Спустя пять лет

Минхо почти всю ночь лежал на спине, глядя в потолок и не мог сомкнуть глаз. Рёбра ныли, голова гудела, но не это мешало уснуть. Мешали мысли. Он думал о том, что так больше не может продолжаться. Мысль об этом приходила не в первый раз за последние два года. Но сегодня, после панической атаки, она казалась как приказ. Минхо вспомнил утро, когда Чан ушёл на студию, как поцеловал его, как сказал: "Я люблю тебя" на прощание. Ему казалось, что впереди вечность: что они успеют наговориться, нацеловаться, насмотреться друг на друга. Но он больше не мог жить в трауре. Но это не значило, что он забудет Чана. Он будет помнить его всегда, но пора приходить в себя. Два года он носил чёрное внутри. Два года отказывался от еды, от людей, от себя. Боль не стала меньше. Она просто стала привычной, как фон. Он не хотел быть слабым. Минхо сжал край одеяла в кулаке, чувствуя, как заныли сломанные рёбра. Физическая боль отрезвляла. Он закрыл глаза и позволил себе уснуть, отпустив мысли. И утром, когда солнце пробилось сквозь шторы и золотыми пятнами легло на его лицо, Минхо открыл глаза и почувствовал: что-то изменилось. Не кардинально - но изменилось. Кажется, ему стало лучше. Он надел тапки, накинул халат и подошёл к окну. Солнце грело стекло, и Минхо прижал ладонь к тёплой поверхности. Внизу, на больничном дворе, кто-то гулял в халатах - пациенты, которым тоже становилось лучше. Пасмурный Пусан наконец-то улыбнулся. Он постоял так минуту. Потом повернулся и вышел в коридор. Солнечный свет проникал и сюда - через большие окна в торце коридора. Пахло дезинфекцией и чем-то сладковатым: медсёстры на посту пили утренний кофе. И у Минхо пробудилось желание тоже выпить кофе. Но не горький, а, например, латте. Минхо медленно пошёл по коридору, прислушиваясь к своим ощущениям: рёбра почти не болели - только ныли, голова не кружилась, ноги держались уверенно. Он дошёл до кофейного автомата и нажал на кнопку с латте. Автомат зашумел, загудел, и в пластиковый стаканчик полилась бледно - коричневая жидкость. Он сделал глоток, но вкус, на его взгляд, был так себе. Поэтому он вылил кофе, и стаканчик выбросил в урну, затем написал Феликсу, чтобы тот принёс ему горячий латте и пулькоги. - Шеф! Голос Чонина разорвал тишину, и Минхо обернулся. Парень шёл к нему. Его улыбка сияла так же ярко, как солнце за окном. - Доброе утро, - кивнул Минхо. - Вы сегодня рано, - Чонин поравнялся с ним, остановился у окна. - И выглядите как-то по-другому. Лучше. - День хороший, - ответил он. - Наконец-то дождь закончился. - Врач сказал, что меня скоро выпишут, - сказал радостно Чонин. - А вы тут на сколько ещё? - Меня тоже на днях должны выписать, - Минхо посмотрел в окно на солнце. Чонин просиял. - Это отличные новости! Выходит, мы почти одновременно отсюда выберемся. Может, как только поправимся окончательно, встретимся в вашем ресторане? Я обязательно приду. - Приходи, - кивнул Минхо. - Ладно, - вздохнул Чонин. - Мне пора. Скоро медсестра должна зайти. Чонин направился в свою палату, и Минхо, постояв минуту, тоже побрёл в свою. Минхо вернулся в палату и сел на кровать, привалившись спиной к подушкам. Минхо смотрел на солнечный свет и чувствовал странное, давно забытое спокойствие. Не счастье - до счастья было ещё далеко, как до луны. Но хотя бы не пустоту. Хотя бы не ту чёрную дыру, которая засасывала его два года. Он взял телефон. Феликс ответил через три секунды. Феликс: Латте и пулькоги? Ты ли это? Может, мне ещё и десерт заказать? Минхо: Нет. Только кофе и мясо. Феликс: Еду через час. Жди. И, Минхо… я рад. Очень. Минхо не ответил. Просто отложил телефон и снова уставился на солнечный свет. Час пролетел быстрее, чем он ожидал. Минхо даже задремал на пару минут и проснулся от того, что дверь палаты открылась с громким стуком. Феликс ворвался внутрь с двумя стаканами латте в одной руке и пакетом, из которого соблазнительно пахло жареным мясом, в другой. -  Я пришёл, - объявил он, ставя кофе на тумбочку. - И принёс всё, что ты заказал. Феликс начал выгружать содержимое пакета. Пулькоги - в отдельном контейнере, рис - в другом, острый соус - в маленькой баночке. Минхо взял стакан с латте. Сделал глоток. Горячий, бархатистый, в меру сладкий. Настоящий. Не тот порошковый, что продают в автоматах. - Хороший кофе, - сказал он. - Я знаю, - Феликс откинулся на спинку стула, довольный собой. Минхо отхлебнул ещё, чувствуя, как тепло разливается по груди. Потом открыл контейнер с пулькоги. Запах ударил в нос - острый, сладковатый, дымный. Он взял палочки, подцепил кусочек мяса, поднёс ко рту. Жевал медленно, прислушиваясь к вкусу. Мясо было нежное, сочное, прожаренное как надо. Он съел ещё кусок. Потом ещё. Потом отправил в рот немного риса. Феликс молчал, смотрел на него и улыбался. В его улыбке не было ничего, кроме счастья. - Ты чего такой довольный? - Минхо скосил на него подозрительный взгляд. - Рад тебя видеть таким, - улыбка не сходила с лица Феликса. - Более живым. Минхо фыркнул, но беззлобно, и отодвинул пустой контейнер из-под пулькоги. - Я, кажется, начинаю выздоравливать. - Я рад это слышать, - Феликс протянул руку и сжал ладонь Минхо - крепко, тепло, по-братски. Минхо не убрал руку. - Джисон мне вчера написал про паническую атаку. Я думал, что тебе станет хуже. Минхо посмотрел ему в глаза - пронзительно, с прищуром. - Вот трепло, - чуть усмехнулся он. - А что? - возмутился Феликс, выпуская его руку. - Должен был промолчать и утаить от меня такое? Минхо закатил глаза, и Феликс не сдержал смеха. - Ты невыносим, - сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. - Совсем невыносим. - А ты - слишком громкий, - парировал Минхо. - На всю больницу смеёшься. Феликс только отмахнулся. Он был слишком рад, чтобы спорить. Слишком рад видеть Минхо - пусть бледного, пусть со следами усталости на лице, но живого. Настоящего. С искрами в глазах. - Я вчера много думал, - сказал Минхо, возвращаясь к прежней теме. Голос его стал тише, серьёзнее. - Решил, что пора взять себя в руки. Хочу уже заняться рабочими делами. Надоели эти белые больничные стены. Как выпишут - сразу приду в ресторан. Феликс смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. То самое, которое он почти забыл за два года. - Вот это правильный настрой, - сказал он, кивая. - А я уж боялся, что ты захочешь ещё неделю дома отлёживаться. - Я и так слишком долго отлёживался, - ответил Минхо. Голос его был твёрдым. - Два года - достаточный срок. Феликс не нашёлся, что ответить. Просто кивнул снова и сжал его ладонь - на секунду, перед тем как отпустить. - Тогда готовься, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем было на душе. - Я тебя загоняю. В ресторане столько бумаг накопилось, что ты неделю не вылезешь. - Мечтаешь, - усмехнулся Минхо. - Я тебя первым делом с проверкой приду. Посмотрю, как ты там без меня хозяйничал. - Да пожалуйста, - Феликс расправил плечи. - У меня всё идеально. - Посмотрим. Они улыбнулись друг другу - почти одинаково, почти по-родственному. - Ладно, - Феликс хлопнул себя по коленям и встал. - Мне пора. Поставщики ждут. А ты - отдыхай. Скоро выпишут - наработаешься. Он наклонился, чмокнул Минхо в макушку и, не дожидаясь возмущения, вышел в коридор. Минхо остался один. Смотрел в окно, на солнце, на то, как оно золотит подоконник. В груди всё ещё ныло - от рёбер, от воспоминаний, от той глухой боли, которая, наверное, никогда не пройдёт до конца. Но сегодня, впервые за долгое время, боль не мешала дышать.

⚕️

Вечером в дверь палаты постучали: тихо, вежливо, с паузой. - Войдите, - сказал Минхо. Дверь открылась. На пороге стоял Джисон. - Не помешаю? - спросил он, замирая на пороге. - Заходи, - кивнул Минхо. Джисон закрыл за собой дверь и подошёл к кровати. Сел на стул: не на самый край, как в прошлый раз, а удобно, почти по-домашнему. По привычке оставил между ними расстояние. - Как самочувствие? - спросил он. Голос был ровным, но в глазах Минхо видел беспокойство, которое Джисон старательно прятал за профессиональным спокойствием. - Хорошо, - ответил Минхо. - Рёбра почти не болят. - А панические атаки? - Джисон посмотрел на него внимательно. - Больше не было? Минхо покачал головой. - Нет. Только вчера. Джисон кивнул, и Минхо заметил, как расслабились его плечи. Совсем чуть-чуть, но он заметил. - Это хорошо, - сказал Джисон. - Если повторится - позови кого-нибудь. Медсестру, меня. Не оставайся один. - Позову, - пообещал Минхо. Повисла пауза. Не неловкая - скорее тихая, почти уютная. Джисон смотрел на Минхо, и взгляд его был долгим, изучающим. - Ты выглядишь лучше, - наконец сказал он. - Феликс приносил пулькоги, - Минхо чуть усмехнулся. - И латте. Сегодня попробовал из автомата, и мне не понравилось. - Это объясняет, - Джисон тоже улыбнулся: уголком губ, сдержанно, но тепло. - Ты сегодня другой, - заметил Джисон, перестав смеяться. - Я не знаю, что произошло за день, но… ты другой. - Я вчера много думал, - Минхо посмотрел в окно, за которым было темно. - Решил, что пора. Пора перестать быть мёртвым внутри. Джисон молчал. Смотрел на профиль Минхо. - Это сложно, - тихо сказал Джисон. - Перестать быть мёртвым. - Знаю, - ответил Минхо, не оборачиваясь. - Но я устал быть живым трупом. Джисон сжал пальцы на коленях. Ему хотелось сказать что-то важное, правильное, то, что Минхо нужно услышать. Но слова застревали в горле. - Если нужна будет помощь, - наконец произнёс он, - я рядом. Как… - он запнулся, подбирая слово. - Как человек, который… который хочет, чтобы тебе стало лучше. Минхо медленно повернул голову. Посмотрел на Джисона долгим, внимательным взглядом. В глазах его не было боли, не было страха, не было той отчуждённости, которая преследовала их все эти дни. - Меня выпишут на днях. Джисон сразу представил, что больше не увидит его. Мысль ударила неожиданно сильно - так, что перехватило дыхание. Он ещё секунду назад сидел здесь, в этой палате, смотрел на Минхо и чувствовал что-то тёплое, почти успокаивающее. А теперь внутри всё оборвалось. Джисон опустил глаза, сжал пальцы на коленях сильнее. В горле встал ком. Он рос, давил, мешал дышать. - Когда? - спросил он тихо. Голос прозвучал глухо, чужим. - Через два дня, - ответил Минхо. - Доктор Пак сказал, что рёбра срастаются хорошо. Могу восстанавливаться дома. Джисон кивнул, не поднимая глаз. Смотрел на свои руки - на побелевшие костяшки, на то, как пальцы вцепились в колени, будто он боялся упасть. - Это хорошо, - сказал он. Голос дрогнул - самую малость, но Минхо, кажется, услышал. - Рад за тебя. Он хотел сказать что-то ещё, но слова не шли. - Минхо, - Джисон поднял глаза. В них было что-то отчаянное, то, что он прятал пять лет. - Я хочу тебя видеть. Просто… иногда. Если ты позволишь. Минхо замер. Смотрел на него долго - так долго, что Джисон уже пожалел о сказанном, но отступать было поздно. - Я ничего от тебя не жду, - продолжил Джисон, и голос его дрожал. - Я просто хочу знать, что у тебя всё в порядке. Можно я буду иногда тебе писать? Спрашивать, как ты? Иногда. Он замолчал. Пальцы его дрожали - он спрятал их в карманы брюк, но Минхо всё равно заметил. - Джисон, - тихо сказал Минхо. - Я не хочу делать тебе больно. - Мне уже больно, - ответил Джисон. - Но эта боль - моя. Я сам её выбрал, когда уехал. И я не прошу тебя её лечить. Он посмотрел Минхо прямо в глаза - впервые за этот разговор. - Я прошу только одного: позволь мне быть рядом. Хотя бы иногда. Я не переступлю черту, Минхо. Я обещал - и сдержу слово. Минхо молчал. В груди у него что-то сжималось - не боль, не страх. Что-то другое, чему он боялся дать имя. -Джисон, я могу предложить только дружбу, - наконец сказал Минхо. Голос его был тихим, но твёрдым. - Ничего кроме неё я не могу предложить. Ты должен это понимать. Джисон выдохнул - долго, шумно, как будто всё это время не дышал. - Я понимаю, - сказал он. И улыбнулся - грустно, но искренне. - Я согласен. - На что? - переспросил Минхо. - На дружбу, - ответил Джисон. Джисон был готов согласиться на всё: на редкие сообщения, на короткие звонки, на то, что будет рядом и не будет иметь права на большее. Он был согласен на все мучения. Лишь бы иногда видеть его. Уж слишком сильно он этого хотел. Минхо опустил глаза. Пальцы его теребили край одеяла - нервно, бесконечно. Что-то обдумывал. - Хорошо, - наконец сказал он. - Пиши. Спрашивай. Я не обещаю, что буду отвечать быстро. Но я буду отвечать. Джисон почувствовал, как внутри что-то разжалось. Та самая пружина, которая сжималась пять лет, наконец-то отпустила. Не до конца - но достаточно, чтобы вздохнуть полной грудью. - Спасибо, - сказал он. Голос сел до хрипа. - Спасибо, Минхо. Минхо кивнул, не поднимая глаз. В палате стало тихо - так тихо, что слышно было, как за стеной капает вода из крана. - Джисон. - М? - Я могу ещё предложить тебе кое-что, - сказал Минхо. Джисон удивлённо поднял брови. - Что? - Давай поедим, я проголодался, - сказал он быстро, не давая паузе повиснуть в воздухе. - Феликс принёс сегодня много еды из нашего ресторана. Джисон замер. В его глазах мелькнула надежда. Минхо заметил это. И сразу почувствовал, как внутри всё сжалось от неловкости. Не потому, что ему было неприятно. А потому, что он знал, что каждое его слово Джисон может прочитать иначе. Пальцы на одеяле дрогнули, он сжал их в кулак, а потом заставил разжать. А Джисон не ожидал этих слов. Не после разговора о границах, о дружбе, о боли, которую они оба носили в себе. Джисон смотрел на него, не веря. - Ты… - голос его дрогнул, - ты хочешь, чтобы я остался? - Я же сказал, - Он отвёл взгляд. Сделал это специально - чтобы Джисон не увидел в его глазах того, чего там нет. - Я проголодался. А Феликс принёс столько, что мне одному не справиться. Его пальцы на секунду сжали край одеяла, но не от волнения, а от желания прекратить этот разговор, который вдруг стал скользким. Он кивнул на холодильник, где стояли контейнеры с едой. Джисон перевёл взгляд с холодильника на Минхо. Помолчал. - Хорошо, - сказал Джисон тихо. Он подошёл к холодильнику, взял оттуда контейнеры и поставил в микроволновку подогревать. Минхо выдохнул. Не потому, что боялся, а потому, что напряжение в плечах наконец-то отпустило. Микроволновка загудела, наполняя палату негромким, монотонным звуком. Минхо включил телевизор и листал каналы. Просто искал что-то, что могло бы висеть на заднем плане, не требуя внимания. Остановился на какой-то юмористической передаче - оттуда доносились закадровый смех и шутки. Джисон стоял у микроволновки, прислонившись бедром к тумбочке, и смотрел, как тарелка медленно вращается внутри, подогревая еду. На секунду он почувствовал себя неуместно - как гость, который пришёл без приглашения и теперь не знает, куда сесть. Но Минхо сам предложил. И Джисон до сих пор не может поверить в происходящее. Микроволновка пикнула. Джисон достал контейнеры и направился к прикроватному столику. - Я хочу сегодня поесть за столом, - сказал Минхо, поднимаясь. - Надоело всё время быть в постели. Джисон кивнул и разложил всё на небольшом круглом столике. Потом нашёл в тумбочке палочки и ложки - Феликс, как заботливый друг, предусмотрел всё. Они сели на стулья и взяли свои палочки, но Джисон не спешил начинать, ждал, пока Минхо не потянется к еде первым. Минхо подцепил кусочек пулькоги, отправил в рот, прожевал. Они ели молча, под приглушённый смех из телевизора. Минхо иногда поглядывал на экран, иногда - на еду. Джисон смотрел только на экран и краем глаза, украдкой, на Минхо. Смотрел, как он жуёт, как морщит лоб, когда кусок попадается слишком острый, как тянется за водой, не отрывая палочек от контейнера. Минхо немного расслабился, почувствовав лёгкость от атмосферы в палате. Иногда даже усмехался в телевизор. И Джисон замечал эту крошечную улыбку и невольно улыбался, прикрываясь тем, что ему было интересно от происходящего на экране. Они доели почти всё. Джисон начал убирать контейнеры, складывать их обратно в пакет, чтобы утром медсестра забрала. Двигался он медленно, почти нехотя - не хотелось уходить, но оставаться дольше было бы неправильно. Он и так получил больше, чем рассчитывал. Джисон стоял на пороге, сжимая в руке пакет с пустыми контейнерами, и не решался уйти. Что-то держало его здесь - невидимая нить, которая натянулась между ними за этот вечер. Тонкая, хрупкая, но живая. - Спокойной ночи, Минхо, - сказал он наконец. - Спокойной ночи, Джисон. Джисон вышел в коридор. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он закрыл глаза и выдохнул - долго, шумно, как будто всё это время не дышал. После он пошёл в ординаторскую - писать отчёты, проверять карты, делать всё то, что делают врачи поздним вечером. Но в груди, где обычно жила только усталость, сегодня пульсировало приятное тепло.