Сказание о Фее

Принцесса спит под тихий шёпот волн,

И вечность бережно хранит её поклон.

Спустя 2 недели после собрания. Эсшай. Лиарлия. Королевский дворец. Эсшай погрузился в траур. Улицы стали непривычно спокойными, флаги опустили, люди несли цветы и зажигали свечи. Все говорили тихо или молчали — словно весь город разделял одну общую боль. Тело принцессы Фенуэль, которое бережно готовили к последнему перелету, наконец вернулось в Лиарлию. В столицу съехались сотни лордов и леди, чтобы почтить память лоно Эрлитар, а по личной просьбе короля Аирдаля на церемонию прибыли Мирьель и Ламасар — их присутствие гарантировало порядок и священную тишину, которую никто не смел нарушить. Тема войны затихла сама собой, пока Анариэль, живой символ войны, неотступно находилась подле Его Величества. Злить ее после того собрания никто не хотел. Все отлично помнили резню, которую фея устроила, когда Аирдаль всходил на престол... *** Похороны начались в полночь в величественном храме Богини Смерти Леты. Своды древнего здания дрожали от высокоэльфийского наречия — храмовый хор пел молитвы об упокоении, а главный священник проводила ритуал очищения, окутывая пространство благовониями. Когда церемония завершилась, четверо эльфов подняли носилки, принц Миарлас был одним из них, словно в последний раз держа сестру за руку и провожая ее в дальний путь. За ними, по строгому рангу, двинулась процессия: король с королевой, Галанодел, Эменлия, а за ними — бесконечная колонна аристократов. По обе стороны улиц стояли эльфы — неподвижные и тихие, они не смели прерывать песню хора, но каждый держал в руках зажженную свечу. Народ склонил головы и провожали принцессу долгими взглядами, словно прощаясь с той, кого любили и чтили. Хор закончил свою песнь. Аирдаль, глядя на это покачивающееся море огней, сухим и печальным голосом произнес: — Прощаемся. С той хрупкой душой, что научила меня быть сильнее и мудрее, просто крепко держа за руку. — Прощаемся! — начали выкрикивать со всех сторон. Этот крик, начавшийся как шепот, прокатился по улице подобно надломленному стону самой земли. — Прощаемся с маленьким огоньком, что самоотверженно сгорал, освещая путь в лабиринтах теней — поддержал Миарлас. — Прощаемся! — Прощаемся! С той тихой колыбельной, что звучала в моем сердце каждый миг, наполняя смыслом даже самые серые дни. — голос Канниэль дрожал и был был наполнен вселенской грустью и тоской. — Прощаемся! Толпа качнулась, словно колосья под холодным ветром. Эльфы смотрели вслед уходящей процессии, будто надеялись увидеть тени той, что уходила навсегда. — Прощаемся! С хозяйкой своей судьбы, что не склонилась перед неизбежностью, сохранив верность себе до самого конца. — Прощаемся! Анариэль не могла остаться в стороне, ее тихий и спокойный голос разнесся по ушам всех слушателей: ​— Прощаемся с той, кто шла по острым камням с высоко поднятой головой, оставляя после себя лишь аромат дворцовых цветов и тихую грусть. — Прощаемся! ​Траурное шествие вышло к морю, где ждали прогулочные лодки. Под тусклым светом звезд и луны флотилия направилась к уединенной королевской гробнице лоно Эрлитар. Волны бились о борта мягко и жалобно, вторя общему горю, а на берегу тысячи огней замерли в последнем, скорбном поклоне. Ночь выдалась необычайно тихой и ясной, словно сама природа Эсшая соблюдала траурный обет молчания. На бездонном темном небе мириадами искр мерцали звезды, выстраиваясь в призрачный коридор, освещавший последний земной путь принцессы. Окружающий мир замер в величественном покое: лишь легкий, едва ощутимый ветерок ласково шевелил листву прибрежных деревьев, даря лесам прощальный шепот. Воздух, прохладный и кристально чистый, был напоен ароматом ночных трав и морской соли, смывая горечь тяжелого дня и принося долгожданное умиротворение всем, кто пришел проводить Фенуэль в вечность. Весла мерно разрезали водную гладь под песню хора, доносившуюся с главной ладьи: «Сквозь шепот волн и лунный свет в неведомый предел, Тебя ведет морская нить туда, где мир твой бел. Смывает соль земную боль, умолкнут бури дней, Обресть покой в садах Богов дано душе твоей». С бортов лодок в темную воду летели цветы, устилая путь принцессы. Эту традицию соблюдал каждый: падали белые лилии «Слёзы Леты», символизирующие чистоту и путь души в тумане, лазурные колокольчики, как знак вечной верности дому Эрлитар, и черные розы, олицетворявшие глубокую скорбь народа. Особо преданные лорды бросали в пучину жемчуг — символ безупречности Фенуэль. Так, в окружении цветов, драгоценностей и скорбных песен, принцесса совершала свой последний путь, чтобы обрести вечный покой в колыбели моря. Гробница лоно Эрлитар возвышалась над лазурной морской пучиной на одиноком скалистом острове, словно естественное продолжение древнего рифа, выточенного ветрами и волнами. В ночной тишине её стены, высеченные из белого мрамора, добытого в глубинах Эсшая, сияли под лунным светом холодным, почти призрачным блеском. У входа, будто вечные стражи покоя, застыли две колоссальные фигуры, вырезанные прямо в камне внешней стены. Слева стояла величественная Богиня Смерти Лета — её факел был опущен, и каменное пламя, казалось, погасло навеки. Справа возвышался Бог Тишины Мотонус, прижавший палец к губам в безмолвном повелении хранить священную тишину. Внутрь позволено было войти лишь немногим: королю Аирдалю и королеве, их сыну Миарласу, ближайшим родственникам королевы из рода эя Эменлия, а также тем, кто должен был завершить древний обряд погребения. Все остальные остались у подножия скалы — под немыми взорами каменных богов. Анариэль, как глава дома Галанодел, заняла место впереди тех, кто остался снаружи. По её тихому знаку она сама, Мирьель, Ламасар и собравшиеся аристократы опустились на колени на холодные камни. Наступило время великого безмолвия. Молитвы Мотонусу не произносили вслух — они должны были звучать только в сердцах. Галаноделы склонились в глубоком поклоне, и их тёмные траурные одежды почти растворились в тенях скал. Лишь тихий шелест ветра и далёкий шёпот моря сопровождали их молчаливое обращение к богам. И пока двери гробницы медленно закрывались, души молящихся тянулись к Лете, прося богиню принять новую гостью в её вечные чертоги. ​​ Внутри гробницы царила иная атмосфера— плотная, почти осязаемая. Воздух был насыщен запахом соли и древнего камня, словно само море веками дышало в этих стенах. Своды и стены усыпальницы покрывали старинные фрески, выцветшие от времени. На них были запечатлены деяния предков рода Эрлитар: морские походы, древние клятвы, победы и жертвы, принесённые во имя короны и народа. В центре главного зала возвышался постамент из чистейшего аквамарина. Камень был прозрачным и холодным, и в его глубине словно жило мягкое голубое сияние, напоминавшее о глубинах моря. На этот постамент бережно опустили тело Фенуэль. Тихий шёпот молитв родных едва нарушал священную тишину. Их слова были почти неразличимы — лишь дыхание, обращённое к богам. Сквозь потайные желоба, прорезанные в каменном полу, доносился мерный плеск воды. Морские волны проникали внутрь гробницы тонкими потоками, и казалось, будто само море пришло проститься со своей принцессой, желая коснуться её в последний раз. Погребальный ритуал был проведен быстро. Жрецы действовали с отточенной быстротой: в священном месте время течет иначе, и медлить, заставляя Богов ждать встречи с новой душой, считалось грехом. Фенуэль уложили в гроб, вырезанный из белого дерева, и когда тяжелая крышка опустилась, глухой стук забиваемых гвоздей эхом отозвался под сводами, окончательно отделяя мир живых от мира вечного сна. Для Канниэль этот звук стал пределом — она не выдержала, и безмолвные слезы хлынули ручьями, обжигая лицо. Она смотрела, как исчезает последняя щель, скрывая дочь навсегда. Рядом с ней, не шелохнувшись, застыли Аирдаль и Миарлас. Сломленные изнутри, внешне они казались частью самой гробницы — такими же холодными и неподвижными, как аквамариновый постамент у их ног. *** Следующие несколько дней тянулись как в густом тумане. Король Аирдаль почти никого не принимал, и Анариэль неотлучно находилась подле него, оберегая его хрупкое уединение. В его кабинете она часами сидела на тахте, оставаясь безмолвной опорой, пока он предавался тяжелым думам. Когда же Его Величество выходил в сад, она следовала за ним тенью, решительно отсекая на подходе лордов. Те уже поджидали в тени аллей, надеясь вставить слово о государственных делах или выразить подчеркнуто глубокие соболезнования, лишь бы выделиться перед монархом в момент его не слабости, нет...скорби. Анариэль не позволяла им даже приблизиться, встречая каждого холодным, предостерегающим взглядом. Лишь когда Аирдаль уходил в свои покои или когда к нему приходили члены его семьи, Анариэль оставляла его. В эти короткие промежутки она спешила к Галаноделам. Видеть свою семью ей удавалось крайне редко, и теперь каждая минута в компании бабки Мирьель и Ламасара была для неё бесценным глотком воздуха. Она сбрасывала маску суровой защитницы и просто сидела рядом с близкими, прежде чем вновь вернуться на свой пост у дверей короля. *** На четвертый день добровольного затворничества король Аирдаль наконец нарушил тишину. Они были в его кабинете; тяжелый запах увядающих лилий, принесенных с церемонии, все еще висел в воздухе. Король стоял у окна, глядя на пустеющий сад, где Анариэль всего час назад выставила из аллеи очередного настырного графа. — Ты стала отличным щитом, Анариэль, — произнёс наконец Аирдаль, не оборачиваясь. Его голос звучал хрипло, будто он долго молчал или слишком долго говорил с самим собой, но в нём уже вновь проступала привычная, отточенная временем сталь. Он сделал короткую паузу, будто прислушиваясь к собственным мыслям, и добавил почти с тенью усталой насмешки: — Я слышал, как ты спровадила лорда эя Гринлиф. Полагаю, он до сих пор пытается прийти в себя после твоего… весьма недвусмысленного тона. Аирдаль медленно отступил от окна и, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, тяжело опустился в кресло напротив тахты, на которой сидела Анариэль. В кабинете изменилась сама природа тишины — она стала иной: не гнетущей, а глубокой, наполненной памятью и невысказанными словами, той тишиной, что возникает между людьми, знающими друг друга слишком давно, чтобы нуждаться в объяснениях. —Знаешь…— Начал он, словно пробуя слово на вкус.— Глядя на маленькую Фенуэль, я все чаще видел в ней тебя. Такую же слишком взрослую для своих лет девочку. Он слегка склонил голову, взгляд его на мгновение стал отстранённым, будто он смотрел не на Анариэль, а сквозь неё — в прошлое. Анариэль не прерывала его. Она лишь слушала, позволяя ему уходить в воспоминания так глубоко, как ему было нужно, не нарушая хрупкой нити, связывающей его с прошлым. — Помню маленькую девочку, которая оставалась здесь, в этих залах, когда ее родители уходили на фронт. Ты была тогда такой… серьёзной. Слишком серьёзной для твоих лет. Все время засиживалась в библиотеке и училась. — Тогда я только-только получила крылья, естественно, после того инцидента я никому не доверяла. — Да... — Аирдаль тяжело вздохнул, — Ты была такой колючей... Аирдаль посмотрел на собеседницу. Фея, уперевшись подбородком на руку, ожидающе подняла брови. Развивать эту тему король не стал... —Помнишь наши вечера в королевской библиотеке? Мы прятались между высокими стеллажами, подальше от чужих взглядов и лишних ушей. Я читал тебе старую сказку о великолепном бале, и ты смотрела на иллюстрации так, будто уже стояла посреди этого зала.— Улыбнувшись давним воспоминаниям, Аирдаль снова перевел взгляд на Риэ. — И я решила, что обязательно научусь танцевать, — тихо произнесла она. — Поплакала об этом королю Аэрелону, а он не мог мне предоставить учителя, так как я находилась во дворце под другим именем. — И с тех пор отец обрёк меня на долгие мучения, - с лёгкой, едва уловимой усмешкой отозвался Аирдаль. Он чуть покачал головой, словно вновь видел те самые далекие вечера, проведенные вместе. —Ты считала каждый такт, и каждый раз наступала мне на сапоги с такой точностью, будто делала это нарочно. —Ты сам говорил, что это тоже своеобразный вальс.— Тихо возразила она, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучала легкая, почти забытая за столько лет войны живучесть. На мгновение кабинет будто стал теплее. Даже воздух, казалось, перестал быть таким тяжёлым. Но это мгновение оказалось хрупким. Аирдаль медленно опустил взгляд, и улыбка, едва появившаяся на его лице, исчезла так же тихо, как и возникла. — Я верил, что смогу защитить Фенуэль, - произнёс он глухо. — Что этот брак станет концом войны... и что мои дети наконец смогут жить в мире, а не в ожидании следующего удара. Он на секунду сжал пальцы на подлокотнике кресла, будто удерживая внутри себя что-то слишком тяжелое, чтобы произнести вслух. — Но я ошибся. Он поднял взгляд на Анариэль. Теперь в нём не осталось ни тени прежней мягкости — лишь холодная, собранная ясность человека, который больше не имеет права сомнения. — Скорбь — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. Пауза повисла в воздухе, плотная и окон-чательная, как закрывающаяся дверь. — Время воспоминаний истекло вместе с песком в часах. Мне нужно взять себя в руки и идти вперед. Он чуть подался вперёд, и голос его стал твёрже, обретая прежнюю королевскую неотвратимость: — Война ещё не закончена. И мир... - он на мгновение замолчал, подбирая слово, — стал таким же хрупким, как тонкое стекло. Один неверный шаг - и он разлетится вдребезги, раня всех без исключения. Он медленно отвёл взгляд в сторону, где сад продолжал тихо увядать под дыханием уходящего дня. - И я больше не позволю себе быть слабым. Анариэль выпрямилась, встала с тахты и подошла к королю. На лице бегали смешанные эмоции. — Что бы ты не выбрал, Дом Галанодел всегда поддержит это решение, Аирдаль. Фея на пятках повернулась к сундуку, открыв его, достала вино и бокалы. Повернулась к королю и, очаровательно улыбнувшись, сказала: — Хочу выпить. ​