Сборники с Genshin Impact

Линь Сюэ знала, что её жизнь однажды оборвётся. Но не так. Она была целительницей в портовом городе Ли Юэ — не из тех, кто лечит простуду отваром мяты, а из тех, кто чувствует потоки Ци в теле человека, как музыкант чувствует струны. Ей было двадцать три, когда она спасла купца от проклятия Разрыва — редкой болезни, при которой элементальная энергия пожирает носителя изнутри. Ирония судьбы оказалась жестока. Всё началось с лёгкого головокружения во время сбора трав на Террасах Яшмовых Полей. Потом — ночная дрожь, словно внутри кто-то выстукивал ритм ледяными пальцами. А неделю спустя Линь Сюэ увидела на своей руке под кожей слабое сияние. Цвет Смерти. Она слышала о нём только в древних свитках. Болезнь, при которой душа человека начинает постепенно превращаться в чистую элементальную энергию — сначала кровь, потом плоть, потом память. В конце остаётся лишь горстка светящегося пепла и воспоминания, развеянные по ветру. — Ты уверена? — спросила её Чжун Ли, когда она пришла к нему, единственному, кто мог бы знать противоядие. Экс-Архонт стоял в ритуальном зале «Ваншэн», держа в руках её анализ крови. Его золотые глаза не дрогнули, но в голосе впервые за многие века промелькнуло что-то похожее на сожаление. — Лекарства нет, — сказал он. — Цвет Смерти — это не болезнь в привычном смысле. Это... отказ души оставаться в теле. Обычно такое случается с теми, кто слишком долго жил на грани миров или кто однажды уже был мёртв, но вернулся. Линь Сюэ не была ни тем, ни другим. Она была просто девушкой, которая слишком любила звёзды и горький чай. — Сколько у меня времени? — спросила она. — Месяц. Может быть, два. Сияние усилится, потом начнётся боль, потом — забвение. Она кивнула, взяла свои анализы и вышла под дождь, который только начинался. В порту Ли Юэ пахло рыбой и надеждой, но для неё отныне всё пахло прощанием.

***

Она не хотела, чтобы кто-то знал. Но Чжун Ли был не из тех, кто хранит молчание, когда речь идёт о судьбах, которые можно переплести заново. Через три дня после диагноза, когда Линь Сюэ собирала корень фулуна у подножия горы Хулао, воздух перед ней сгустился в полоску зелёного света, и из него шагнул он. Сяо. Она видела его раньше — издалека, на крышах постоялых дворов или среди утреннего тумана над морем. Легенда среди легенд. Последний из Якся. Оружие, которое помнит вкус крови богов. Сейчас он стоял в двух шагах от неё, и его золотые глаза с вертикальными зрачками смотрели так, будто видели не её лицо, а что-то глубоко внутри. — Ты умираешь, — сказал он. Без приветствия. Без жалости. Просто факт. Линь Сюэ выпрямилась, отряхивая колени от земли. В её волосах запутался лепесток глицинии. — Здравствуйте и вам, — ответила она. — Да, умираю. Это проблема? Сяо моргнул. Кажется, он не ожидал такой реакции. — Чжун Ли сказал, что ты — целительница, которая лечила Разрыв. И что твоя собственная болезнь не поддаётся лечению. Это... нелогично. — Жизнь вообще нелогична, — она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Не беспокойтесь, господин Сяо. Я не собираюсь умирать на вашей территории или создавать неудобства. Он сделал шаг вперёд, и она вдруг почувствовала исходящую от него силу — не ту, что убивает, а ту, что держит мир от распада. Сяо нёс на себе тысячелетия боли и искупления, и почему-то именно это заставило её сердце сжаться. — Я возьму тебя в Пустоши, — сказал он. — Там, где элементальная энергия течёт в первозданном виде. Возможно, если твоя душа превращается в энергию, она сможет поглотить ещё и мою Карму. — Вы предлагаете мне стать губкой для вашего проклятия? — Линь Сюэ нахмурилась. — Это убьёт нас обоих. — Может быть. А может быть, две разрушающие силы нейтрализуют друг друга. — Сяо отвернулся, и в его голосе вдруг проступило что-то живое. — Чжун Ли считает, что стоит попробовать. Я считаю, что не могу смотреть, как умирает кто-то, кто лечил моих знакомых смертных. — Ваших... знакомых? — Ты спасла Верещагина от Разрыва в прошлом году. Он — мой должник. Я плачу долги. Линь Сюэ рассмеялась — первый раз за последнюю неделю. — То есть вы предлагаете мне смертельную авантюру из чувства долга? Романтично. Сяо не понял сарказма. Или понял, но не подал виду.

***

Они ушли на рассвете. Линь Сюэ взяла только походную аптечку, сменную одежду и книгу стихов, которую читал ей отец перед смертью. Сяо не взял ничего — ему не нужно было. Пустоши оказались не тем местом, которое она представляла. Никакой выжженной земли. Наоборот — вечные сумерки, гигантские кристаллы, торчащие из земли, как зубы древнего зверя, и воздух, который звенел, когда она делала вдох. — Здесь время течёт иначе, — пояснил Сяо, ведя её по тропе, которую видела только его память. — Один день здесь равен трём снаружи. Это даст нам больше... попыток. — Вы оптимист. — Я реалист. — Он остановился у входа в пещеру, стены которой пульсировали слабым зелёным светом. — Здесь мы будем жить. Я буду передавать тебе часть своей Кармы каждую ночь. Твоя болезнь будет бороться с ней. Если перевесит моя Карма — ты умрёшь быстрее. Если твоя болезнь — ты, возможно, научишься контролировать превращение. — А если они уравновесятся? Сяо посмотрел на неё долгим взглядом. Впервые за всё время его лицо дрогнуло — уголок губ чуть приподнялся, но это нельзя было назвать улыбкой. — Тогда, может быть, мы оба выживем. Первая ночь была пыткой. Сяо сел напротив неё, и она впервые увидела его без маски безразличия. Он был прекрасен в своей усталости — тысячелетней, выжженной, как русло пересохшей реки. Когда он коснулся её запястья, по коже побежали чёрные линии — его Карма. Боль была такой, словно внутрь заливали расплавленный свинец. Но Линь Сюэ не закричала. Она вспомнила всё, чему училась: как разделять потоки Ци, как направлять боль в землю, как дышать, когда кажется, что лёгкие горят. Она взяла его Карму и — вместо того, чтобы отторгнуть — обернула вокруг своей болезни, как шёлковую ленту вокруг шипа. К утру оба лежали на холодном камне, обессиленные. Сяо впервые за многие века спал — по-настоящему, без кошмаров. А Линь Сюэ смотрела на светящиеся линии под своей кожей и видела, что они изменили цвет. С фиолетового на чёрно-зелёный. Живой. Ещё живой.

***

Дни потекли, как вода сквозь пальцы. Они говорили мало. Сяо не был разговорчив, а Линь Сюэ боялась, что лишнее слово потратит ту драгоценную энергию, что оставалась у неё. Но тишина между ними оказалась особенной — не пустой, а наполненной. На седьмой день она сорвала цветок, пробившийся сквозь трещину в кристалле. Белый, с алыми прожилками — невиданный. — Это невозможно, — сказал Сяо, глядя, как она вплетает цветок в волосы. — Здесь ничего не растёт. — Значит, мы посадили его своими страданиями, — ответила она. — Красиво, правда? Он ничего не сказал, но вечером, когда она уснула, Сяо сидел рядом и смотрел на её лицо, освещённое призрачным светом пещеры. Её болезнь отступила — не исчезла, но замедлилась. А его Карма, переданная ей, словно потеряла часть своей остроты. Он не понимал, как это работает. И впервые за долгое время это не раздражало его. На двенадцатый день у Линь Сюэ случился кризис. Цвет Смерти вернулся с удвоенной силой — линии на руках засветились так ярко, что она видела сквозь собственную кожу свои кости. Боль была такой, что она не могла дышать. — Уходи, — прошептала она, когда Сяо попытался прижать её к себе. — Сейчас моя болезнь сильнее. Если ты возьмёшь её обратно... — Я не уйду, — сказал он. И сделал то, чего не делал никогда. Он снял свою перчатку — ту, что скрывала шрамы от тысячелетней битвы — и прижал ладонь к её лбу. А потом запел. Это был не человеческий язык. Древний напев на языке Якся — молитва, проклятие и колыбельная одновременно. Голос Сяо дрожал, ломался, но в нём было столько тоски и одновременно нежности, что Линь Сюэ заплакала. Слёзы смешались с сиянием на её щеках, и вдруг — тишина. Боль ушла. Осталась только усталость и чувство, что её кто-то держит. Нежно. Так, как не держал никто и никогда. — Не умирай, — сказал Сяо, и в его голосе впервые прозвучала просьба. — Пожалуйста.

***

Прошёл месяц по времени Ли Юэ. А в Пустошах — десять. Линь Сюэ больше не сияла изнутри. Её болезнь превратилась в нечто иное — сеть чёрно-золотых линий под кожей, похожую на татуировку. Она могла управлять ими: сжимать до едва заметной паутины или выпускать наружу, создавая щиты и лезвия из чистой энергии. — Ты стала чем-то новым, — сказал Сяо, наблюдая, как она разрезает воздух светящимся жестом. — Ни человек, ни Якся. Что-то... между. — Монстр? — усмехнулась она. — Нет. — Он подошёл ближе, и в его золотых глазах она увидела отражение своего лица — уставшего, но живого. — Чудо. В ту ночь они впервые поцеловались. Это случилось не потому, что кто-то сделал первый шаг. Просто они сидели у выхода из пещеры, смотрели на звёзды (здесь они были другими — крупными, зелёными), и их руки случайно встретились. Поцелуй Сяо был неуклюжим. Он не целовал никого пятьсот лет, а до этого — тоже редко. Но в нём была такая осторожная нежность, будто он боялся раздавить её одним прикосновением. — Я не умею... этого, — сказал он, отстранившись. — Чувств. Я всегда был только оружием. — А теперь ты просто мужчина, который спас мне жизнь, — ответила Линь Сюэ, касаясь его щеки. — И я тебя люблю. Просто люблю. Без долгов и логики. Сяо замер. На его лице отразилась целая буря — страх, неверие, надежда, которую он запрещал себе тысячу лет. — Я тоже, — выдохнул он наконец. — Кажется. Наверное. Я... не знаю, как это называется. Но если ты уйдёшь, я сойду с ума. — Тогда не уходи со мной, — улыбнулась она. — Останься.

***

Они вышли из Пустошей через два месяца после того, как вошли. Чжун Ли ждал их у входа. Когда он увидел Линь Сюэ — живую, с сетью светящихся линий на шее и запястьях, с рукой, лежащей на плече Сяо, — он улыбнулся той редкой, истинной улыбкой, которую видели лишь единицы. — Ты сделал это, — сказал он Сяо. — Мы сделали это, — поправил тот. В гавани Ли Юэ цвела глициния. Линь Сюэ вдохнула полной грудью — воздух пах солью, рыбой и домом. Болезнь не исчезла полностью. Она стала частью неё, как шрам или воспоминание. Но она больше не убивала. — Что теперь? — спросила она, глядя на Сяо. Тот посмотрел на небо, потом на порт, потом на неё. — Теперь я буду приходить к тебе каждую ночь. Буду есть твою стряпню, которая, скорее всего, ужасна. Буду слушать, как ты рассказываешь о своих пациентах. — Он помолчал. — Буду жить. Ради тебя. Линь Сюэ рассмеялась — громко, искренне, так, что прохожие оборачивались. — И ради миндального тофу, — добавила она. Сяо почти улыбнулся. Настоящей улыбкой — той, которая рождается не из чувства долга, а из чувства, которое не умеешь назвать. — И ради миндального тофу, — согласился он. Эпилог. Год спустя. В маленьком доме на окраине Ли Юэ, где на подоконнике всегда стоят свежие цветы, живёт целительница с сияющими венами. Её пациенты говорят, что она лечит лучше всех — потому что чувствует любую боль, как свою. А по ночам на крыше её дома сидит молодой человек в зелёном. Он охраняет её сон от духов, демонов и собственных кошмаров. И иногда, когда ему кажется, что она спит, он спускается вниз и целует её в лоб. — Спокойной ночи, — шепчет он. И линии под её кожей в ответ вспыхивают тёплым золотом — как маленькое солнце, которое зажглось там, где должна была быть только тьма.