Сказание о Фее

— Он стоял в дверном проеме, как огромная тень, вытеснившая из дома весь воздух. Я не помнила Его лица — армия забрала Его, когда я была совсем малюткой, — но я знала, кто Он. Мать встретила Его с улыбкой, но ее пальцы дрожали, а голос ломался, как сухая ветка. В доме пахло супом и сыростью — обычный запах нашего жилья. После Его появления в нём очень быстро поселилось другое: табак, пот и что-то кислое, въедливое. Этот запах въелся в стены, в одежду, в волосы. Я потом много лет не могла его забыть. С того дня жизнь начала вытекать из мамы. Не сразу, потихоньку: она больше не хотела играть, не читала мне книг и не пела песен. Она увядала, становясь серой и прозрачной, а мой детский ум списывал это на простую усталость. Дом тоже начал меняться вместе с ней. Раньше в нём было тесно, но тепло — вещи лежали на своих местах, где-то скрипела доска, где-то подтекала крыша. После Его возвращения всё осталось тем же, но стало чужим. Даже свет из маленького окна казался тусклее. Мама хорошо прятала побои под длинными рукавами, и тогда я еще верила, что Он — добрый. Каждую ночь она укладывала меня раньше, чем нужно. Моя кровать стояла у холодной стены — зимой от неё тянуло сыростью, и одеяло не спасало. Я лежала, глядя в потолок, где трещины складывались в странные узоры, и слушала. Дверь в спальню закрывалась — и дом становился другим. Тишина делалась густой. Иногда с полки падала какая-нибудь мелочь — и этот звук казался громче, чем должен быть. Они закрывались в спальне, и за дверью начиналось то, от чего воздух в коридоре становился липким. Он методично выжимал из нее остатки воли, пока я за стенкой старалась дышать тише. Сейчас я понимаю это по мелочам: по разбитой кружке, которую никто не убрал, по стулу с надломленной ножкой. По тому, как мать начала двигаться вдоль стен, будто стараясь занимать меньше места. Кухня пустела первой. Банки становились легче, потом — совсем исчезали. В ящиках оставались крошки, и я иногда собирала их пальцами, пока никто не видел. Пол был холодный, шершавый, и к нему прилипала пыль. Мы перестали выходить из дома. Окна запотевали изнутри, и через них почти ничего не было видно. Иногда я проводила пальцем по стеклу, оставляя прозрачную полоску, и смотрела наружу — на чужую, нормальную жизнь. Маска добряка сползла с Него быстро. Он перестал стараться. Его кулаки стали частью нашего быта: сначала Он ломал маму, а вскоре переключился и на меня. Мы погрязли в нищете, все деньги уходили на выпивку. Голод стал моим верным спутником, и я видела, как мама тайком перекладывает свою порцию в мою тарелку. Он бил нас, когда злился или когда Ему просто становилось скучно. Слой дешевой пудры на лице мамы становился всё толще, скрывая синяки, а мои щеки не просыхали от слез. Мы не выходили на улицу, гния в четырех стенах. Так прошло четыре года. Мама не выдержала. После очередной вспышки Его ярости она не могла ходить — нога была сломана, а денег на врача не было. Это стало последней каплей. На следующее утро я увидела ее тело, раскачивающееся на балке. Сначала я не поняла, что именно вижу. Мозг упрямо отказывался складывать это в одно целое — будто передо мной была просто неправильная картинка, в которой что-то висит не там, где должно. Тело медленно раскачивалось. Медленно туда. Медленно обратно. Почти незаметно — всего на несколько сантиметров в сторону. Скрип был тихий, ритмичный. Этот звук я запомнила лучше всего. Платье вытянулось, складки стали чужими, неправильными. Оно больше не лежало по телу — оно висело вместе с ним. Лицо… я не сразу решилась посмотреть. Сначала только подбородок, линия шеи, тень под волосами. Казалось, если не поднимать взгляд выше, всё ещё можно сделать вид, что она просто стоит на табурете и сейчас спустится. Но она не спускалась. Волосы чуть колыхались вместе с движением — от этого казалось, будто она пытается повернуться, как будто хочет увидеть, кто вошёл. Воздух в комнате был неподвижный, тяжёлый. И всё равно она двигалась. Она повесилась, пока Он спал — сразу после того, как Он снова взял её, искалеченную. Его не останавливала ее травма. Говорят, дети забывают плохое. Ложь. Я отчетливо помню, как засыпала под звук бьющийся кожи о кожу, как находила капли крови среди коридора, как ее тело могло оказаться в любой части нашего дома. Так продолжалось две недели, пока ее тело не начало разлагаться. Самое мерзкое было то, что вся деревня сочувствовала «бедному вдовцу». Соседи кивали, когда Он врал, что она умерла от болезни, и хвалили его за то, что он сжег тело, чтобы не разносить заразу. Они с радостью проглатывали его ложь, Он воин, герой, что сражался с ненавистной Ро'од. Когда её сжигали, я стояла рядом. Земля под ногами была холодной и влажной, дым стелился низко, цепляясь за одежду. Копоть оседала на кожу — тёплая, липкая. Я пыталась её стереть, но она только размазывалась. Больше меня никто не защищал. Лишившись своей главной игрушки, Он превратился в сгусток бесконечной, вибрирующей злобы. Всю свою ярость Он методично вымещал на мне. Каждый божий день. Мне внушили, что это и есть жизнь, что это нормально, и я просто не знала, как может быть по-другому. Я привыкла к боли, как привыкают к запаху гари в сгоревшем доме. Самое страшное началось, когда я стала оформляться. Несмотря на вечный голод и побои, моя красота расцвела наперекор всему. Я превращалась в точную копию матери в ее лучшие годы — ту самую женщину, которую он когда-то решил извести. Его глаза начинали темнеть. В них появлялось что-то голодное — терпеливое, почти спокойное. С каждым днем я видела, как в Его мутных глазах вспыхивает и разгорается липкое, больное желание, а ткань штанов предательски натягивается. Он смотрел так, будто я уже перестала быть кем-то и стала чем-то, что можно взять, когда захочется. Сначала Его прикосновения были случайными, мимолетными, но от них на коже оставался невидимый липкий след, который хотелось содрать вместе с мясом. Я до сих пор чувствую этот зуд — Его тяжелую, потную ладонь на моем плече, Его пальцы, зарывающиеся в мои волосы. Я привыкла не дышать, не дергаться. Опыт матушки научил меня: любое сопротивление превращало обычную боль в бесконечное наказание. Но Его аппетит рос, сдержанность гнила и отваливалась кусками. Я помню тот вечер. Отчетливо, до тошноты. Помню, как повалил меня на кровать, привязывая мои запястья к ее изголовью, как сдирал с меня остатки одежды, чтобы после войти в меня — грубо, с каким-то утробным причмокиванием, словно втаптывал меня в грязные простыни. Я слышала Его тяжелое, зловонное дыхание у самого уха и шепот, от которого сводило челюсти: Он твердил мое имя, перемешивая его с похотью. Он хрипел, что после смерти матери совсем изголодался по живому теплу, что я — ее ожившее отражение, только моложе и слаще. Это было не просто больно. Это было омерзительно — чувствовать внутри себя Его пульсирующую грязь. Он вдавливался в меня, как будто ему было мало. Стоило мне поднять взгляд, как на Его лице играла устрашающая, хищная ухмылка. Она становилась все шире, а темп — быстрее. Непристойные звуки наполняли комнату, стремясь получить удовольствие. Я отчетливо помню Его руки на своем теле. Как они впивались в мою грудь, массируя и придавая ей форму, утопая в ее тяжести. В ту ночь я заплакала впервые за много лет. Эти слезы были горькими, как желчь, потому что Его «любовь» оказалась в тысячи раз гнуснее Его побоев. Он стал приходить каждую ночь. Он брал меня на руки и уносил в свою комнату. Шептал таким сладким и добрым голосом, как будто и не собирался насиловать меня в который раз. Я смотрела в старое, пыльное зеркало и ненавидела свое тело, ненавидела каждую клетку, к которой Он прикасался. На коже отчетливо выступали Его засосы. Смотрела на себя и все еще ощущала на себе его руки. Как они блуждают от шеи к ключицам, от ключицы к паху. Мне хотелось раствориться в этой густой, вонючей тьме, перестать быть. Со временем реальность начала расплываться, разум заволакивало серым туманом — только так я могла не сойти с ума, пока Он высасывал из меня жизнь, а вместе с тем мое желание жить. Голод и нищета казались почти милосердными по сравнению с Его пьяным вожделением. Раньше тьма за окном была сигналом к началу кошмара, но со временем Он перестал ждать ночи. Его похоть стала повсеместной, как запах гнили в запертом подвале; Он мог наброситься в любой момент, превращая каждый мой вдох в свой похотливый стон. Его присутствие стало повсюду: в скрипе пола, в дрожании лампы, в гнильном запахе, что казался исходящим из самой кладовой. Каждый мой вдох сопровождался ожиданием рывка, каждый звук — предвестником неминуемой опасности. И с каждым днем страх рос, проникая в мысли, меняя мир вокруг меня в лабиринт, где нет дверей и окон, а только Его постоянное наблюдение. В какой-то момент Ему стало мало эля, и Он начал играть. Те жалкие гроши, что платили за Его службу и которых едва хватало, чтобы не сдохнуть с голоду, теперь утекали в чужие карманы. Долги росли, как снежный ком, катящийся в бездну. Однажды Он ввалился в дом — бесформенная груда мяса, залитая кровью с ног до головы, избитый кредиторами до неузнаваемости. Свою униженность Он решил утопить в моей боли. Он бил меня долго, методично, пока перед глазами не начало темнеть. Единственное, что я успела увидеть перед тем, как отключиться — расстегивающийся ремень Его брюк. Когда я очнулась, реальность ударила в нос запахом пота и похоти. Я лежала в Его спальне. Юбка была задрана к самому горлу, а нижнее белье валялось рядом грязными ошметками. Между ног пульсировала липкая, тупая боль. Я попыталась пошевелить пальцами, но и они были все измазаны Его похотью. Внутри всё горело от Его недавнего присутствия. Ощущение того, что Он пользовался мной, пока я была без сознания, как бесчувственным куском мяса, было невыносимым. Я чувствовала, как Его слизь пропитывает мою кожу, как она проникает глубоко внутрь, отравляя саму душу. Я была грязной. Настолько грязной, что, казалось, никакая вода в мире не сможет смыть этот слой нечистот, который Он оставил на мне и во мне... В тот вечер небо раскололось. Гроза ревела так, словно сам мир хотел утопить всю ту скверну, что скопилась в нашем доме. Он ввалился в дверной проем не один — за Его спиной маячили тени еще нескольких существ, таких же облезлых и смердящих животных, как и Он сам. Он обвел комнату мутным взглядом и указал на меня коротким, грязным пальцем. Голос его, хриплый от сивухи, прозвучал обыденно и страшно: Он объявил, что я — плата. Что за мое тело, за каждую минуту моего позора, эти твари спишут Его карточные долги. В их глазах мгновенно вспыхнул похотливый огонь, липкий и голодный. В этот миг я поняла, что смерть уже дышит мне в затылок, и она будет долгой, мучительной, пахнущей перегаром и чужим потом. Дрожь прошила всё тело, воздух в легких превратился в свинец. Но где-то в самой глубине моего раздавленного естества что-то впервые взбунтовалось. Когда первый из них, осклабившись, потянулся ко мне своей сальной лапой, сознание просто отключилось. Я не помню, как нож оказался в моей руке. Помню только, как лезвие с чавкающим звуком полоснуло его по горлу. Кровь, горячая и соленая, брызнула мне прямо в лицо, а он, захлебываясь собственным криком, рухнул на пол — мертвый прежде, чем его голова коснулась досок. Пока остальные опешили, глядя на фонтан крови, я рванулась мимо них. Оттолкнув кого-то, я выскочила в распахнутую дверь, прямо в ледяную ярость шторма. Я бежала, захлебываясь дождем, и кричала, срывая горло, но гром и ливень вмиг проглатывали мои мольбы. Внезапно в спину прилетел сокрушительный толчок. Я не удержалась и рухнула лицом вниз, в глубокую, вонючую лужу. Грязь забила мне рот, а сверху на меня обрушилась Его тяжелая, торжествующая тень. Подняв голову из жижи, я встретилась с Его взглядом. В нем не было ни капли страха — только пьяная, тупая уверенность хозяина, настигшего строптивую скотину. Мое сердце, секунду назад бившееся в ребра, как пойманная птица, вдруг захлебнулось и замерло. Меня парализовало. Страх, вязкий и черный, заполнил легкие. Я хотела жить — так яростно, что сводило мышцы, — и одновременно жаждала сдохнуть тут же, лишь бы больше не чувствовать Его запаха. Я хотела раствориться, стать ничем. Но из этой бездны вынырнуло другое чувство. Темное, древнее, которое я в ужасе подавляла годами. Я хотела убить Его. В этот момент реальность исказилась. Прямо перед моими глазами прочертилась тонкая красная нить. Раздался глухой, мокрый звук. Я вскинула голову, ожидая Его злобного оскала... но взгляда больше не было. У Него не было головы. Она просто исчезла, а безголовое туловище с тяжелым хлюпаньем грохнулось в месиво. Остальные звери, те, что шли следом за Ним, вывалились на крыльцо. Они застыли, тупо глядя на обмякшую тушу своего вожака. А вокруг меня, вопреки законам природы, запела вода. Она больше не лилась с неба — она ожила, ласково журча и извиваясь в воздухе прозрачными змеями. — Ха-ха-ха... ХА-ХА-ХА-ХА! Сознание окончательно лопнуло. Я больше не была добычей. Вода покорно следовала моей воле, превращаясь в вибрирующие, острые лезвия. С тихим свистом они метнулись к тем, кто стоял на пороге. Я видела, как прозрачная сталь кромсает их плоть, превращая насильников в бесформенный, чавкающий фарш за считанные секунды. В воздухе повисла кровавая взвесь, которую тут же смывал ливень. Я была в восторге. Я спаслась. Я жива. В этот момент на шум и крики из своих нор начали выползать деревенские. Те самые соседи, что годами кивали Его лжи и не замечали моей боли. Они застыли полукругом, глядя, как я стою с поднятой к небу головой, впитывая мокрую прохладу, посреди кровавых ошметков и смеюсь. Из меня выливается искренняя радость. Все сдохли, мне больше не будет больно. Немного погодя я повернулась к эльфам, застывшим неподалёку. В их глазах плескался первобытный ужас. Они не видели во мне жертву — только монстра, вынырнувшего из кровавой пены. Стоило мне сделать шаг, как они бросились врассыпную, запираясь в своих домах, засовами отгораживаясь от правды, которую я воплощала. Я осталась одна, глядя на тошнотворный фарш у порога. Входить внутрь, в эту пропитанную Его вонью конуру, не хотелось. Впервые за долгие годы я вдохнула полной грудью, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Я была счастлива. Просто, по-детски счастлива среди ошметков тел. Всю ночь я бродила под ливнем, смывая с кожи Его прикосновения. Но утро принесло расплату. Едва я вошла в деревню, мир взорвался вспышкой боли в затылке. Тьма поглотила меня. Я очнулась в сыром, зловонном подвале. Сколько бы я ни скребла стены и ни срывала голос в крике, ответом была лишь тишина. Через несколько дней дверь с лязгом распахнулась, и яркий свет, словно раскаленное клеймо, выжег мне глаза. Вошли двое эльфов. Я отчаянно звала ту, другую — воду, магию, лезвия — но внутри была лишь пустота. Мое волшебство ушло, оставив меня голой и беззащитной перед их яростью. Мужчины посмотрели на меня с таким омерзением, будто я была личинкой в куске падали. Удар — и снова тьма. Настоящий ад ждал меня в темнице. Цепи на запястьях и лодыжках стали моей новой кожей. В камере воняло застарелой гнилью и плесенью; воздух здесь стоял неподвижно, задыхаясь в собственном затхлом покое. Раз в день мне швыряли помои и давали глоток протухшей воды — лишь бы я не сдохла раньше времени. А потом пришла Боль. Сослуживцы Того человека, те, кому он когда-то спас шкуру, решили превратить мою жизнь в бесконечный акт мести. Для них я была не жертвой тирана, а убийцей их героя. Они били сильнее, чем Он. Изощреннее. Пыточная стала моим храмом страдания раз в месяц. Они называли это «долгом памяти», но на деле это был упоительный пир садизма. Сослуживцы Того человека превратили мое тело в холст, на котором каждый месяц рисовали новые кошмары. Они допрашивали меня. О той магии, которую я применила, чтобы убить Его, о том, кем я Ему приходилась, какие у нас отношения. Они ковыряли все уголки моего сознания, жизни, воспоминания. Меня берегли, как ценный инструмент для пыток. Никаких отрезанных конечностей — ведь они не отрастают, а их месть должна была длиться вечно. Они сосредоточились на том, что восстанавливается: ногтях, волосах, коже. Я должна была оставаться «целой», чтобы в один прекрасный день, когда их жажда крови будет утолена, они могли разобрать меня по кусочкам окончательно. Они выбирали методы, которые ломали не кости, а самую суть сознания. Они использовали тонкие ножи, чтобы медленно отделять верхний слой кожи на чувствительных участках, оставляя мясо обнаженным и пульсирующим. Каждое движение воздуха в сырой камере превращалось в удар хлыстом по открытым нервам. Когда раны начинали затягиваться липкой коркой, они сдирали её снова, наслаждаясь тем, как я захлебываюсь беззвучным криком. Вторыми их любимыми пытками были иглы. Под ногти вгоняли тончайшие медные спицы, раскаленные добела. Я чувствовала, как под роговой пластиной закипает кровь, как она шипит, а запах паленой плоти забивает ноздри. После того как ногти чернели и отваливались, они ждали, пока вырастут новые — мягкие, тонкие, беззащитные, — чтобы повторить всё сначала. Самым изощренным была змея на спине. Это была не просто татуировка. Они использовали зазубренные иглы, смоченные в едком составе из соли и уксуса. Каждый прокол чувствовался как укус живой гадюки. Рисунок гноился, превращаясь в рельефный, уродливый шрам, который пульсировал в такт моему сердцу. Когда пошла инфекция и я начала бредить, они вливали в меня горькие отвары, чтобы сбить жар — не из милосердия, а чтобы я чувствовала каждую новую искру боли в полном сознании. Они даже подключили магов, чтобы я не умерла. И быстрее восстанавливалась. Самым изысканным их развлечением стали яды. Они не хотели моей смерти, они жаждали сделать мои собственные чувства моими палачами. Они использовали вытяжку из желез болотных ползунов — этот состав не убивал, но увеличивал чувствительность в десятки раз. Когда яд разливался во мне, даже прикосновение грубой ткани тюремной робы ощущалось как трение теркой по открытой ране. Каждый вздох обжигал гортань, словно я глотала битое стекло. В мои раны на спине втирали трупный сок, смешанный с грибковыми спорами. Я чувствовала, как под кожей начинается шевеление. Плоть зеленела и пузырилась, источая сладковатый запах разложения, который забивал рот и легкие. Я видела, как в моих собственных язвах копошатся черви, и это было настолько омерзительно, что разум молил о безумии, но они вливали в меня какие-то лечебные снадобья, чтобы я оставалась в сознании и чувствовала, как меня поедают заживо. Иногда они использовали «Галлюциногенную тишину». Это был яд, вызывающий жуткие видения. В темноте камеры ко мне приходила мать, но она не жалела меня. У нее было лицо Того мужчины, и она начинала медленно сдирать с меня остатки кожи, шепча Его голосом, что я заслужила всё это. Реальность перемешивалась с бредом: стены пыточной начинали сочиться кровью, а цепи превращались в живых змей, которые впивались мне в плоть. Я теряла понимание, где заканчивается боль от игл и начинается бред от отравы. К тому моменту, когда яд достигал мозга, я уже не понимала, человек я или просто сосуд для бесконечного, концентрированного страдания. Я захлебывалась мольбами о смерти, как захлебываются гнилой водой, но мои палачи были неумолимы. Стоило моему телу обмякнуть, а сердцу замедлиться, как они тут же вливали в меня восстанавливающие эликсиры, возвращая из благословенного забытья обратно в реальность боли. Постепенно я осознала самое страшное: Его имя больше не звучало в этих стенах. Месть за «героя-спасителя» стала лишь блеклой ширмой, за которой скрывалась их истинная природа. Они давно забыли о Нем. Им больше не нужен был повод. Они просто упивались своей властью над живой, чувствующей плотью. Им доставляло почти эротическое наслаждение видеть, как содрогается мое тело под ударами, как расширяются от ужаса зрачки, когда в камеру вносят набор новых инструментов. Мои мучения стали для них наркотиком. Они изучали мою боль, как алхимики изучают редкий элемент: сколько игл может выдержать эльфийка, прежде чем лишится рассудка? Какой крепости должен быть яд, чтобы кожа начала слазить лоскутами, но сердце продолжало биться? Я превратилась в бесконечный источник их извращенного вдохновения, в вечный двигатель их жестокости, который они старательно смазывали лекарствами, чтобы он не дай бог не остановился. Их пьянило не вино, а само осознание того, что в этом подвале они — боги, а я — лишь глина, из которой можно лепить крики. Безнаказанность раздувала их эго, превращая обычных солдат в изощренных демонов. Они знали, что никто не придет на помощь, никто не спросит за каждый вырванный ноготь или прожженное клеймо. Для мира я была мертва, стерта из списков живых еще в той деревне, и это развязывало им руки. Десять лет. Столько я заживо гнила в этой могиле, теряя счет дням, месяцам и самой себе. Когда тяжелая дверь в очередной раз скрежетнула, я даже не повела бровью — в эту бездну могли войти только мои мучители, чтобы снова вспороть едва затянувшиеся раны. — Как необычно… По камере разнесся мелодичный, пугающе спокойный женский голос. Я с трудом заставила себя поднять голову и увидела фигуру в бесформенном одеянии и маске. В дрожащем свете факелов она казалась самой Смертью, которую я так истово молила о пришествии всё это десятилетие. — Я чувствую в тебе магию, — произнесла она, и в её интонации проскользнуло нечто сродни научному любопытству. Она жестом подозвала сопровождающего — эльфа, увешанного свитками. Тот, едва взглянув на меня — исхудавшую, покрытую язвами и клеймами тень женщины, — позеленел и судорожно сглотнул, борясь с рвотным позывом. — Кто это? — сухо бросила незнакомка. — Н-не знаю… Её нет в списках. Девушка нахмурилась, и её маска зловеще блеснула: — Как это нет? Затем она вновь обратила свой взор на меня, прямо в мои пустые, выжженные страданием глаза: — Как тебя зовут? — … Я молчала. Язык казался сухим осколком кости. Единственное, чего я жаждала — чтобы этот призрак в маске наконец оборвал нить моей жалкой жизни. — Хм, кажется, на диалог ты не настроена. Она шагнула вперед. Одно неуловимое, милосердное движение — и мир окончательно провалился в небытие. Я очнулась не на склизких камнях, а в объятиях мягких простыней. Тело казалось неестественно легким, словно его вылепили из облаков. Ничего не болело: ни сорванные ногти, ни избитая в кровь спина, ни вены, в которых годами пульсировал яд. На высохших глазах впервые за десятилетие проступили слезы. Рядом сидела она, неторопливо изучая бумаги. — Здравствуй~ — Кто вы…? — мой голос, сорванный криками, больше напоминал шелест сухой листвы. — Анариэль эя Галанодел. Глава Дома Галанодел. А ты? Я помнила свое имя. Но оно принадлежало той сломленной девочке из прошлого. Оно пахло Его перегаром и маминой кровью. Оно умерло там, в камере. — Не помнишь? Хм, это не так важно. Я хочу услышать твою историю. — … Я снова замолчала. Её голос был мягким, почти ласковым, в нём не было привычной мне злобы. — Если не хочешь говорить — ничего страшного. Расскажешь, когда захочешь. Она медленно сняла маску. Мой вдох застрял в горле: передо мной было лицо богини, пугающе прекрасное и безмятежное. Её легкая улыбка наполнила комнату теплом, которого я не чувствовала с самого детства. — Я спрошу только одно. Ты хочешь пойти со мной? Даже если тебя отпустят, идти тебе некуда, не так ли? Я медлила. Жизнь научила меня, что за каждым добрым жестом скрывается капкан, а за десять лет в цепях я разучилась верить в милосердие. — Ха-ха, недоверчивая. Хорошо, я перефразирую: служи мне. Я весьма щедрая. Дом Галанодел невероятно богат, ты получишь достаточно, я тебе это гарантирую. Но самое главное — я вытащу тебя из этого места. Она ушла, оставив меня наедине с мыслями. Весь день я смотрела в окно на небо, которое забыла. Я думала о прошлом, в котором меня стерли в порошок, и о будущем, которое вдруг обрело очертания. Вечером Анариэль вернулась. — Ну что? Ты подумала? — она улыбалась так, будто читала мои мысли. — На ваше предложение не согласятся только дураки. — Значит, твой ответ? — Я не дура. Она усмехнулась, и в этой усмешке я увидела отражение собственной тьмы. — Так ты скажешь мне свое имя? — У меня его нет. Оно сгнило в той камере. Она долго молча смотрела на меня. — Хммм… тогда… пусть будет Лина. Это означает «Нежная». Я вспомнила свои руки, обагренные кровью, и изуродованную змеей спину. — Вы плохо подбираете имена. — Тебе не нравится? — Нет. — Тогда, Лина, будем знакомы. С этих пор зови меня: Мастер. Самое интересное, когда я вышла первый раз на улицу, после того, как излечилась. Меня встретила гроза, капли воды приветствовали меня своей прохладой. Не смотря на холод, я почувствовала тепло. После той грозы ничего не осталось. Я решила оставить свое прошлое. После мастер научила меня магии, и я присоединилась к отряду «Гарпия». Вот и все... Остальное вы знаете. Последние слова Лины растворились в ночной прохладе, оставив после себя лишь тяжелое, почти осязаемое безмолвие. Пламя костра, словно чувствуя сгустившееся напряжение, тревожно металось, бросая резкие тени на лица слушателей. Все молчали. Син неподвижно смотрел в огонь. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, словно окаменело, а на скулах едва заметно ходили желваки — он слишком хорошо понимал истинную цену выживания. Эрис и Рин замерли, боясь лишним движением разрушить этот момент. На лицах Гарпий застыла смесь шока и той глубокой, глухой скорби, которая не терпит лишних слов. Они знали Лину как смертоносное оружие, как тень, способную превратить каплю воды в лезвие, но никогда не догадывались, какая бездна отчаяния выковала холодный металл её характера. Эти десять лет ада, яды и гниль застенков — теперь всё встало на свои места. С чего она решила рассказать о своем прошлом именно сейчас, они не ведали, но понимали: это был величайший жест доверия. Обнажить перед ними шрамы, которые были куда глубже тех, что на спине, значило вверить им свою жизнь заново. Эта ночь стала для них особенной. До рассвета было еще далеко, но сон не шел к ним — в отблесках костра лица воинов казались масками из обожженной глины. У каждого в этом кругу было свое темное прошлое, густое и вязкое, как деготь. Каждый из них хранил в памяти то, что мечтает забыть любой здравомыслящий: предательства, запах крови близких, хруст собственных надежд. Именно в эту ночь, слушая тихий голос Лины, они наконец поняли, почему Мастер назвала их «Гарпиями». ——————————————————————— Автору есть что сказать! Немного неожиданные формат глав. История персонажа. Как Вам? Я буду иногда публиковать прошлое созданных мною персонажей, чтобы дальнейшее развитие событий было понятным для Вас. Если честно, я захотела это написать очень спонтанно и потратила на это очень много времени. Я эти два дня не жила. Было морально тяжело придумывать все детали прошлого Лины, поэтому глава выходит позже задуманного срока. (Автор реально хотел написать это за один день). Надеюсь, Вам понравится данный формат. ​​