оставить нельзя вернуться

не переживай долго

не перебивай взрослых

не перенимай их привычки

я перезвоню позже

я переживу всё, что

нам помешает

играть как обычно

петербург, россия август 2021       Ноги разъезжались на скользкой кафельной плитке. Мимо пронёсся кто-то с тремя сумками, навешанными одна на другую, как виноградные гроздья. В глазах, ещё слипшихся после сна, немного плыло от усталости, и теперь казалось, что он заставил себя встать, но так до конца и не смог проснуться.       Марк торопливо сунул паспорт с посадочным в поясную сумку, похлопал себя по карманам. Поднял глаза на Женю, не теряя своей весёлой, вечно широкой улыбки, и приглашающе раскрыл руки.       Женя охотно пошёл к нему, обнимая, и вжался подбородком в подставленное плечо. Рядом стояли его родители, вокруг тихо переговаривались остальные вылетающие, и плакать здесь было бы как-то не по-мужски, хотя ему всё ещё немного хотелось.       Марк обнял его крепче, негромко засмеялся — и если уж он не плакал, оставляя всю свою прошлую жизнь здесь, то Жене и подавно нельзя. И он честно держался, до последнего стараясь не думать о том, почему они обнимались. Не закрывал глаза, наоборот, внимательно смотрел по сторонам, изучая стоящих рядом людей и сжатые руки его напряжённой, непривычно молчаливой мамы.       Он был в гостях у Марка реже, чем Марк бывал у него, но успел запомнить, от кого тому достался характер и чувство юмора. Кажется, сегодня он впервые видел её такой — поникшей и тихой, и улыбающейся только тогда, когда Женя к ней обращался.       От Марка пахло стиральным порошком и ароматизатором, который висел в родительской машине. Он похлопал Женю по спине, осторожно отстранился первым, и как-то особенно-мягко посмотрел в глаза, подбирая слова.       — Зато у меня будет повод вернуться пораньше, — он улыбнулся, не убирая одну руку с плеча. — Может, зимой уже психану и полечу обратно. Ну, так, на недельку. Чтобы вы тут не тухли.       Женя против воли улыбнулся ему в ответ. Просто не мог ему не улыбаться. Марку ничего не нужно было делать, чтобы рассмешить до слёз, он всегда был таким, и Женя понятия не имел, с кем будет смеяться так теперь.       — Приезжай, — Женя коснулся его руки, так и лежащей на плече. Оба знали, что зимой Марк вряд ли доберётся до дома. Только следующим летом, и то если повезёт. — Я буду ждать. Запомню, что ты обещал.       — Я не обещал! — он замотал головой, отходя к маме, и та с силой прижала его к себе, стискивая плечи. Остаток фразы донёсся уже из её платка: — Но я постараюсь.       Всё это как-то не укладывалось в голове. Стойка международных рейсов — Женя был здесь, но очень давно, ещё в детстве, когда с родителями летал в Турцию, — и это раннее, раннее утро, когда обычно он мирно спал, а не стоял посреди аэропорта.       Не верилось, что Марк и вправду окажется так далеко. Не вернётся через пару недель с магнитиком и пачкой весёлых историй, без которых он ниоткуда не возвращался. Не верилось, что он по-настоящему уедет в другую страну, начнёт учиться в университете, где не говорят на их языке, и сам будет говорить по-французски.       Его обычный, чуть-чуть бешеный Марк, макающий картошку фри в мороженое в Макдональдсе, и знающий, на какие крыши в округе можно пробраться, чтобы посмотреть на город. Он приехал сюда из Подмосковья, когда был ребёнком, но знал Питер лучше, чем Женя, который здесь родился.       Женя за столько лет дружбы напрочь забыл, как Питер мог выглядеть без Марка. И никогда не думал, что ему придётся вспоминать.       За год, прошедший с того момента, когда Марк объявил об отъезде, с этой мыслью можно было свыкнуться. Женя не смог. Он до сих пор думал, что где-то над ним подшутили, из-за угла вот-вот выскочит оператор, и Марк, смеясь, объявит, что это был очень долгий и очень продуманный пранк с проверкой на дружбу.       Его мама, закрывающая лицо ладонью, тихо всхлипнула. Снова пришлось вспоминать, что его никто не разыгрывал, а эти скомканные полчаса, проведённые перед турникетами — всё, что им осталось.       Они уже обсудили, как будут общаться в дискорде. Играть вместе так же, как раньше, и обсуждать, какой окажется та, другая жизнь, о которой Марк постоянно твердил. Которая резко и неожиданно, но по-настоящему стала его мечтой.       Женя так никогда не мечтал, и теперь даже жалел об этом. Может, если бы он тоже захотел жить во Франции, учиться в крутом, пафосно названном университете, они поехали бы вместе, и жили бы как те подростки в американских сериалах. Со шкафчиками, обедами на улице и девочками-чирлидершами в спортивных залах.       Марк, правда, говорил, что в его университете нет ни спортивных команд, ни шкафчиков. Женя всё равно понятия не имел, как выглядит жизнь там, и собирал картинку как мозаику, из разных представлений, набранных отовсюду скопом. Он видел одну размытую фотографию его кампуса, но уже трижды забыл, как тот выглядел.       С трудом отпустив маму, Марк снова пустился проверять сумки, под нос пересчитывая, ничего ли не забыл. И только теперь, успокоившись, потянулся к оставшемуся в стороне чемодану.       Женя наблюдал за ним, чувствуя себя приколоченным. Он немного стеснялся его родителей, стоящих рядом, и стеснялся того, как страшно пекло глаза. Держаться получалось, но сил на это уходило гораздо больше, чем он ожидал. Приходилось думать о каких-то случайных вещах, смешных людях вокруг, конкурсе на поступление и бардаке в комнате. О чём угодно, лишь бы не думать о том, что Марк вот-вот зайдёт туда, за рамки зоны досмотра.       У него на шее болталась подвеска с двумя девятками, которую Женя давным-давно заказывал из Китая. Она не была дорогой, стоила рублей сто с копейками, но так нравилась Марку, что он носил её, не снимая. И теперь увозил с собой туда, в далёкую Францию, как маленькое напоминание о том, кто её подарил.       Больше он ничего и не увозил. Раздал по друзьям часть вещей, что-то оставил в закрытых шкафах, что-то безжалостно продал. Его комната, и раньше не заставленная вещами густо, теперь окончательно потеряла всякое напоминание о прошлом хозяине. Кажется, там, за границей, Марк был готов начинать всё с чистого листа.       — Всё, — он напоследок шагнул к Жене, ещё раз торопливо обнимая. Вышло смазано и не по-настоящему, совсем коротко, и Женя едва успел обнять его в ответ, жадно сжимая напряженные плечи. Потом Марк ещё раз отошёл к маме, что бормотала ему последние наставления, и долго стоял возле неё, часто кивая. Наконец оторвавшись, бросил будничное: — Всё, я пошёл. Я сейчас реально опоздаю. Я напишу!       И, размахивая ладонью, пошагал к турникетам, подтягивая за собой чемодан.       Его мама, стоящая сбоку — Женя бросил к ней сочувствующий, полный понимания взгляд, но не встретил ответного, — шумно вздохнула. Тоже старалась держаться.       Он простоял к ним спиной с пару минут, потом бодро обернулся, кивая. Смотрел на каждого по очереди каких-то несколько секунд, и дождавшись, когда турникет открылся, шагнул туда, лишь мельком оборачиваясь.       Женя смотрел ему вслед, пока спина окончательно не скрылась в проходе. И только теперь осознал, как без Марка, всегда стоящего рядом, стало пусто.       Он так по-глупому осмотрелся, словно проверил, не окажется ли Марк с другой стороны от него. Быстро поднял глаза к огромному, высоченному потолку аэропорта. Там-то Марка точно не могло быть, и он даже попытался представить это как что-то смешное, но ничего не вышло.       Женя с силой сжал руки, не делая ни шагу в сторону, и продолжал пялиться в пустоту прохода зелёного коридора. Поглядывал на девушку, сидящую за стойкой, и на шумную семью, подошедшую к турникету следом. Они закрыли обзор на пустой коридор, где Марка уже давно не было.       «Подумаешь», — ругал он сам себя, переставая заглядывать за их спины. — «Не умер же. Ничего с ним не случилось. Подумаешь».       Его родители предлагали подвезти до метро, но Женя как мог вежливо отказался. Они неловко попрощались посреди зала, он пошагал куда-то туда, где, казалось, тоже был выход, и в какой-то момент, подняв глаза от кафеля под ногами, совсем перестал понимать, где находится.       Женя огляделся и шатко отступил в сторону, когда в плечо чуть не толкнули снующие туда-сюда люди. Потерянно смотрел в спины, осмысляя, что те ведь тоже куда-то летят. Или кого-то провожают. Ведь кто-то из них наверняка прощался — но никто из тех, кто проходил мимо, не плакал. Ни у кого даже не были красными глаза.       Он представлял себе прощание по-другому. Как в фильмах про разлуку, где герои долго плачут друг у друга на плече, и разрывают объятия как в последний раз. В реальности всё оказалось будничным и простым, торопливым и больше нервным. И плакать тут было бы как-то некрасиво.       Хотя ему хотелось.       Казалось, что Марка он знал всю жизнь. Со второго класса они учились вместе, и сразу же, впервые встретившись на детской площадке, пожали друг другу руки, объявив себя друзьями. Жене было не с кем гулять, и Марк, неугомонный и говорливый, вовремя ему подвернулся. Он плохо помнил тот день, но точно знал, что ещё не догадывался, как эта несерьёзная дружба затянется.       Марк тогда ходил в очках и постоянно носил с собой какую-нибудь книжку, которую никогда не успевал читать. Женя ходил играть в футбол после школы, не понимал, зачем тот носил с собой книгу, если её не читал, и начал таскать его с собой на дворовые матчи.       Марк всегда сидел на вымышленной скамейке запасных, без особого интереса следя за игрой, и выглядел на поле так, будто приходил за кого-то поболеть. Один раз он даже вышел на замену и немного с ними поиграл, но запутался в том, с какой стороны чужие ворота.       К старшим классам он подружился со всеми, с кем можно было подружиться, и таскал Женю на тусовки, на которые его, тогда ещё круглого отличника, никто не звал. Ему редко там нравилось, и чаще приходилось устраиваться в самом углу, наблюдая за чужим весельем со стороны. Но Марк всегда садился рядом, и весело твердил, что Репин тоже так делал. Не такие уж они и странные.       С Марком он впервые ночевал в гостях, с ним же впервые ездил гулять в центр города без родителей, и с ним же впервые прогулял уроки. Они тогда смотрели Наруто у него дома, и Марку не понравилось с самого начала, но он даже не стал просить найти что-нибудь другое. Смиренно досматривал ещё несколько серий, потому что Женю начало затягивать.       Марк пошёл с ним за компанию на первое занятие по танцам, потому что Жене было не по себе идти одному, и всегда был единственным, кто понимал то, что не понимали другие. Марку вообще никогда не было страшно о чём-то рассказывать — он ко всему относился с такой простотой, какой сам Женя мог только завидовать.       С Марком же он впервые закашлялся от сигареты, одной на двоих, потому что больше им не дали, и впервые купил пиво без паспорта. С ним же он впервые задумался о том, каким будет будущее. То далёкое, где они станут взрослыми, серьёзными людьми, с высшим образованием и приличной, обязательно прибыльной работой.       Марк тогда хотел вступить в клуб двадцати семи, но успел передумать. И тогда же он придумал Францию.       Первое время Жене казалось, что всё это не всерьёз. В двенадцать он тоже мечтал жить в Испании, чтобы на футбольные матчи можно было ходить на выходных. Только идея с переездом в разговорах звучала всё чаще, а Марк всё реже говорил об этом так, как говорят о пустяках.       Когда он пошёл на курсы французского, Женя продолжал думать, что его вряд ли хватит надолго. Марк много за что брался с рвением, но редко это рвение длилось дольше недели.       Когда Марк заговорил с ним на ломаном французском, Женя подумал, что он выдумывает слова. И тогда же впервые подумал, что Марк, кажется, не шутил.       Марк рассказал ему, что выбрал несколько университетов. Женя подбадривал его, уверяя, что всё получится, хотя на самом деле всё ещё сомневался. Ему казалось, что это так далеко от них, что невозможно, каким бы настойчивым Марк ни был.       Сам-то он переживал из-за баллов по профильной математике, и думал о конкурсе на бюджет в средний, не самый лучший университет в Питере. А Марк говорил ему о грантах и стипендиях в евро, и всерьёз был уверен, что найдёт себе там место.       Женя твердил, что у него всё получится, хотя в это не верил. Наверное, так было спокойнее. Было спокойнее думать, что он останется.       Когда Марк получил письмо-приглашение, он упал на колени, задыхаясь, и впервые за всё то время, что они были знакомы, заплакал от радости. Это было в Жениной комнате.       Женя тряс его за плечи, радовался за него изо всех сил. И старался не думать о том, что всё это на самом деле. Потому что в поступление он поверить всё-таки смог, а в его настоящий, долгий отъезд — до сих пор нет.       Марк сказал, что купил билеты за месяц до вылета. Они собирались у него дома с друзьями, через несколько дней собирались ещё раз у Жени, пили дешёвое пиво и смотрели странные видео на ютубе. Женя по-прежнему не думал, что Марк и вправду может уехать. Он даже не допускал мысли, что эти посиделки с друзьями, проходившие теперь чаще, чем обычно, это начало того, что обычно называют «надо повидаться перед отъездом».       Ему до последнего казалось, что видеться они будут и дальше. И никакого отъезда не будет.       Марк курил в подъезде, сидя на ступеньках с облупившейся зелёной краской, и сбивчиво рассказывал что-то про языковые экзамены. Женя смотрел на него, как-то резко повзрослевшего за одну весну и одно лето, и не мог поверить, что этот Марк, упирающийся плечом в гнутые перила, будет ходить по французским улицам.       Франция — что-то выдуманное и далёкое, что он видел только на картинках. Марк — настоящий и родной, и всегда был рядом. Эти две параллельные прямые не должны были пересекаться.       Когда Марк говорил о переезде, у него всегда горели глаза. Он собирал вещи, безжалостно выгребая всё из шкафов в своей комнате, пока Женя сидел на полу в самом её центре. Листал детские фотоальбомы и рассматривал коллекционные карточки, которые Марк решил отдать ему.       Марк рассуждал о Франции так, словно и вправду исполнял заветную мечту. Обещал, что объездит весь мир, когда закончит учиться. Он говорил только о том, как рад, что всё, о чём когда-то было страшно говорить вслух, начало сбываться.       Женя кивал и улыбался, следя за тем, как у того из рук валились стопки пыльных книг. И думал — он правда только рад?       Наверняка ведь есть хоть нотка грусти. Он бросает здесь всё, бросает всех, оставляет семью и друзей. Может, просто так мастерски маскирует эмоции, чтобы не показаться слабым?       Но Марк, кажется, и вправду не грустил, и даже не допускал об этом мысли. Женя убедился, когда они в последний раз сидели на ступенях в его подъезде. Он прямо спросил, не грустно ли тому уезжать — и увидел, как Марк весело помотал головой в отрицании.       Тогда Жене впервые стало как-то обидно.       Марк говорил, что Женя сможет приехать к нему. Он будет ждать. И говорил, что сам будет приезжать в Россию на праздники. Женя верил только в последнее — сам он знал, что вряд ли в ближайшее время доберется до Франции, — и всё равно думал, что приезжать друг к другу — это совсем другое. Как прежде уже не будет.       От того момента, когда Марк впервые сказал про Францию всерьёз, прошёл какой-то несчастный год.       Женя стоял посреди терминала, потерянно обводя глазами прохожих.       Никто из них не плакал, а ему так по-глупому хотелось. Потому что без Марка рядом, с которым они приехали сюда, стало так пусто, как никогда не было. Без огромной части жизни, всегда находящейся рядом, теперь стало невыносимо.       Он не помнил, как дошёл до автобусной остановки. Стоило только сесть у окна, настраиваясь на дорогу домой, как от Марка пришло сообщение — он писал, что прошёл контроль и уже ждёт посадки. Женя спросил, как ощущения, и получил в ответ короткое «Счастлив».       Пришлось стыдливо вытереть слезинку, что поползла по щеке. Половину пути он придумывал, что ему ответить.       Женя добрался до дома, когда Марк написал ему такое же короткое «Взлетаем». Отправил фото иллюминатора, за которым виднелось бело-голубое небо и ещё несколько самолётов на стоянке.       Женя, чувствуя себя полным идиотом, пошире открыл окно, и крутил головой, глядя в небо. Он жил не так далеко от Пулково, и надеялся, что услышит, когда будет взлетать его самолёт.       Он ничего не услышал. Просто продолжал смотреть на это дурацкое голубое небо, не в силах заставить себя отвлечься. Ничего не случилось, а в груди болело так, словно сверху на неё упала бетонная плита.       К ночи от Марка пришло несколько фотографий. Фото из самолёта, облака с видом сверху, а не снизу, и фото из аэропорта, где был какой-то смешной плакат на иностранном языке. Кажется, на турецком.       К утру он написал ещё несколько сообщений о впечатлениях, и написал про родственника, встретившего там. Написал, что всё вокруг — какое-то другое.       Женя, с утра наткнувшийся на брошенные на столе коллекционные карточки, снова со злобой вытер влажные глаза. Он хотел позвать его в кино на новый Отряд самоубийц, и одёрнул себя только в тот момент, когда зашёл в переписку.       Женя хотел написать ему, что уже скучает. Очень, очень скучает.       Но почему-то набрал и сразу же стёр сообщение. Несколько раз подряд.