оставить нельзя вернуться

каждую мою весну ты заползаешь мне в уши

голосом душишь, разрываешь на куски, на подвязки

вяжешь в узлы мои голосовые связки

каждую мою весну

бесцеремонно садишься на кресло, мол

здесь мой дом, здесь мне место, здесь не тесно

и ты привязана ко мне, как леской

париж, франция июль 2026       Они ввалились, а не вошли в квартиру. Женя стаскивал с себя кроссовки прямо на ходу, ещё отсмеиваясь, пока Марк, отчаянно сжимавший в руке вскрытую бутылку вина, продолжал раскручивать один и тот же разгон по третьему кругу. Он и раньше так делал, цеплялся за одну тему и бил в одно и то же место, но почему-то это всегда было невыносимо смешно.       Из-за пародии на несчастного ворчливого француза, с которым они беседовали на кассе, Женя был критически близок к тому, чтобы расплакаться от смеха, а последний раз он плакал от смеха ещё до переезда. Возможно, ещё до чужого переезда.       — Я тебе говорю, — тот сорвался на писклявый свист, не переставая смеяться. — Они всегда такие, Женя, всегда. А я с таким количеством французов наобщался. И общался достаточно близко, чтобы проверить, специально они такие или притворяются.       — Ты прямо дружил с французами? — спросил он, оборачиваясь. — И как?       — Я спал с французами, Женя, — тот состроил такое умильно-смущённое выражение лица, что даже развивать эту тему расхотелось. — А с дружбой там не всегда складывалось.       — Хочешь сказать, Кирилл…       Марк издал звук, похожий на нечто среднее между бульканьем и гортанным смешком.       — Имя-то какое французское, — он забормотал, проходя в квартиру и до сих пор не выпуская из рук бутылку. — И как заговорил с тобой по-французски, да? «Привет», «Приятно познакомиться»...       — Мало ли, — Женя пожал плечами, но уже увидел, как тот приготовился продолжать издёвки.       — И родился он в небольшом городке на юге Франции, да. Сен-Ярославлио, знаешь такой? Недалеко от Кострома́, это тоже такой город французский.       Он отмахнулся, поняв, что Марка уже не остановит. Снова хотел достать две кружки, но обе оказались грязными, и пришлось уныло вставать у раковины, краем глаза наблюдая за тем, как Марк с важным видом ходил по квартире. Завернул в ванную, недолго пошумел там водой, и теперь, выйдя, оглядывался, подбирая себе место поудобнее.       По-кошачьи расхаживал из стороны в сторону, посидел на диване, ещё раз прошёлся кругом и зачем-то потрогал край обеденного стола. И, подумав, всё-таки устроился на стуле, прямо за Жениной спиной. Судя по звуку, приложился к вину из горла, не дождавшись кружки.       — У тебя уютно, — бросил он, демонстративно вытирая губы ладонью. — Всё-таки квартира прикольная.       — Тут не развернуться, — буркнул Женя, больше не оборачиваясь. От того, как тот вытирал губы, ему почти физически сплохело, и пришлось отвлекаться на грязную посуду. — Но я больше ничего не потяну. Да и не хочу. Никуда ездить не нужно, на одного здесь места хватает.       — Да тут на троих места бы хватило, — тот шутливо поспорил, — Ты не видел, в каких условиях люди первое время жили. Когда массово поехали. А тут ещё повышенный комфорт.       — Видел, — тихо ответил Женя. — У меня в двадцать втором уезжал одногруппник. У него тоже ничего гладко с переездом не прошло.       — Ты же тогда остался доучиваться?       — Я надеялся, что смогу остаться, — Женя пожал плечами. — Магистратура, аспирантура. Но потом мне предложили работу, потом закончилась учёба… И вышло как вышло.       — Хорошо вышло, — Марк, судя по тому, как сдавило голос, потягивался. — Ну, как минимум для меня. Прости за эгоизм.       — Спасибо за честность, — он улыбнулся, стряхивая с несчастных кружек воду. — Да всё хорошо. Я уже как-то смирился, что всё так. И просто надеюсь, что когда-нибудь станет лучше.       — Опять ждёшь? — тот расслабленно улыбнулся. — Давай поедем куда-нибудь. Отдыхать. На неделю или на две. Когда у тебя отпуск?       — Ты же предлагал ехать осенью.       — Предлагаю ехать в любой момент, когда нам заблагорассудится, — словно обрадовавшись, что Женя сел напротив, Марк потянулся вперёд, упираясь локтями в стол и внимательно заглядывая в глаза. — Главное, чтобы мы поехали.       — Вдвоём? — он слабо выгнул бровь.       — Если хочешь, позовём всю толпу. Владик согласится на всё, если его хорошо попросить, — Марк веселее притянул к себе кружку. — Но вообще-то я хотел вдвоём. Но если ты не хочешь…       — Хочу, — Женя перебил его. — С чего бы мне не хотеть?       — Мало ли. Может, я тебе внутренне противен, но ты делаешь вид, что это не так, — он пожал плечами, слабо улыбаясь. — Всякое бывает.       — Придурок, — Женя улыбнулся в ответ, и почувствовал, как это большое и греющее, что-то, что сидело внутри, снова подобралось вплотную. — Ты же всё прекрасно знаешь.       — Что? Что всякое бывает? — тот не сдавался, и чуть не пролил вино, задевая локтем стоящую на столе бутылку. — Знаю, конечно. Поэтому говорю с полной уверенностью.       — Противных не зовут к себе домой, — Женя глянул на него исподлобья. Оценил, как вальяжно тот развалился, словно провёл здесь всю жизнь, а не пришёл к нему домой в третий раз. — И не общаются с ними так.       В прошлый раз Марк приехал к нему, чтобы что-нибудь посмотреть. Принёс две пачки чипсов и литровую колу, и с очень важным видом листал леттербокс, придирчиво оценивая каждый постер. Примерно час он рассуждал о теории кинематографа с видом эксперта, после чего признался, что набрался этого от Кирилла, и к ночи, наконец выбрав что-то, что согласился посмотреть, благополучно заснул на двенадцатой минуте фильма.       Женя тогда его не разбудил. Досмотрел где-то до середины, то и дело скашивая взгляд к его макушке, мерно покачивающейся сбоку. Он не мог понять, что по этому поводу чувствовал, потому что невыносимо хотел сделать хоть что-то. Как-то невзначай прижаться ближе, осмелеть и взять его за руку, или так же, как во всех этих фильмах, аккуратно дотронуться губами до виска.       Но он страшно боялся, что Марк проснётся, и страшно боялся, что у Марка, увидевшего в нём зону комфорта, появятся вопросы. У самого Жени, если говорить прямо, тоже были к себе вопросы.       Марк тогда проснулся сам, и долго смотрел в экран таким пустым, несоображающим взглядом, что его даже стало жалко. Потом он встал, сказав, что хочет умыться, но вместо того, чтобы вернуться обратно, извинился и объяснил, что ему нужно срочно ехать домой. Кирилл рано ложился спать, а ключи от его квартиры он забыл взять с собой.       Первым делом Женя предложил остаться на ночь, но тот в пару минут оббежал все углы, собрал вещи и, извиняясь, смылся, сославшись на вызванный убер. Вряд ли это стоит уточнять, но фильм Жене ни капли не понравился.       Той же ночью Марк написал ему несколько сообщений. Зачем-то вспоминал, как они смотрели вместе Человека-Паука, и зачем-то вспомнил, как однажды Женя запер его в своей квартире, когда Марк решил прогулять школу после ночёвки. И написал ещё одно короткое сообщение, в котором сказал, что не понимает, что чувствует. Оно провисело пару секунд, потом удалилось из чата, а ещё через пару минут на его месте появилось очередное смешное видео.       Женя тогда подумал, что терпеть его не может. И долго думал, что Марк, видимо, решил вернуться к Кириллу, но боялся в этом признаться. Он всю жизнь смеялся над теми друзьями, что попадали во френдзону, и не успел заметить, как та же участь настигла его самого. Тогда же Женя решил, что больше никогда не будет смеяться.       — Мало ли, тебя обязывает общее прошлое, — Марк невозмутимо пожал плечами. Сегодня он выглядел куда бодрее, чем раньше, и широко, весело улыбался. И неважно, что там было вчера. Сегодняшний день устраивал полностью. — Я бы не обиделся.       — Ты с годами вообще не меняешься, — он шутливо закатил глаза. — Каким был, таким и остался.       — Это хорошо?       — Точно не плохо, — Женя почему-то сорвался на смешок. — Но раньше ты был ещё несноснее. Теперь как-то получше.       — Вырос, остепенился, — тот прикрыл глаза, горделиво расправляя плечи. И ему почему-то очень шло, когда он собой хвастался. — А ты вообще не поменялся. Может, стал чуть посерьёзнее. Но ты и в школе таким был.       — И тебя бесила моя серьёзность.       — Конечно. Ты иногда таким занудой был, просто кошмар, — Марк расплылся в улыбке. — Даже не иногда, а всегда.       — Кому-то тебя надо было сдерживать, — смутившись, Женя коротко отвёл взгляд. — Помню, ты мне спасибо говорил, что я не давал тебе на учёбу забить. Когда мы вместе готовились.       — Такое не забудешь, — он развалился на стуле, довольно прищуриваясь. — Да меня бы тут не было, если бы не ты. Давай с этого начнём.       Женя поднял на него глаза, нахмурившись.       — В каком смысле?       — В прямом, — тот приподнял брови с недоумением. — Я же всё это время на тебя смотрел. Брал пример и всё такое. Я бы ничего не сдал, если бы ты меня тогда не подгонял.       — А Франция тут при чём? — по-глупому переспросил Женя. — С ней-то я тебе никак не помогал.       — Да я бы не дотянул до приглашения, если бы не ты. Вспомни, как надо мной смеялись примерно все, с кем я обсуждал переезд, — Марк легко улыбнулся. — По-моему, я сам в себя так не верил, как ты в меня. До сих пор иногда вспоминаю, как я сказал, что у меня нет шансов, а ты полчаса всерьёз доказывал, что без меня министерство культуры Франции не переживёт. И я же поверил.       Те годы Женя помнил плохо. Они постепенно, день за днём стирались из памяти, а крутить на уме, чтобы что-то запомнить, в какой-то момент надоело. Но он медленно, согласно кивнул, подумав, что что-то такое наверняка было. Тогда могло быть вообще всё, и он ничему бы не удивился.       — Я ужасно не хотел, чтобы ты уезжал, — почему-то он решил признаться, виновато пожимая плечами. — Ну, я желал, чтобы у тебя всё получилось, но ужасно не хотел без тебя оставаться. И до последнего думал, что ты на самом деле не уедешь. Просто не верил.       Марк понятливо поджал губы.       — Тогда я относился ко всему проще, чем сейчас. Гораздо проще, — ответил тот, помолчав. — Я был уверен, что глобально ничего не изменится. Думал только о будущем, о каких-то возможностях. Не о том, как это всё... будет происходить. Ну, чем придётся пожертвовать.       — Если бы ты вернулся туда, но уже зная, то всё равно бы уехал? — спросил Женя, подумав. — Только честно.       Тот нахмурился, но почти сразу спокойнее улыбнулся.       — Да. Уехать бы пришлось в любом случае, и мне ещё повезло, что я успел... ну, раньше остальных. И даже те ошибки, которые я допустил тогда... вряд ли бы исправились, останься я тогда в России, — он пожал плечами, делая паузу. — Не знаю, понятно ли объясняю. Типа, если раньше у меня ещё были основания считать, что я что-то потерял, то теперь нет. Я ни о чём не жалею.       Женя сдержанно кивнул.       — Да и к тому же, — Марк решительно приподнялся, выпрямляясь. — Сколько всего я здесь нашёл. Ребята, с которыми мы сдружились. Куча впечатлений и опыта. Даже этот год в Италии, когда я думал, что сойду с ума. Это тоже условия, которые чему-то учат. Теперь я понимаю, что уезжать в одиночку и куда-то, где никого нет, не захочу никогда.       — Ты же тогда не один уезжал, — свёл брови Женя.       Марк пожал плечами, слабо улыбнувшись.       — Не жалею, в общем, — он мягко переменил тему. — Всё к лучшему.       — Надеюсь, я тоже смогу так сказать, — Женя вздохнул, отворачиваясь. На глаза снова попался этот чемодан, угрожающе выглядывающий из-за шкафа. — Когда-нибудь, когда пойму, что всё это было не зря.       — Ещё думаешь? — тот едва заметно осел. — Ну, зря или не зря.       — Я понятия не имею, — он пожал плечами. — Наверное, хорошо, что я живой. Что-то зарабатываю и что-то могу себе позволить. Живу в месте, где... можно быть тем, кем ты являешься. И говорить то, что думаешь.       Он замолчал. Перечисление хотелось продолжить, найти во всём этом ещё пару плюсов. И впереди, где-то через пару слов, должно было встать «но». «Но», которое он понимал только примерно, и совсем не мог сформулировать.       — Но хочется обратно? — спросил Марк, не дождавшись.       Женя какое-то время смотрел на него, чуть напрягшегося и задумавшегося. Ждущего ответ с таким вниманием, словно от согласия что-то зависело.       — Типа того, — он устало кивнул. — Есть другие места, а есть родной дом. С этим ничего не сделаешь.       — Я думаю съездить к семье, — тише начал Марк, посерьёзнев. — К новому году. Пока не знаю, получится или нет, но попытаюсь. Ты не хочешь?       Под лопатками снова болезненно затянуло. Естественно, он хотел, естественно, он не мог думать ни о чём другом. Только не представлял, что испытает, когда снова пройдётся по знакомым улицам. Когда снова посмотрит на всё то, от чего бежал, не оглядываясь — а потом, как умалишённый, бросился искать собственные следы.       — Посмотрим, — Женя медленно покачал головой. — Если будет такая возможность. И если всё сложится.       — Да, — тот понимающе кивнул. — Если получится. Сейчас невозможно что-то заранее планировать.       — Что у тебя с квартирой? — спросил Женя, помедлив. — Ничего не нашёл?       Марк покачал головой в ответ.       — Плюсы трёшки. Можно не пересекаться нигде, кроме коридора раз в день, — он ухмыльнулся, пожимая плечами. — Пока ищу. Без особых успехов, но и не сказать, что совсем плохо. Надеюсь, осталось недолго. У меня завтра как раз несколько просмотров.       — Ты всё ещё можешь приезжать ко мне, — неуверенно напомнил Женя, тут же опуская глаза. — Ну, если что-то пойдёт не так. Я что-нибудь придумаю со спальным местом.       — То есть я пять лет говорил, что постелю тебе в Париже на полу, и в итоге окажусь на полу у тебя, — Марк, запинаясь, тихо засмеялся. — Это просто ирония судьбы. Нет, я что-то придумаю. Как-то разберусь.       — Если ехать дальше, то зачем сейчас квартира? — спросил Женя, осмелев. — Ну, тратить столько нервов, что-то искать. А потом уезжать.       — Я не поеду дальше один, — тот отмахнулся, не задумавшись. — Про это можешь забыть. Пока вообще нет ни сил, ни желания всё это повторять.       — Почему один? — неловко переспросил Женя, и тут же, поняв, как это звучало, поправился: — Ну, вернее... Предложение уже не в силе?       Тот приподнял брови, слушая.       — А ты согласился бы? Поехать куда-то ещё?       — Не знаю, — Женя пожал плечами. — Может быть.       Марк замолчал, с тем же задумчивым, чуть удивлённым видом глядя в ответ.       — Ты бы поехал со мной? — он переспросил, подумав. — Куда-то в другое место?       — Почему нет? — Женя, поняв, что он и вправду не верил, слабо улыбнулся. — Ну, понятно, что это сложно. И надо определиться, куда. И сначала разобраться с тем, что есть здесь. Я завязан на работе, но, наверное, смогу договориться.       — Типа, — Марк начал, спотыкаясь, и как-то заторможенно поднял глаза. — Ты бы поехал со мной? Вдвоём?       — Почему ты переспрашиваешь? — Женя пересел удобнее, но выглядело это наверняка нервно. — Ну, наверное, я бы сначала пожил здесь какое-то время, чтобы друг к другу привыкнуть. Но я не думаю, что меня что-то в тебе ещё может удивить.       Здесь он соврал. Марк удивлял его каждый день, и в каких-то мелочах. Удивлял тем, над чем смеялся, и тем, как реагировал на самые обыденные вещи. Тем, что говорил, и тем, как думал. В детстве он тоже казался непредсказуемым, но совсем в других масштабах. И тогда эта непредсказуемость скорее веселила. Теперь она заставляла выравнивать дыхание и отводить глаза.       Марк пожал плечами, заламывая руки. Несмело улыбнулся, так и не глядя в ответ, и мягко, всё ещё неверяще покачал головой. Даже сейчас он удивил тем, как смутился от согласия на собственное предложение. Словно и вправду считал, что Женя мог хоть в чём-то ему отказать.       — Мне казалось, что я утратил всё доверие. Не думал, что ты согласился бы на такое.       — Да нет, — Женя устало улыбнулся. — Я тоже ко многому стал относиться по-другому. Только наоборот. Ко многим вещам начал относиться проще, чем раньше.       Марк украдкой глянул на него, но ничего не ответил. Только пожал плечами, снова заламывая руки.       — Только можно задать вопрос? — продолжил Женя тише, и тот кивнул, не задумавшись. — Если уж мы об этом заговорили. Ты не объяснишь, почему ты тогда исчез? Когда мы виделись в Питере. Перестал отвечать и звонить, не сказал, что приедешь. И всё так резко.       Тот поднял глаза, с искренней, неподдельной растерянностью глядя в ответ. Словно к очевидному вопросу он и в этот раз совершенно не был готов.       — Вряд ли это было без причины, — договорил Женя, внимательно всматриваясь в чужие глаза. Почему-то он думал, что и в них сможет найти часть ответов. — Это я что-то сделал не так? Ну, я не держу зла. Но до сих пор не понимаю, что тогда произошло.       Молчаливая пауза затянулась. Словно обдумывая, что сказать, тот протянулся за кружкой, и тяжело, шумно вздохнул.       — Это я что-то сделал не так, — Марк поджал губы. — Если честно, мне даже сейчас не по себе об этом говорить. Хотя столько времени прошло.       Теперь напрягся уже Женя, только что уверенный в том, что причиной окажется мелкая, несерьёзная обида, пропущенная им тогда, в последних разговорах.       — Наверное, сейчас это уже не имеет никакого значения, — тот покачал головой, — Поэтому не обессудь, если не сможешь понять. Это было давно. Но, типа. Когда я последний раз видел тебя в Питере, то я уже не воспринимал тебя как друга. И это меня так сильно напугало, что…       — Почему? — переспросил Женя, опешив. — Почему не воспринимал?       Марк, расслышав вопрос, округлил глаза.       — Да если бы я знал, — сбито пробормотал он, — Тогда всё проще было бы. Будто это можно объяснить словами.       — Я наоборот старался делать всё, чтобы ты себя чувствовал так, как раньше, — продолжил Женя твёрже, — Встретил, постоянно пытался пересечься, боялся хоть минуту пропустить. Это из-за расстояния? Из-за того, что мы не виделись?       — Стой, — Марк вдруг поднял руку, перебивая. — Погоди, нет. Стой.       Так и глядя в глаза, он вдруг расплылся в глуповатой, кривой улыбке. Жене, следящему за ним с дотошностью, ни капли не было весело.       — Ты, кажется, не так понял. Не как друга. Типа… Как большее. Не как меньшее.       Марк, улыбнувшись чуть шире и чуть виноватее, ничего больше не говорил.       А Женя, поняв, о чём он, ошарашенно замолк.       Он попытался прокрутить в голове их последние встречи, последние разговоры, всё, что Марк ему говорил, но как назло не мог собрать ни одной мысли в кучу.       — В этом смысле? — тихо уточнил Женя, до сих пор не сделавший ни одного выдоха.       Марк кивнул. Его улыбка, что и до этого не была весёлой, стремительно начала опускаться. Сменялась на всё более тревожное, напряжённое выражение, какое у него в принципе бывало нечасто. Женя догадывался, что и сам выглядел так же. Ничуть не лучше.       Там, где всё только что было понятно, теперь разом рассыпались все стройные теории. Он тоже потянулся за кружкой, лишь бы занять руки. Лишь бы чем-то увлечься.       Как он мог не понять?       В тот последний раз, когда Марк просил его не провожать. Дело было в этом?       Он просто не знал. Просто ничего тогда не понял.       — Я нравился тебе? — он осипло переспросил, хотя всё прекрасно понимал. Зачем-то пытался выкроить пару минут на обдумывание, получить ненужное подтверждение. Не дать установиться тишине, от которой сам начинал нервно стучать ногой по полу.       — Типа того, — Марк слабо пожал плечами. Он уже не улыбался и не поднимал глаза, словно чувствовал вину за то, что сказал. И его хотелось успокоить, хотелось убедить, что всё в полном порядке, но никаких слов не находилось. — И очень сильно.       В груди почему-то сдавило. Так, как бывает от глубины или давления в самолёте. Не больно, но почему-то очень страшно.       — Настолько, что это невозможно было, типа, просто игнорировать, — договорил тот тише. — И я ничего лучше не придумал, чем молча отдалиться. Это глупо, я понимаю, но в тот момент я просто растерялся.       Женя выдохнул, запрокидывая голову к низкому потолку. Прямо над ним висела нелепая люстра, об которую он частенько бился затылком, когда неудачно вставал со стула.       Осознание до сих пор не приходило. Всё это казалось розыгрышем или глупой шуткой, потому что не мог он, знавший Марка столько же, сколько самого себя, ничего не заметить.       Не могли они потерять столько лет в молчании и обидах по такой глупой, совершенно глупой причине.       — Почему ты не сказал мне? — он заставил себя опустить голову и снова посмотреть тому в глаза. Там не было ничего того, что он хотел бы увидеть — та же растерянность и лёгкий испуг, явно поделенный ими на двоих. — И ты из-за этого начал пропадать? Из-за этого не сказал, что приезжал?       — Я понятия не имел, как ты отреагируешь, — Марк поджал губы. Он с видимым усилием заставлял себя говорить, и паузы между словами, не занятые ничем, кроме тревожной тишины, становились всё длиннее. — Я боялся даже представить, что бы ты сказал, если бы узнал.       Женя протяжно выдохнул. Закрыл лицо ладонями, с силой провёл ими от лба к подбородку, и продолжал смотреть перед собой, обдумывая. Думать получалось не слишком, словно по голове, как по колоколу, чем-то с силой ударили.       Хотелось броситься доказывать, что он не мог отреагировать плохо, он никогда не отвернулся бы от него. Может, удивился бы, но отнёсся бы ко всему с пониманием. И лучше бы Марк тогда сказал правду, а не бестолку сжигал все мосты. Только теперь, с трудом представляя себя в том двадцать третьем году, когда они встретились впервые за два года разлуки, он понятия не имел, как поступил бы на самом деле. Что бы ему сказал.       Как минимум, он точно не стал бы превращать это во что-то серьёзное. Тогда он не думал о том, что Марк, его самый близкий друг, однажды может потянуть к себе не по-дружески.       И от мысли, что теперь, когда он сам влип в Марка по самые уши, могло быть поздно, наружу начали прорываться истерические смешки. Только быстро закончились — когда стало ясно, что он мог вот так опоздать. Мог опоздать так, что потерял один-единственный шанс.       — А сейчас? — собственный голос дрогнул. — Уже нет, да?       Марк продолжал внимательно смотреть на него, но не говорил ни слова. Лишь едва заметно ударял кончиками пальцев по кружке, и о чём-то серьёзно, трудно думал, выдерживая паузу. В голове отзвуком повторялись его же слова — сейчас это не имеет значения, это было давно — и весь фокус сузился до его губ, поджатых в сожалении.       Если окажется, что они разошлись? Если этих трёх лет хватило, чтобы не пересечься?       Если он скажет, что ничего больше не чувствует?       — Давай я начну чуть издалека, — вздохнул Марк, приподнимаясь. — Я очень долго был уверен, что всё прошло и всё такое. Ну, мы очень долго не виделись. И прошло очень много времени. Как бы... Я был с другим человеком, — он пожал плечами, коротко, натянуто улыбнувшись. — И когда мы здесь встретились, то первое время я думал, что отпустило.       Женя, слушая, не мог даже вдохнуть. Он чувствовал, как напрягся весь, как устала даже шея, что едва не вжалась в плечи от волнения. Он заставил себя сесть прямо, не сводя с того глаз.       — Короче, — Марк зажмурился, словно сбился с мысли. — Я очень не хочу тебя потерять. Второй раз. Я очень боюсь, что, может, начал всё это зря. Поэтому всё зависит от того, как тебе будет лучше. Если ты не хочешь ничего такого, если не хочешь даже знать, то я ничего не чувствую и ни о чём таком не думаю. Правда. И мы об этом забудем.       — Нет, — не дождавшись, когда тот договорит, Женя резко покачал головой. — Говори как есть. Скажи прямо.       Тот снова замер, глядя в ответ почти стеклянными глазами. Сжал губы в тонкую полоску, и прикрыл веки так, будто набирался смелости. И за то, что как давили на него собственные слова, теперь стало не по себе. За эту настойчивость, не вызванную ничем, кроме страха, стало стыдно.       Не придумав ничего лучше, Женя неуклюже взялся за стул под собой, двигая его ближе. Навстречу. Чуть-чуть, почти незаметно, но хоть как-то.       — Ничего не изменилось, — почти шёпотом проговорил Марк, и снова повинно пожал плечами. — Всё по-прежнему. Если ты хочешь это знать, конечно.       Он замолчал, почти равнодушно отворачиваясь в сторону. Его выдавали только руки, сжатые до того, что покраснели кончики пальцев.       — Я нравлюсь тебе? — Женя оторопело проговорил, не сводя с него глаз. — Всё ещё?       Тот зажмурился, и как специально повторил за ним, с силой растирая лицо ладонями.       — Просто представь, какой бред, — он кисло улыбнулся, не глядя в ответ. — Это всё длится годами. Господи, годами думаю об одном и том же. И я уже тысячу раз смирился, что это, ну... Не то время, не тот человек. Не судьба.       Договорив, он помотал головой. Поджал губы, ещё раз обречённо пожал плечами, и уже не смотрел в глаза.       Женя поднялся, не чувствуя ног. Он видел перед собой только чужие широко раскрытые глаза, видел его по новой сцепленные в замок руки, и видел губы, которые приоткрылись так, будто он хотел сказать что-то ещё, но уже не успел.       Марк какое-то время смотрел на него снизу вверх, широко, удивлённо раскрытыми глазами. И, подумав, тоже поднялся, но ему не хватило времени сделать и полшага навстречу. За спиной скрипнул сдвинутый стул, шатнулся стол, который Женя задел, подходя к нему. Что-то звякнуло — это Женя ударился макушкой об люстру, и молча отошёл, даже не обратив на это внимание.       Он не мог понять, что творилось у того на уме. Не мог даже представить. Он не знал, что чувствовал сам, на прежнее место вернулась звенящая пустота, это опустошение, которому он не мог дать определения. Словно мыслей, эмоций, странных, давно забытых ощущений стало так много, что они, наслаиваясь друг на друга, обесцвечивались добела.       Марк тоже обо что-то споткнулся, и какое-то время смотрел себе под ноги, переступая на одном месте. И так долго не поднимал глаза, будто пытался сделать вид, что Жени рядом и вовсе нет. А потом, выпрямившись, он посмотрел в ответ. Без улыбки и без всякого выражения, которое Женя, проведя с ним всю жизнь, смог бы узнать.       Что-то дёрнулось. Кажется, в квартире моргнул свет. Так было всегда, здесь бывают перебои с электричеством, плохая проводка, он моргает часто, и это длится доли секунд, но Женя успел заметить эту короткую темноту. И пока глаза перестраивались на этот холодный, электрический свет, он шагал вперёд скорее вслепую, чувствовал, как рядом от чужого шага навстречу шатнулся воздух, и в следующую секунду он без слов вжался в его губы, ладонями обхватывая горячие щёки. Под веками мелькнуло так, словно свет снова погас, и снова резко включился.       Лишь коротко замешкавшись, Марк схватился за его плечи, отвечая и прижимаясь ближе, и Женя, окончательно потеряв контроль, потянул его к себе. Не пытаясь быть мягким, не изображая робость, потому что он думал об этом с того момента, когда впервые увидел его таким, светящимся и дышащим полной грудью, так, как раньше не получалось дышать ни у кого из них, когда привычка опасливо осматриваться была необходимостью, и когда каждое лишнее слово казалось неоправданным риском.       И теперь дыхание сбилось, даже на короткий выдох не хватало времени. Не отпускать, больше не отпускать, и Женя с силой прижимал его к себе, наклоняясь, чтобы было удобнее, чувствуя, как под футболкой оказались чужие холодные ладони. На губах только терпкий привкус вина и чужая, незнакомая сладость, от Марка, ослабшего в его руках, пахло так же, как тогда, в прошлой жизни, когда они думали, что знали друг друга полностью, от и до.       Они ни черта не знали, он не знал, как горячо Марк дышал, когда прижимался ближе, и не знал, как быстро колотилось его сердце под ладонью, с силой прижатой к груди. Не знал, что тот закрывал глаза, когда целовал, и не знал, какие сухие на ощупь его губы.       Не знал, что он мог мычать в поцелуй, сильнее жмурясь, но ни на секунду не отрываясь. И, может, к лучшему, что он не знал раньше, потому что теперь не мог понять, как жил без него столько лет. Как не видел в нём эту отчаянность, помешанную с абсолютным, почти бездумным равнодушием ко всему, что будет дальше. Таким же равнодушием, какое было у него самого.       Марк оторвался от него с глухим вдохом, словно выныривая из воды, и жадно дышал, не забирая руки, так и лежащие на боках. Женя тоже пытался отдышаться, и лишь мельком, прижавшись виском к виску, провёл кончиками пальцев по его шее, цепляя уходящую под ворот свитера потемневшую цепочку. Знакомую цепочку.       Он молча подцепил её, вытягивая. Понемногу, отвлёкшись и снова коротко прижавшись к влажным губам, продолжил тянуть на себя. Всё пытаясь восстановить дыхание, он снова бросил взгляд к его груди, и на секунду замер.       Между пальцами, дрожащими от волнения, болталась подвеска с двумя девятками. Та же, которую он когда-то дарил.       — Подвеска, — выговорил он на выдохе. — Та самая.       И больше не смог сказать ничего, потому что горло тесно сдавило. Он перебирал её, сжимая между подушечками, и не мог поверить. Она же, но поцарапанная и затёртая от времени, с небольшим сколом сбоку. Сколько лет он её не видел?       — Я не снимал, — шепнул Марк, посмеиваясь. — Ну, снимал, ладно. Но носил чаще, чем снимал.       — Всё это время? — пробормотал Женя, не веря. Голос осип от волнения, его перебивал даже этот бешеный, бьющий в уши стук сердца. — Я был уверен, что от неё ничего не осталось. Что ты её потерял. Столько лет.       — Ты мне на шестнадцатилетие её дарил, — тот тихо усмехнулся. — Считай, сколько лет.       У него не нашлось никаких слов. Не выдержав, он молча притянул Марка к себе, обнимая. Изо всех сил стискивая, до того, что в груди что-то глухо хрустнуло. Прижимал к себе так же, как тогда, когда встречал его в Петербурге, и так же, как тогда, когда они в очередной раз прощались. И даже этого теперь казалось мало, даже чужого биения сердца рядом с собственной грудью. Казалось, ему никогда не будет достаточно близко и достаточно рядом. Достаточно вместе.       После стольких лет порознь он вряд ли когда-то надышится. Вряд ли когда-то ему хватит. Марк, не дав и задуматься, вывернулся, находя его губы. И теснее прижался бёдрами к бёдрам, порывисто, небрежно толкая вперёд. Недвусмысленно толкая вперёд.       — Я не... — начал Женя, рвано выдыхая. Слишком тесно и душно, чужое дыхание — обжигающе горячее, и даже так, на выдохе сладковатое. — Я не остановлюсь сейчас.       Марк только снова улыбнулся в поцелуй, и поднял руки, согретые на чужих рёбрах, выше. И проще было снять мешающуюся футболку, чем о чём-то задумываться, проще было дёрнуть того за край свитера, и самому потянуть наверх, не дожидаясь, когда он снимет сам.       — Не останавливайся, — проговорил тот в губы, — Я тебя прошу, не останавливайся. Делай всё что угодно, я на всё согласен. Вообще на всё, что захочешь. Только не переставай.       Женя прошёл эти несколько шагов по квартире спиной, едва не оступившись, и скорее упал, чем сел на диван. Он не успел даже вдохнуть, когда Марк оказался сверху, без слов наклоняясь и припадая губами к шее — от челюсти и ниже, к ключицам, втягивая кожу так, что Женя, не вспомнивший, когда в последний раз его целовали так, замычал сквозь зубы, забыв о стеснении.       У него не было сил держаться, он даже не мог представить, как выглядел со стороны, потому что всего этого стало слишком много. Даже сфокусировать взгляд, размытый от того, как близко Марк был, не получалось. Его вряд ли хватит надолго, это стало понятно уже сейчас, но какая к чёрту разница, если у него будет ещё одна попытка. Может, даже не одна, может, всё это...       Тот вдруг оторвался, поднимаясь, и внимательно, чуть замыленно посмотрел в глаза, словно что-то обдумывая. Руки, лежавшие на его талии, сами по себе опустились ниже, и Марк, заметив это, невозмутимо проехался бёдрами навстречу, подставляясь.       Нет, его не хватит надолго. Ему бы дотерпеть до…       — Je te jure, c’est seulement maintenant que je comprends à quel point je te veux, — выдал Марк на одном дыхании, едва не сбившись. — Comme je n’ai jamais voulu personne.       Женя уставился на него во все глаза. В комнате, только что наполненной вздохами и скрипом этого дешёвого икеевского дивана, стало тихо. Он хотел попытаться повторить хоть одно слово, но это сочетание звуков абсолютно не уложилось в голове.       — Нет, я ни слова не понял. Хотя французский у тебя… — растерявшись, Женя сорвался на смех, и снова потянул того ближе к себе. — Нет, давай лучше на русском. Я хочу понимать.       — Я не скажу это на русском, — Марк замотал головой, смеясь. — На французском проще. Правда.       — Перескажи, — повторил он твёрже. — Пожалуйста.       — Потом, — тот снова мотнул головой, и одновременно потянулся к резинке штанов. — Обещаю, потом перескажу. Когда осмелею.       — Ты и сейчас, — пришлось приподняться, чтобы избавиться от всего, что на них оставалось. Марк нелепо стягивал с себя джинсы, едва не заваливаясь на бок, и напоминал себя же, но на пять лет младше — когда на ночёвках он забывал переодеться, и полуспящим раздевался прямо на полу. — Ты и сейчас не сказать, что стеснительный.       — Это кажется, — буркнул тот, отбрасывая скомканные джинсы и снова забираясь на руки. — Господи, Женя. Как же я скучал по тебе, господи, как же я скучал. Сколько времени я…       Сорвавшись, он вжался в губы, сам прижался ближе, кожа к коже, и дышать становилось всё труднее. Тяжёлый, безостановочно жмущийся ближе, он выгнул спину, пытаясь подстроиться под ладони. Беспорядочно шарил собственными по груди, по напрягшемуся животу, даже не задумываясь и даже не пытаясь себя сдерживать, и снова, снова тянулся к шее, к губам, к горящей груди, за которой сбивалось с хода помотанное сердце.       Не останавливайся, не останавливайся, — звучало в голове, и Женя, чувствующий себя обречённо неумелым, пытался делать всё, что мог, и всё, что успел освоить за недолгие, когда-то пройденные отношения.       Он зашипел, когда ладонь Марка сухо оттянула кожу, но сам наверняка был не лучше. Дома не было ничего, что сошло бы за смазку, он и не думал, что когда-то найдёт здесь кого-то, с кем дойдёт до чего-то большего, и даже не смотрел на те полки в аптеках.       Здесь ничего не было, а теперь, за эти пару месяцев оказалось столько всего, что он мысленно был в аптеке, мысленно был в магазине с товарами для дома, мысленно выбирал новые полки и ковры, как те, что были в той квартире, где они собирались.       Марк первым согнулся, изо всех сил вжимаясь лбом в плечо, и Жене, слышащему его тихий, почти жалобный вдох, хватило ещё нескольких толчков в чужую ладонь.       Ковры, стеллажи, здоровое питание, смазка и презервативы на будущее, Марк всегда любил книги, а Женя видел в центре книжный, и даже хотел зайти туда, но не набрался смелости. Но теперь должен был, и должен был найти что-то для него, потому что на стеллажи нужно будет что-то поставить, а Марка, его Марка, прижавшегося к груди, тяжело дышащего, нужно было чем-то порадовать.       — Я думал об этом три года, — шепнул Марк в его плечо, не отникая. — Господи, три года. Я даже не мог мечтать. Даже не мог представить. Женя, я…       От его тихого, надрывистого голоса, раздающегося рядом с ухом, глаза сами собой заслезились. Когда тот слабо, устало выпрямился, Женя первым делом протянул руку к подвеске, болтавшейся у того на груди. Прилипшей к коже от пота, стёсанной, покрытой царапинами. И никуда, никуда не девшейся.       — Ты останешься? — спросил он вдруг, до конца не понимая, что говорил. В горле пересохло, а на уме только эти частые, глубокие царапины на дешёвом посеребренном металле. — На ночь. Останешься?       Марк, кажется, тоже не сразу понял, что услышал — и с запозданием мягко улыбнулся. Женя, по-прежнему чувствуя, как щипало глаза, из последних сил потянул его к себе. Он не знал, хотел ли, чтобы Марк видел это.       Наверное, хотел, чтобы он знал, сколько всего накопилось внутри. Сколько болезненной, выстраданной привязанности он нёс в себе всё это время, давно перестав надеяться на то, что её примут. И как сильно он любил его ещё тогда, когда мог сказать об этом прямо и без стеснения, потому что в одиннадцать, ночуя друг у друга дома, не было ничего зазорного в том, чтобы признаваться в любви.       Он любил его всё это время, и любил до сих пор, любил так, что глаза всё ещё застилало пеленой. Он любил его по-другому, когда-то он не мог простить его, когда-то ненавидел от обиды — и с силой зажмурился, лбом вжимаясь во влажное от испарины плечо. Дыхание всё ещё не получалось восстановить.       — Я бы всё равно не отпустил, — шепнул он, тяжело выдыхая. Собственные руки обессилено повисли на чужих плечах. — Я же не отпущу тебя.       — Я бы не ушёл, — тихо отозвался Марк, прижимаясь щекой к виску. Его ладони, горячие, влажные, где-то на спине, там, где всё это копилось. Он везде, в каждой мысли и перед глазами, и им невозможно надышаться. — Je jure.       Через силу Женя заставил себя выпрямиться, чтобы снова с укором заглянуть тому в глаза. В очередной раз спросить, что он сказал, пусть и не веря, что Марк ответит. Кажется, в квартире опять моргнул свет. Или Женя, окончательно потерявшись, уже начал видеть картинку кадрами.       Кадр, кадр, кадр. Им по десять лет, с уроков отпустили пораньше, и Марк позвал его поиграть в Майнкрафт после школы. У него есть свой компьютер и купюра в сто рублей, и можно будет зайти за колой в ближайший магазин по дороге.       Теперь им обоим за двадцать, а за окнами давно нет тех детских площадок. У них нет ни Майнкрафта, ни школы, и на ту купюру, тогда казавшуюся внушительной, здесь уже ничего не купишь.       Только чужой взгляд, мягкий и внимательный, никуда не делся. Даже не поменялся.       И его руку, такую же горячую, как раньше, до сих пор можно сжать в своей.