панталоне даст деньги, снабжение, людей для внешнего контура и, без сомнения, попытается понять, во сколько именно обходится содержание маленького лунного двора в имперской столице. Всё это было полезно, но полезность никогда не равна безопасности. Фатуи приняли его не из любви, а из расчёта, и это Ардашира устраивало: любовь в политике пахнет хуже гнили. Но расчёт нужно питать результатом. Рано или поздно отряд должен будет выйти за пределы резиденции не как редкая коллекция спасённых теней, а как рабочая сила, на которую можно поставить задачу и получить ответ. Вопрос был в том, какую именно задачу выбрать первой. Слишком громкая миссия превратит их в легенду раньше, чем они успеют стать частью местной ткани. Слишком мелкая — будет оскорблением и для них, и для Пьеро, который не идиот и не поставил бы подпись под пустой прихотью. Значит, нужна работа тонкая: не парадная бойня, а внутренний разрез. Что-то, где обычные агенты увидят лишь беспорядок, а охотники распознают болезнь. Снежная полна механизмов, архивов, дисциплины и тайных коридоров; в таких местах гниль редко выглядит как чудовище. Она принимает форму приказа, задержанного отчёта, исчезнувшего инженера, тихого отдела, где слишком долго никто не задавал вопросов. Ардашир знал: если мир хочет казаться здоровым, нужно смотреть не на его лицо, а под повязку. И где-то впереди уже стоял Дотторе. Не как враг дня. Не как чудовище, на которого удобно списать всё зло. С ним будет хуже. Гораздо хуже. Потому что Дотторе придётся смотреть в глаза не как чужому безумцу, а как возможному собственному отражению, не прошедшему через последнюю дверь. Ардашир не имел права ненавидеть его просто. Он слишком хорошо понимал этот голод: вскрыть, понять, разобрать, переделать, доказать, что плоть, душа, бог и человек — всё это лишь материалы, если рука достаточно твёрда. От ненависти к такому человеку мало пользы. Ненависть слишком груба. Тут нужна точность, а точность требует подготовки. Он обернулся к кровати. Мария спала. Свет уже тронул её волосы, и теперь они казались не серебром и не пеплом, а чем-то более земным, более тёплым, хотя лицо всё ещё оставалось бледным от перенесённого сна. Его рука почти срослась; боль стала терпимой, знакомой, даже полезной. Она напоминала, что его ещё можно сломать хотя бы в малом. Что он ещё не окончательно ушёл туда, где тела становятся только оболочками для больших решений. И, возможно, именно поэтому он вдруг понял, каким должен быть первый шаг. Не Дотторе. Ещё рано. Сначала — дом. Потом — отряд. Потом — маленькая, точная работа, где каждый из них найдёт своё место в этом мире не через назначение, а через действие. Кукла должна закрепить очаг. Мария — тишину и клинок. Саймон — обзор и правду. Эйлин — границу, за которой охотник превращается в то, на что уже охотятся. А он сам… он сам должен перестать притворяться, что привёл их только ради их спасения. Нет. Он привёл их ещё и потому, что без них слишком легко стать Великим окончательно. Ардашир опустил штору не до конца, оставив узкую полосу утра на полу. Потом сел в кресло у камина, положил повреждённую руку на подлокотник и позволил себе несколько минут неподвижности. Не сна, не покоя, а именно неподвижности — редкой, почти роскошной вещи, которую прежде приходилось добывать между кровью и кошмаром. В доме ещё спали его люди. За окнами Снежная готовилась к собственному дню. Где-то в глубине мира уже двигались чужие планы, и, несомненно, многие из них были достаточно мерзки, чтобы заслужить внимание. Он тихо выдохнул. — Ну что ж, — сказал он почти беззвучно, чтобы не разбудить Марию. — Начнём с малого. Это обычно и губит великие замыслы.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . Кукла и впрямь проснулась раньше всех — если слово “проснулась” вообще годилось для неё в прежнем смысле. Во Сне Охотника она не столько спала, сколько пребывала в той тихой готовности, в какой держатся вещи, созданные ждать. Но здесь, в настоящем мире, где за окнами светлел северный снег, где в стенах глухо проходило тепло по трубам, где дерево под пальцами было плотным, а воздух имел вкус дыма, камня и морозной воды, её ожидание впервые обрело простую человеческую форму. Она поднялась в предрассветной полутьме, поправила платье, накинула на плечи тёплую шаль, которую кто-то из слуг Снежной оставил с вечера у дверей, и тихо вышла в коридор. Дом ещё спал, но уже не казался чужим. Ночью он был большой государственной оболочкой, выданной Ардаширу как имущество и мера доверия; утром же Кукла начала превращать его во что-то иное. Она не делала для этого ничего великого. Великие вещи вообще редко строятся великими жестами. Чаще — огнём, водой, чистой тканью, вовремя закрытым окном и чашкой, поставленной там, где рука сама её найдёт. В центральном зале угли в камине ещё были живы. Кукла опустилась перед ними, аккуратно раздвинула пепел кочергой и добавила сухих лучин. Пламя сперва нехотя лизнуло дерево, потом поднялось выше, обняло чёрные поленья и стало ровным. Тёплый свет лёг на камень, на нижние ступени лестницы, на тяжёлую тёмную мебель, на шторы и на оружейные стойки у дальней стены. Дом отозвался едва слышным треском, будто старые балки впервые за долгое время решили, что их присутствие замечено. Кукла прошла в кухонное крыло. Там уже ждали продукты, оставленные по распоряжению Панталоне: хлеб, масло, сыр, яйца, копчёная рыба, холодное мясо, чай, сухие травы, густое ягодное варенье, несколько бутылей с молоком и маленькая записка, где безупречно ровным почерком значилось, что “для бытового снабжения личного охотничьего штата Второго Предвестника открыт отдельный контур”. Кукла прочла это внимательно, хотя смысл многих слов был для неё ещё суховат и непривычен. Потом сложила записку и положила её на край стола. — Контур, — тихо повторила она, как будто пробовала слово. — Значит, дом. И стала готовить. Она не была суетлива. В каждом её движении было спокойное, почти священное внимание: вода ставилась греться, хлеб нарезался ровно, тарелки одна за другой занимали место на длинном столе. Ей казалось правильным, чтобы первое утро в настоящем мире не начиналось с голода. Слишком долго все они существовали среди охоты, крови, тумана, снов и замкнутых комнат, где покой был лишь другой формой наказания. Теперь им полагался завтрак. Ничего больше. Никакой торжественности, никакого обещания спасения. Просто хлеб, горячий чай, огонь и возможность проснуться не от звона кошмара. Первой появилась Эйлин. Она вышла из бокового коридора уже полностью одетая, будто не спала вовсе, а просто позволила ночи пройти мимо. Плащ сидел на ней привычно, маска висела у пояса, глаза были зоркими и сухими. Она остановилась на пороге зала, посмотрела на огонь, на стол, на Куклу, потом подняла взгляд к балкону второго яруса, к лестнице, к окнам. — Проверила западный коридор, — сказала она вместо приветствия. — Там одно окно закрывается плохо. Если кто полезет с крыши, будет шуметь. Но если полезет умный, снимет петлю заранее. Кукла поставила чашку на стол. — Доброе утро, леди Эйлин. Эйлин хмыкнула. — Утро, значит. Настоящее. Она произнесла это почти равнодушно, но Кукла услышала в её голосе тонкую, спрятанную глубоко ноту — не удивление даже, а осторожное признание. Эйлин привыкла к ночам. К охоте. К тому, что утро часто означает не начало, а необходимость продолжать. Здесь же утро действительно было утром. — Чай? — спросила Кукла. — Если не отравлен. — Я не думаю, что господин Панталоне стал бы тратить яд на чай первого дня. — Вот и я не думаю, — сказала Эйлин, садясь. — Поэтому и попробую. Следующим пришёл Саймон. Он спустился с верхнего этажа не по главной лестнице, а откуда-то сбоку, словно уже успел найти в доме два лишних пути, три удобных выступа и одно место, откуда можно было видеть парадный вход, оставаясь в тени. Волосы у него были немного растрёпаны, лицо — усталое, но в глазах уже жил тот самый сухой, почти раздражающий интерес к миру, который означал: человек ещё не разочаровался окончательно, хотя с удовольствием сделал бы вид, что да. — Если это сон, — сказал он, увидев стол, — он стал подозрительно хорошо финансироваться. — Это завтрак, — ответила Кукла. — Ещё лучше. Завтраки обычно честнее сновидений. Он сел напротив Эйлин, взял хлеб, осмотрел его так, будто хлеб мог оказаться вражеской уловкой, затем откусил и кивнул. — Жить можно. — Благодарю, — сказала Кукла. — Я не тебе, — буркнул Саймон. — Хлебу. — Хлеб, кажется, тоже благодарен, что его оценили перед смертью, — сухо заметила Эйлин. Саймон поднял чашку. — В этом доме становится уютно пугающе быстро. Мария появилась почти бесшумно. Она спустилась по главной лестнице медленно, без той осторожности, с какой ходят по чужому дому, но и без полной уверенности хозяйки. В её лице ещё сохранялась тень ночи, но не кошмара — скорее долгого молчания, в котором человек привыкает к мысли, что стены вокруг не держат его в наказание. Она остановилась у окна. За стеклом падал редкий снег, и свет делал город почти неподвижным: чёрные крыши, белые карнизы, трубы с тонкими струями пара, далёкий мост, по которому прошла ранняя платформа. — Здесь очень тихо, — сказала Мария. Саймон фыркнул. — Подожди, пока местные чиновники проснутся. Мария едва заметно улыбнулась и подошла к столу. Кукла поставила перед ней чашку так, словно знала заранее, где та сядет. Мария опустила взгляд на тёплый чай, на хлеб, на руки Куклы, на огонь в камине. — Ты уже успела сделать его похожим на дом. — Нет, — мягко ответила Кукла. — Только начала. Эти слова почему-то заставили всех замолчать. Потому что в них не было ни надежды в дешёвом смысле, ни уверенности, что прошлое можно переписать завтраком и тёплым огнём. Но в них было другое: разрешение начать. Не оправдаться. Не очиститься. Не стать новыми людьми. Просто начать жить в помещении, где больше не пахло кровью старого сна. Ардашир спустился последним. Он вошёл в зал тихо, в тёмной одежде, ещё без внешней маски официального Предвестника, и на мгновение остановился у входа. Его взгляд прошёл по столу, по огню, по Эйлин, уже успевшей принять этот дом как объект для обороны, по Саймону, который ел так, будто признавать удовольствие от пищи было бы недопустимой уступкой, по Марии, сидевшей у окна, и по Кукле, стоявшей рядом с чайником с такой естественной мягкостью, что резиденция вокруг неё казалась менее каменной. — Я, кажется, пропустил переворот, — сказал он. — Вчера это была государственная недвижимость. Сегодня здесь пахнет хлебом, и меня уже пугает чувство ответственности. Кукла повернулась к нему. — Доброе утро, господин Ардашир. Он поморщился. — Если ты будешь говорить это таким голосом, я начну подозревать, что действительно заслужил утро. А это опасное заблуждение. Саймон поднял на него взгляд. — Садись, пока еда не решила, что мы её недостаточно ценим. — Какое редкое великодушие. Меня приглашают к собственному столу. — Не обольщайся. Стол уже явно принадлежит ей, — Саймон кивнул на Куклу. — Мы все здесь временные жильцы с дурными привычками. Кукла приняла это без возражений, как факт, требующий не ответа, а дальнейшей организации. Ардашир сел. Некоторое время они ели почти молча. Не тяжело, не неловко — просто каждый по-своему привыкал к тому, что утро не требует немедленно брать оружие. Но мир, разумеется, слишком хорошо знал, как долго можно позволять людям покой. Первым лишний звук услышал Саймон. Он даже не поднял головы, только перестал жевать. — Гость, — сказал он. Эйлин уже смотрела к окну. — Не один из местных слуг. Мария отставила чашку. Ардашир вздохнул. — Если это Панталоне, я скажу ему, что финансовые вопросы до второго чайника считаются варварством. — Нет, — сказал Саймон. — Идёт слишком громко. И слишком радостно. Такой человек либо несёт плохие новости, либо сам ими является. Ардашир поднялся и вышел на балконную галерею, откуда можно было видеть внутренний двор. Утренний снег лежал на каменных плитах тонким слоем. У дальней стены, рядом с тренировочным помостом, стоял Тарталья. Разумеется, это был он. Кто ещё мог прийти в чужую резиденцию ранним утром с видом человека, которому сама идея “первый день после переселения из кошмара” казалась недостаточно уважительной причиной отложить драку? Он уже успел снять верхний плащ и размяться. В руках у него не было оружия, но это у Тартальи никогда ничего не значило. Напротив него стоял Саймон — видимо, каким-то образом успевший спуститься раньше Ардашира, выйти во двор и принять ситуацию как личное оскорбление, заслуживающее развлечения. Ардашир опёрся о перила. — Удивительно, — тихо сказал он. — Как этот непоседа оказался там быстрее меня? Саймон вообще успел поесть? Или он уже затолкал в себя всё силком? Мария подошла рядом с ним. — Это на него похоже. — Не знаю, стоит ли радоваться тому, что наш единственный оплот стабильности, — это Саймон, который умеет трапезничать и драться одновременно. Эйлин встала с другой стороны. — Этот рыжий хоть знает, с кем связался? — Думаю, он не знает никогда, — сказал Ардашир. — Это часть его очарования. Во дворе Тарталья улыбался во все зубы. — Значит, ты не Ардашир. Саймон держал лук-клинок пока нераскрытым, лениво, почти небрежно. Его поза была обманчиво расслабленной, но взгляд уже измерял Тарталью по костям, дыханию, плечам, стопам, углу шеи и тому, как человек улыбается перед ударом. — Наблюдательно, — сказал Саймон. — Тебя долго учили отличать людей, или это врождённое? Тарталья рассмеялся. — А ты острый. — Старый. Уставший. Злой на утренних идиотов. Острый — это уже следствие. — Я пришёл за реваншем. — Печально. Его нет дома. Можешь оставить записку, кровь или зубы. Что удобнее. — А ты кто? Саймон слегка наклонил голову. — Человек, которому ты мешаешь завтракать. — Хорошо. Тогда сразимся? Саймон посмотрел на него долгим взглядом. — У вас в этом мире принято так знакомиться? — У меня — да. — Понятно. Значит, страна ещё молода или медицина у вас слабая. Тарталья снова засмеялся — уже громче. Ему нравилось. Это было видно. Он всегда оживал рядом с теми, кто не боялся ни его темпа, ни его наглости, ни его желания столкнуться лбами с чем угодно, что хотя бы немного обещало сопротивление. — Давай без смертельного. — Ты это себе сказал или мне? — Обоим. — Трогательно. Начинай. Тарталья не стал ждать второго приглашения. Он сорвался с места резко, как вода, которой надоело быть водой и захотелось стать ножом. В руках тут же вспыхнули гидроклинки. Саймон не бросился навстречу. Он сделал ровно один шаг назад, совсем маленький, почти скучный, и развернул оружие. Первый удар Тартальи прошёл там, где Саймон был мгновение назад. Второй должен был поймать его на уходе, но Саймон не ушёл дальше: он просел ниже, пропустил клинок над плечом и коротко ткнул рукоятью в запястье. Не сильно. Достаточно. Тарталья отдёрнул руку и радостно прищурился. — Хорошая реакция. — Плохой завтрак. Организм мстит миру. Тарталья сменил угол, сделал быстрый ложный выпад, затем резкий рывок внутрь. Саймон наконец раскрыл лук-клинок, движение было быстрым, сухим, без красивого свиста, без демонстрации. Металл описал короткую дугу, и Тарталья был вынужден отскочить, потому что вдруг понял: перед ним не просто стрелок и не просто уставший охотник. Перед ним человек, который привык бить не туда, где красиво, а туда, где потом перестают двигаться. — О, — сказал Тарталья. — А ты интересный. — А ты слишком часто говоришь перед ударом. — Это помогает настроению. — Твоему — возможно. Похоронному делу — точно. С балкона Ардашир наблюдал с выражением человека, который одновременно слегка раздражён и не желает признавать, что ему любопытно. Мария смотрела внимательнее: она сразу видела разницу между их ритмами. Тарталья был напором, азартом, живой атакой. Саймон — паузой, углом, ловушкой, сухим вычитанием лишнего. Эйлин же хмыкнула. — Рыжий быстр. — Очень, — сказал Ардашир. — Но громкий. — Невыносимо. — Нашему полезно. Ардашир покосился на неё. — Саймону? — И тебе. Ты слишком привык быть самым опасным в комнате. Полезно, когда твои люди сами находят себе неприятности. Во дворе Тарталья перешёл на более плотный темп. Гидро вспыхивало у него в руках, вода резала утренний воздух полупрозрачными лезвиями. Он пытался задавить Саймона скоростью, сменой дистанции, внезапными углами. Саймон не пытался соревноваться с ним в скорости. Он делал хуже: он заставлял Тарталью тратить её впустую. Одним шагом в сторону. Одним коротким подрезом траектории. Одним почти ленивым уводом. Одним ударом в пустое место, где через долю секунды оказывалась рука Тартальи. Тарталья улыбался всё шире. — Ты всё время отходишь. — Это называется не стоять там, где тебя хотят убить. — Я не пытаюсь убить. — Ты очень плохо притворяешься человеком, который умеет останавливаться. Тарталья резко вошёл внутрь, почти достал его плечо, но Саймон вдруг раскрыл оружие иначе, и дуга лезвия заставила Аякса повернуть корпус. В ту же секунду Саймон ударил его ногой в колено — не ломая, но сбивая стойку. Тарталья упал на ладонь, перекатился, вскочил, смеясь. — Отлично! — У нас разные представления об отличном. Моё включало горячий чай. — После боя. — С каждым словом ты всё хуже как гость. Теперь уже Тарталья начал злиться — не дурно, не обидчиво, а по-боевому, радостно. В его движениях появилась электрическая резкость. Не полная форма, не настоящее раскрытие, но намёк на то, что в нём есть бездна, которую он обычно носит под улыбкой как чужой подарок, ставший частью тела. Саймон это заметил. Лицо его стало серьёзнее. — А вот это убери, — сказал он. Тарталья замер на долю мгновения. — Что? — То, что поднимается у тебя под кожей. Мы договорились без смертельного, мальчик. Улыбка Тартальи стала тоньше. — Ты это почувствовал? — Я охотник. Мы замечаем, когда человек открывает дверь туда, откуда потом трудно закрыть. На балконе Ардашир чуть наклонил голову. Эйлин перестала хмуриться и смотрела теперь почти одобрительно. Мария молчала. Тарталья медленно опустил плечи. Электрическая резкость ушла, остался только азарт. — Хорошо. Без этого. — Видишь? Учишься. Ещё лет двадцать — и сможешь ходить в гости, не вынуждая хозяев считать твои конечности. — Мне двадцать лет никто не даст. — С такой манерой — верно. Они снова сошлись. На этот раз Тарталья уже не пытался просто проломить дистанцию. Он начал читать Саймона. Чуть медленнее, чуть внимательнее, с тем опасным талантом, который и делал его не просто бойцом, а существом, постоянно растущим через угрозу. Он несколько раз заставил Саймона менять линию. Один раз почти прижал его к стене. Другой — зацепил край плаща. Третий — заставил раскрыть лук-клинок полностью. И тут Саймон наконец ответил по-настоящему. Не грубо. Не красиво. Просто точно. Он поймал момент, когда Тарталья перенёс вес на переднюю ногу, сделал вид, что уходит вправо, но вместо этого шагнул внутрь, под самую линию атаки. Рукоять ударила Тарталью под ребро, колено сбило бедро, а лезвие остановилось у горла — не касаясь, но достаточно близко, чтобы холод стали сказал всё за него. Тарталья застыл. Саймон выдохнул. — Умер. Тарталья посмотрел на него, потом расхохотался. — Ещё раз. — Нет. — Почему? — Потому что я победил. Утро кончено. — Это был один заход! — Для тебя — возможно. Для меня это уже три испорченных глотка чая, один холодный кусок хлеба и доказательство, что рыжие в этом мире так же опасны для расписания, как и в прошлом. С балкона Ардашир наконец сказал: — Аякс. Тарталья поднял голову. — Доброе утро! — Оно было им до твоего прихода. — Я хотел реванш. — Ты получил Саймона. Это местами хуже. Саймон посмотрел наверх. — Я принимаю это как оскорбление. — Разумеется. Я его так и произнёс. Тарталья убрал клинки и, всё ещё сияя после спарринга, отступил на шаг. — У тебя интересные люди, Ардашир. — Я заметил. Они тоже всё чаще это замечают. Саймон сложил оружие и пошёл к двери. — Если он придёт завтра, скажи ему, что я умер. — От чего? — спросил Тарталья. — От социализации. Эйлин неожиданно усмехнулась первой. Мария улыбнулась совсем слабо, но тепло. Кукла, появившаяся внизу у дверей с полотенцем и свежим чайником, посмотрела на Саймона с тем мягким осуждением, которое могло остановить даже более опасных людей, чем он. — Чай остыл, — сказала она. Саймон на миг смягчился. — Прости. — Я заварю новый. — Тогда он, — Саймон ткнул большим пальцем в сторону Тартальи, — пусть тоже пьёт. Раз уж испортил утро, пусть участвует в восстановлении. Тарталья оживился. — Можно? Ардашир закрыл глаза на секунду, будто призывая всё великое терпение, доставшееся ему после вознесения. — Можно, — сказал он. — Но если ты начнёшь драку за столом, Эйлин получит право воспитывать тебя методами своего мира. Эйлин спокойно добавила: — Я начну с ушей. Тарталья посмотрел на неё, потом на Саймона, потом на Ардашира — и улыбнулся ещё шире. — У вас отличный дом. Ардашир тихо вздохнул. — У нас был отличный дом. Теперь у нас завёлся Аякс. Но когда они спустились вниз, когда двор остался за окнами, когда новый чай действительно заварили, а Тарталья сел за стол рядом с Саймоном и немедленно начал выпытывать, “что это было за движение у стены”, Ардашир вдруг понял: именно так, наверное, и начинается жизнь после кошмара. Не с клятвы. Не с очищения. Не с великого знамения. А с утреннего огня, холодного хлеба, чужого смеха во дворе, ворчания Эйлин, молчания Марии, заботливых рук Куклы и рыжего боевого маньяка, который пришёл за реваншем, нашёл другого охотника и решил, что день удался. И, как ни неприятно было это признавать, день действительно удался.