Committere

Hysteria – Muse

Рукава закатаны до локтей, руки в грязи – вечер у Винсента выдался не из лучших. Он копал уже, казалось, целую вечность, устраивая себе тренировку всей жизни, и был практически готов рухнуть от изнеможения. Могила не была даже наполовину готова, а он уже обливался потом, промокший насквозь и дрожащий от проливного дождя, который не прекращался ни на секунду, пока он копал, копал и копал. — Это грёбаный идиотизм, — пропыхтел Винсент, тяжело опираясь на лопату, и демон над ним рассмеялся. Аластор наблюдал за этим так, будто смотрел лучшее телешоу, сидя на ветке дерева со своими длинными ногами, свесившимися вниз, и выглядел скорее как кошмарный, озорной дух, а не как демон, которого Винсент знал. Он держал свою трость на коленях, и, как ни странно, выглядел более расслабленным, чем Винсент когда-либо его видел. Таким он почти мог быть человеком, хотя это, конечно, было не так. Если бы он захотел, он мог бы стать ужасающим в мгновение ока, поставив Винсента на место, как он часто делал, когда ему становилось особенно скучно. Винсент был удачлив тогда, что заставлять его работать было таким чертовски развлекательным. — В чём вообще смысл? — потребовал Винсент. Ему приходилось повышать голос из-за дождя, но у него было отчётливое чувство, что Аластор услышит его, даже если он будет шептать, и не только из-за его огромных оленьих ушей. — Я закопал достаточно этих ублюдков в мусорные контейнеры. Зачем такие сложности? — Потому что это весело! — сказал Аластор, будто это было самое очевидное в мире. — Для тебя, возможно, — пробормотал Винсент. Его руки горели огнём. У него будут боли и ломота на недели вперёд. Аластор был садистским ублюдком, хотя, возможно, ему не стоило так удивляться. — Который час? — добавил он. Он отказался от своих дорогих часов перед тем, как начать копать, не желая рисковать такой красотой. Аластор, который взял эти часы в заложники, поднял их в руке как трофей, его усмешка была одновременно дразнящей и крайне раздражающей. — Два тридцать. Святые угодники. Он был здесь уже, что, пять часов? — Aл, — сказал Винсент. — Уже достаточно глубоко. Давай сбросим тело и пойдём домой. У меня интервью на утреннем шоу. — Тогда тебе придётся копать быстрее, — с усмешкой сказал Аластор. — А что ты вообще с этого получаешь? — спросил он вместо «все демоны такие блядски надоедливые, как ты?» — Хотел бы ты знать! — пропел Аластор. — Продолжай копать. — Знаешь, — надменно сказал Винсент, — я, вероятно, первый могильщик, у которого есть несколько Эмми. — Несколько чего? — Эмми. Премия? — Винсент уставился на него. — Когда ты в последний раз был в мире людей? Аластор улыбнулся на это. — А-а-а, — укоризненно протянул он. — Помни наше соглашение. Ты можешь задать вопрос, когда впечатлишь меня, и я должен сказать, ты оставляешь желать лучшего. — Он с любопытством посмотрел на него, наблюдая, как Винсент в разочаровании швырнул лопату и скрестил руки на груди. — Сдаёшься так быстро? — Так быстро? — переспросил Винсент. — Я копал уже... чёрт. Знаешь что? Неважно. Он провёл рукой по волосам, которые теперь совсем обвисли и попадали ему в глаза. Ему нужно было успокоиться, взять себя в руки, потому что через несколько дней с Аластором он начинал терять терпение. Он никогда в жизни не встречал существа более разочаровывающего и более чертовски бесячего. Он провёл десятилетия своей жизни, прыгая через препятствия, танцевав под чужую дудку, улыбаясь и очаровывая всех, до кого мог дотянуться, чтобы проскользнуть в индустрию, которой так долго восхищался издалека. Люди в шоу-бизнесе были другой породой идиотов, и потребовались годы практики, чтобы подняться над ними, чтобы стать толстокожим, чтобы кусать прежде, чем укусят тебя. А затем – Аластор. Аластор, которого Винсент просто не мог раскусить. В одну минуту он был ужасающим, а в следующую – таким приятным, что почти дружелюбным. В одну секунду – жестоким и чудовищным, в следующую – мягким и жизнерадостным. Он мог включить обаяние так быстро, что у Винсента шла голова кругом, и хотя он действительно хотел его ненавидеть, он не мог не подумать: Чёрт, из него вышел бы отличный телеведущий. Дождь, по крайней мере, начинал стихать. Винсент снова вздрогнул, глядя на брошенную лопату с отвращением. В самом деле, ему следовало бы взять её снова и продолжить. Этого хотел Аластор, и, несмотря на своё разочарование, он всё ещё прекрасно осознавал, что ещё не познал всей меры темперамента Аластора. Но даже так, он не стал. Вместо этого он посмотрел на лопату, а затем взглянул на Аластора с вызовом. Глаза Аластора засияли. — Ну же, Винсент, — пропел он. — Ведьмин час приближается, а у тебя есть дела. Не будем тратить время на надутые губы, а? Это он тоже ненавидел. Покровительственный тон, смех в глазах, голодный взгляд, которым он смотрел на него, будто говоря: «Помни, ты мой! Ты не можешь сделать ни черта». — С меня довольно, — сказал Винсент. Аластор с минуту разглядывал его. Затем, с театральным вздохом, он сказал: — Ладно. Я могу быть щедрым. Позволь мне бросить тебе кость. — Его усмешка, казалось, стала немного шире. Винсент уже собирался спросить, что он имеет в виду, как вдруг откуда ни возьмись появилось теневое щупальце, вьющееся сквозь дождь – прямо на него. Он замер, широко раскрыв глаза, сердце колотилось в груди. Щупалец медленно двинулся к нему, а затем, к его полному изумлению, довольно игриво ткнул его в грудь и отодвинулся, вместо этого зарылось в ту жалкую яму, которую копал Винсент. На мгновение — всего на мгновение — ничего не произошло. Щупальце исчезло в земле, слившись с почвой и дождём, а затем сама Земля, казалось, разверзлась. С нелепым визгом Винсент вскарабкался назад из ямы, вонзая руки в землю и выталкивая себя вверх и наружу, морщась, когда чувствовал, как мокрая грязь пропитывает его штаны. Он смотрел, заворожённый, как почва, казалось, оседала вместе с щупальцем, исчезая в земле, углубляя яму, пока она не стала напоминать настоящую могилу. Тишина. Винсент повернулся к Аластору, который всё ещё сидел на дереве, беззаботно болтая ногами. — Ты серьёзно? — потребовал Винсент. Он не утруждал себя контролем тона. — Ты мог сделать это всё это время? — Не всё время, дорогой, — сказал Аластор с усмешкой. — Чем ближе мы к ведьминскому часу, тем лучше я понимаю эту реальность. Довольно увлекательно, не находишь? И он действительно выглядел заворожённым. Возможно, рассеянно подумал Винсент, его силы отличаются в аду. — А теперь, — сказал Аластор, и в его голосе определённо прозвучала нотка волнения, — позволь мне показать тебе кое-что ещё, а? Аластор ловко спрыгнул с дерева на землю. Одним изящным движением отряхнулся, прежде чем направиться туда, где теперь стоял Винсент, глядя вниз на могилу, даже когда Аластор присоединился к нему. — Посмотрим… — пробормотал Аластор. Демон целенаправленно покрутил свою трость. Тень появилась снова, и яма, казалось, достигла самого ада – слабое мерцание появилось в её глубинах, а затем стало расти, расширяться, и к ужасу Винсента он понял, что смотрит на рой светящихся глаз. Множество маленьких, рогатых существ выползали из ямы, рыча и копошась, пробираясь к поверхности. Винсент отшатнулся в изумлении и ужасе, его сердце бешено колотилось. Они были похожи на полчище насекомых. Аластор, казалось, нисколько не был обеспокоен – лишь пожал плечами и жестом указал на тело, которое Винсент замотал несколько часов назад. Бесята облепили тело и с ловкостью и скоростью, не подобающей такой ораве, быстро унесли тело в яму. Так же быстро, как развернулась сцена, существа исчезли в темноте вместе со всеми следами тяжёлого труда Винсента, а тень теперь вернулась к Аластору, открыв взору землю, теперь совершенно нетронутую. Тихо, мрачно подумал он, как в могиле. Аластор ничего не делал без причины, как усваивал Винсент. — Это что, угроза? — спросил Винсент. Он чувствовал себя безумным от истощения, уверенный, что будет до конца жизни жалеть о том, как разговаривал с Аластором. — Это случится со мной? Аластор выглядел удивлённым этим вопросом. — Конечно, нет! Это лишь профессиональные хитрости, и одна из многих. Не обращай на них внимания. — Он выглядел на удивление серьёзным, несмотря на неизменную усмешку, украшавшую его лицо. — Я никогда не был сторонником, ах, скажем так, принудительного рабства. — Он вздёрнул нос, радиопомехи, которые часто исходили от него волнами, теперь были невероятно громкими и невероятно злыми. — Я всегда предпочитал добрую старую услугу за услугу. Он сейчас очень внимательно смотрел на Винсента, ожидая реакции. Страха, возможно, на его маленькую демонстрацию силы, его маленькое напоминание? Или, возможно, он надеялся на что-то другое? Винсент посмотрел в ответ. — Что ж, я впечатлён, даже немного потрясён. Должно быть, с этим мыть машину – проще простого. Это было его воображение, или Аластор выглядел довольным? Винсент снова уставился на могилу, думая о теле, закопанном внутри. Погребённое существами Аластора, исчезнувшее навсегда. Это было жалко. Это было необходимо. Аластор настоял, чтобы они закопали это тело должным образом. Это хорошая практика, сказал он – избавляться от тел по старинке, даже когда Винсент становился всё менее и менее осторожным со своими убийствами. Высокомерно, сказал Аластор. Копать могилу было своего рода больным наказанием за то, что он убил этого человека так очевидно. Был бы целый выводок свидетелей, если бы не Аластор, который одним простым нажатием трости сумел призвать странную укрывающую тень, которая скрыла Винсента и умирающего человека от вида с улицы. Аластор не был так зол, как ожидал Винсент. Он казался скорее разочарованным, будто Винсент его подвёл, и каким-то образом это было хуже. Что ж, урок усвоен. Под проливным дождём было чертовски холодно, особенно теперь, когда Винсент перестал копать в знак протеста. Он был весь в грязи, испортил костюм за сотню долларов и замёрзнет до смерти и отдаст Аластору свою душу досрочно, если не будет осторожен. Ему хотелось горячего душа и своей постели. Может быть, бокальчик на ночь, чтобы переварить этот день. Тело в могиле заслуживало каждого взмаха ножа Винсента, и вот теперь он страдал за его смерть так, будто она не была необходимой для продолжения стремительного прогресса Винсента. — Можно мне хотя бы вернуть мой пиджак? — спросил Винсент довольно резко — уставший, разочарованный и совсем не в настроении для подхалимажа. — Нет, — прямо сказал Аластор. — Я сделал, как ты просил, — возразил Винсент. — Он же закопан, не так ли? — Потому что ты заставил меня делать твою грязную работу. — Ну, это лицемерно, — выпалил Винсент не подумав. — Ты ничего не сделал. Аластор неестественно вывернул шею. Он ничего не делал, даже ничего не говорил. Он просто смотрел на Винсента сверху вниз – угроза висела молчаливая и очевидная в холодном воздухе между ними. Винсент отвёл взгляд первым. — Извини. — Извинения приняты, дорогой мой! — сказал Аластор, всё тот же обаятельный радиоведущий. — Не смей больше отчитывать меня. Винсент содрогнулся от этого, и это было связано не с холодом. Он неловко опустил голову. — Хорошо. — Вот славный мальчик! — сказал Аластор, странно рассмеявшись. — Ты действительно похож на собаку, не так ли? — Он принюхался, снова взглянув на могилу. — Я никогда не любил собак. — Почему нет? — спросил Винсент, едва признавая оскорбление в пользу попытки выудить хоть какую-то информацию из загадочного демона. — Это нарушает правила нашей маленькой игры, — пренебрежительно сказал Аластор. Это радиопомехи вернулись – рычащие и злые. Это было из-за самого вопроса или из-за какого-то далёкого воспоминания? — Тебе ещё предстоит впечатлить меня, и поэтому я не буду отвечать ни на какие вопросы. Но, — добавил он, глаза загорелись новым волнением, которое могло означать только неприятности, — я уверен, что могу придумать несколько способов для тебя это заслужить. Что ты думаешь? Винсент думал, что он очень хотел бы вернуться к своей шикарной новой машине и поехать домой, чтобы переварить события дня. Он думал, что хотел бы пойти и подготовиться к утреннему интервью. Он думал, что хотел бы выбраться из этого грёбаного дождя, ради всего святого. Настороженно он сказал: — Как? — Действительно, как! Как насчёт этого? Винсент мог бы умереть от шока, когда Аластор внезапно схватил его. Аластор, хотя и присутствовал в жизни Винсента больше в течение последней недели или около того, всё ещё был довольно отстранённым. Он ничего не раскрывал о себе, если только, как они договорились, Винсент не впечатлял его настолько, чтобы вытянуть немного честности. Конечно, то, что впечатляло Аластора, было крайне субъективно, и по большей части было невозможно предсказать, когда Аластор мог сказать своим странным образом: Что ж, дорогой мой, я позволю один вопрос! Он не прикасался к Винсенту. Теперь его руки были на нём – слабо, едва касаясь, но всё же здесь. Одна на его руке, другая скользнула по талии, и его прикосновение ощущалось как тёплое гудение радио. Прежде чем Винсент успел спросить, что он делает, Аластор толкнул его, закружил в причудливой имитации танца. Аластор отпустил его, и Винсент вылетел из-под дождя и... что? Дождь прекратился. Он стоял на съёмочной площадке. Знакомой, маленькой площадке с огромной, громоздкой камерой и картой, приклеенной к стене. Она была другой — старше, обшарпаннее, настолько покрытой пылью, что под ней было почти невозможно разглядеть саму площадку, — но это было то же самое место. Первая площадка. Первая работа. У Винсента отвисла челюсть. Он спит? Он был истощён, у него кружилась голова, и, как ни парадоксально, он обезвожен, несмотря на сильный дождь. Возможно, он потерял сознание, когда копал могилу. В любую секунду он проснётся и увидит, как глаза демона впиваются в него адским свечением, и он будет абсолютно уничтожен этим проявлением уязвимости. Но когда он взглянул направо, то обнаружил, что Аластор тоже здесь – стоит такой же выдержанный, как всегда, с одной рукой за спиной, а другой опираясь на микрофон на своей трости. — Какого чёрта это? — прошипел Винсент. — Напоминание, дорогой мой, — ответил Аластор с лёгким пожатием плеч. — Когда я впервые пришёл к тебе, я сказал, что ты неряшлив и беспечен. Помнишь? — Конечно, помню. Это было даже не месяц назад. И как бы он мог забыть? — Что ж, теперь я добавлю кое-что ещё в список, — любезно сказал Аластор. — Эгоманьяк. Ты веришь, что тебе всё сойдёт с рук, потому что ты берёшь, что хочешь, делаешь, что хочешь. Что ж, мой сладкий, есть кое-что, что ты никогда не должен забывать, и поскольку я сегодня чувствую себя о-о-очень щедрым, я поделюсь мудростью. — Он улыбнулся ему, и эта улыбка не была зловещей, не была даже злой, а странной, грустной и отстранённой. — Никогда не забывай, откуда ты пришёл. Винсент уставился на площадку вокруг себя и почувствовал ту грустную ностальгию, которая не часто была ему свойственна. Пока он смотрел, воспоминание, казалось, сливалось с реальностью. Вот он — молодой человек со свежим лицом и яркими глазами, в своём дешёвом коричневом костюме и с жаждой жизни — ведёт репортаж, одновременно строя козни, ожидая, когда можно будет взобраться по этой длинной лестнице к успеху. «Доверьте нам свою погоду!» — всё тот же обаятельный репортёр, победоносно улыбающийся в объектив камеры, впервые чувствующий эту уверенность. «Вот что я должен делать», — думал он каждый раз, когда оказывался в студии. И теперь, на десятилетия старше и даже более страстный в своём желании достичь вершины, он стоял здесь, в остове того, с чего всё началось, и чувствовал странную привязанность. Тогда он был таким молодым, таким нетерпеливым, таким наивным. Он боролся — с окровавленным лицом и злостью — чтобы вообще получить эту роль. Раньше ему говорили, что конкуренция это полезно; раньше он чувствовал такую горечь, когда убивал их, такую ярость от чистой, иррациональной ненависти к индустрии, которая не желала его принимать. Продюсер за продюсером говорили ему, что он недостаточно хорош. Ему говорили, что его улыбка слишком фальшива. Ему говорили, что он недостаточно уверен в себе. Ему говорили, что конкуренты лучше. Винсент добился того, где он сейчас, не благодаря хорошему спортивному духу, не благодаря желанию улучшить других наряду с собой на пути к славе. Он добился того, где он сейчас, потому что он был безжалостным. Тысяча человек могли говорить ему, что он никуда не годится; он разорвёт их всех зубами, если придётся. У него всегда был этот драйв. С момента рождения он знал, что должен начать строить – и он строил. Кирпич за кирпичом, день за днём он прокладывал свой собственный путь, и теперь ему некуда было идти. Он не свернёт. Он посмотрел на Аластора и обнаружил, что демон уже смотрит на него. — Это настоящая площадка? Аластор удостоил его улыбкой, которая казалась слишком злобной для мягкой пыли истории. — Такая же настоящая, как ты или я. — Как? Как мы здесь оказались? — спросил Винсент. Глаза Аластора, казалось, мерцали в темноте. Они были скорее похожи на маяк, подумал Винсент, и, хотя он не хотел признавать это, он обнаружил, что ужас, который часто внушал Аластор, был ничем по сравнению с той странной тягой, которую Винсент чувствовал к нему. — Сегодня много вопросов, не так ли? — лукаво сказал Аластор. — Ты довольно любопытная гончая. — Ты меня винишь? — парировал Винсент. — Я до сих пор ничего не знаю о тебе, ничего об аде, ничего о том, чего ты вообще от меня хочешь. Что ты получаешь от того, что привёл меня сюда? — Ах, это викторина! Вопросы, вопросы, вопросы! — Ответь на один из них, и, возможно, я перестану спрашивать. Аластор с любопытством наблюдал за ним. При тусклом освещении было трудно разобрать его выражение лица, но Винсент мог догадаться. За последние несколько дней он выяснил некоторые из мелких сигналов Аластора. Его уши дёргались, когда он был раздражён или расстроен. Его глаза начинали странно светиться, когда он злился. Когда ему было любопытно или он был удивлён, его улыбка немного спадала. Это были крошечные сигналы, но вся работа Винсента строилась на осторожных, отработанных выражениях лица, намеренном языке тела, контролируемом тоне голоса. Он начинал понимать, что Аластор был таким же актёром, как и он, и, чёрт возьми, очень хорошим. Наконец Аластор уступил. — Успех порождает амнезию, — сказал он. — Важно помнить свои корни. Когда-то давно ты был довольно жалким молодым человеком. На тебя смотрели свысока. Тебя оскорбляли. Никто не возлагал на тебя особых надежд, не так ли? Винсент прищурился. — И откуда ты это знаешь? Аластор лишь улыбнулся. — Свои узнают своих. Не нужно думать, что ты выше прошлого, дорогой мой. Никто не может убежать от самого себя, даже такой человек, как ты. — И не думаю, — сказал Винсент. — Я знаю, откуда пришёл. Я знаю каждую грёбаную вещь, которую мне пришлось сделать, чтобы оказаться здесь. Я бы ничего не менял. — Он указал на карту на стене. — Я всё ещё помню. — Ведущий прогноза погоды, — задумчиво произнёс Аластор. — Репортёр. Ведущий ток-шоу. Мне интересно, кем, как ты думаешь, ты будешь, когда всё это с тебя сдерут? Улыбка Винсента сравнялась с улыбкой демона. — Я буду Винсентом Уиттманом. Он почти ожидал, что Аластор рассмеётся над ним или, по крайней мере, принизит или оскорбит его. Вместо этого улыбка Аластора слегка спала, глаза загорелись, и когда он наклонил голову, чтобы уставиться на него, Винсент снова услышал статические волны. На этот раз они не были злыми. В самом деле, в Аласторе не было ничего, что кричало бы о злости или даже разочаровании. — Я думаю, — сказал Аластор, — ты был бы вкусным. Винсент понятия не имел, что с этим делать. Он просто смотрел на него, неуверенный, и ждал, когда упадёт другой ботинок. Он так и не упал. Вместо этого Аластор сказал: — Я позволю один вопрос. Облегчение, которое прошло сквозь Винсента, было ощутимым. Какой вопрос он мог задать? Он мог спросить про ад – каково там на самом деле. Он мог спросить о своей душе – был ли Аластор образен, когда сказал, что съест её. Он мог спросить о чём угодно, и Аластор, по крайней мере, рассмотрит возможность ответить честно. Он оглядел площадку, огромную неуклюжую камеру, карту погоды, у которой он когда-то стоял с указкой, гордый, но жаждущий большего. Он подумал о словах Аластора: Свои узнают своих. И вдруг он точно знал, какой именно вопрос хочет задать. Он снова посмотрел на Аластора, встретив его взгляд в упор. — Ты был человеком? Снова лёгкое подёргивание его рта – маска его улыбки слегка сползла, когда Винсент застал его врасплох. — Прости? — сказал Аластор. — Ты говорил мне раньше, что ты мёртв — в некотором смысле, — разумно сказал Винсент. — Значит, ты был жив. Ты был человеком при жизни или демоном? Аластор размышлял об этом несколько мгновений, его выражение лица снова стало нейтральным. Скорость, с которой он мог оправиться от удивления, была почти восхитительной. Она была отработанной, как и его улыбка. Аластор-шоумен, Аластор-актёр. Это было так по-человечески. У него не было причин быть честным. У него не было причин лгать. Что было предпочтительнее для такого демона, как Аластор? — Возможно, человек и демон не так уж далеки друг от друга, как ты мог бы думать, — наконец сказал Аластор. — Ты знаешь, какая участь ждёт тебя, Винсент. Я был во многом таким же. Винсент попытался осмыслить это. — Значит, ты был человеком. — В некотором смысле, — сказал Аластор, что было до безумия. — Так я могу стать таким, как ты? — спросил Винсент. — Это два вопроса, и я полагаю, я позволил только один. Он не собирался раскрывать никакой информации без скрытого мотива, подумал Винсент. Он начинал понимать Аластора, и у него было чувство, что всё, что он говорит, может иметь двойное значение. Но с какой целью было раскрывать эту информацию? Какое послание он пытался донести, если вообще пытался? И если послания не было, был ли это тест? Что он проверял? Чего на самом деле хотел от него Аластор? Он привёл его сюда, чтобы вспомнить прошлое, чтобы вспомнить каждый раз, когда он терпел неудачу, и теперь воспоминания приходили с горечью. Первый день на работе. «Ты здесь только потому, что Роб заболел», — сказал тогда продюсер. — «Не строй из себя умного, Виктор». Винсент задушил его даже не из-за того, насколько тот был оскорбителен и жесток. Даже не из-за выражения его лица – такого пренебрежительного, такого насмешливого. Он перепутал его имя, и поэтому Винсент убрал его. Работа репортёром. «Ты здесь только как временная замена, пока мы не найдём кого-то получше. Только не облажайся. Косяки стоят нам денег». В тот раз он действительно облажался, когда поскользнулся, и его уволили на месте. Он помнил, как закопал это — и улики, и человека, — и пробивался ногтями и зубами обратно в центр внимания. Он преодолел это – всё это. Винсент — нервный ведущий прогноза погоды со своими нелепыми кривыми очками и наивным, угодливым отношением — всё ещё жил внутри него, но Винсент теперь был настолько лучше, настолько больше. Он преодолел себя. Он не потерпел неудачу. Он добился успеха. И теперь здесь был Аластор, говорящий ему, что он должен помнить это, должен взять ведущего погоды с собой, говорящий ему, что корни делают человека, и он не должен быть настолько высокомерным, чтобы оставлять себя позади. Что ж, к чёрту всё это. Винсент-ведущий погоды был хлюпиком и подхалимом. Он был больше, чем тот человек когда-либо мог себе представить, и Винсенту больше не нужно было прошлое, чтобы твёрдо стоять на ногах. Какой в этом смысл? За ним был демон. У него была карьера среди звёзд. Он мог лететь так высоко, как хотел, потому что, будь он проклят, он не позволит никакому якорю удерживать его внизу. С тяжёлым, наблюдающим взглядом Аластора Винсент двинулся. Его взгляд обшарил площадку, остановившись на болтающемся, искрящемся кабеле на полу. Такие площадки были так же хрупки, как человеческая жизнь. Всё, что нужно – один болтающийся кабель, одна искра, чтобы всё сжечь. Прежде чем он успел подумать, он поднял кабель с пола – медная проводка тяжело легла на его плечи, когда он понёс её к стене, где терпеливо ждала карта погоды. Со спокойствием, не подобающим такому действию, Винсент схватил карту руками и сорвал её, скомкав пальцами. Ему не было дела до собственной безопасности. Он засунул карту в искрящийся кабель, отпрыгнул и наблюдал, как кабель эффектно искрит. Он вспыхнул пламенем. Огонь, который бушевал, был поистине великолепен. История горела перед ним, ведущий погоды исчезал, пока электрический огонь сжигал прошлое. Винсент смотрел на площадку и знал, что огонь распространится быстро, и его сердце подпрыгнуло от чего-то похожего на страх, чего-то похожего на волнение, чего-то настолько восхитительного, что это вызывало зависимость. — Мне не нужно прошлое, — сказал он, чувствуя себя бредовым, даже когда слова срывались с его губ. — Будущее уже здесь. Человек, который унижал себя, пытаясь впечатлить каких-то напыщенных придурков, вместо того чтобы просто взять своё – он мёртв, и он мёртв уже давно. Я жив. И то, что я собираюсь сделать – вот что важно. Я хочу жить не для того, чтобы доказать этим ублюдкам, что они неправы, а чтобы доказать правоту каждому другому человеку, у которого хватает смелости подняться на вершину. Я знаю, что есть и другие люди, похожие на меня. Люди, — добавил он, обращаясь к ошеломлённому Аластору, — как мы. Я хочу, чтобы они смотрели на меня, смотрели на ублюдков, которые смотрят на них свысока, и я хочу, чтобы они разрывали этих напыщенных придурков в шёлковых чулках голыми зубами, пока мы смотрим. Он чувствовал себя неуравновешенным. Он чувствовал себя диким. И он видел всё это отражённым в Аласторе – ту дикую ярость, которая овладела им, ту прекрасную свирепость, которая могла сжечь мир дотла. С огнём, отражённым в его глазах, и редкой искренней улыбкой на лице, Аластор выглядел восторженным. — Ты безумен, — сказал он, и это звучало больше как комплимент, чем что-либо ещё, что он когда-либо говорил. — Абсолютно ненормален! Дорогой, дорогой Винсент... я действительно сделал мудрый выбор, не так ли? Он не стал ждать ответа. Он пошёл, как загипнотизированный, к огню, положил руку прямо в пламя и смотрел с заворожением, как оно начало яростно гореть. Он, казалось, почти не замечал. На самом деле, он выглядел изумлённым этим, наблюдая, как пламя начинает охватывать его. Это больше, чем что-либо другое, вытащило Винсента в реальность. — Боже! — воскликнул он. — Ал, перестань трогать это! Разве не больно? — Восхитительно больно! — ответил Аластор, маниакально смеясь, пока огонь обжигал его кожу. Он весь дрожал, несмотря на жар, и каким-то образом, несмотря на монстра в лесу, он никогда не выглядел таким демоническим, как сейчас. Огонь в глазах, дым в волосах, выражение заразительного безумия на лице, пока он продолжал смеяться. Это должно было быть больно, и всё же Аластор только шагал дальше в лабиринт пламени, поглощённый какой-то злобной жаждой большего. Он двигался хаотично, странно, и Винсент понял, что он танцует. Он кружился взад-вперёд, взволнованно шагая под беззвучную музыку – завораживающе и жутко. Винсент смотрел на него в изумлении. Демон выглядел как сам Дьявол – маниакальное веселье охватило его, меняя его. Огонь продолжал гореть, распространяясь и пылая, а Аластор всё стоял в пламени, абсолютно восхищённый тем, как оно полыхает. — Нам следует уйти, — сказал Винсент, хотя в словах не было силы. Он был очарован, загипнотизирован, застрял здесь, в уничтожении прошлого. Его единственный способ выбраться отсюда потерял свой чёртов рассудок, и Винсент неуклонно следовал за ним в статическое безумие. Он сделал ещё одну небрежную и слабую попытку: — Аластор?  Аластор встретил его взгляд сквозь дымку. — Танцевать невесело без партнёра, Винсент! Винсент приближался к нему, ещё не осознавая, что делает – шёл прямо на огонь, каждый инстинкт выживания был поглощён невозможной тягой к демону. Он шёл, пока не начал задыхаться от дыма, и всё же, казалось, совсем его не чувствовал. Не было ни боли, ни ожогов – только приятное тепло, которое липло к его коже, когда он стоял перед Аластором в благоговении. Аластор схватил его — одной рукой за руку, другой за талию, как и раньше. Однако на этот раз он действительно танцевал с ним — толкая и притягивая, наклоняя и кружа, в безумной смеси всех видов танцев, которые знал Винсент. Винсенту сначала пришлось бороться, чтобы не отставать, но он был артистом и не собирался разочаровывать. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы подстроиться, двигаясь туда-сюда, а затем он уже вёл, задыхаясь от смеха вместе с Аластором. Огонь продолжал полыхать, некомфортно обжигая его кожу, но он почти не чувствовал этого. Аластор когда-то был человеком, и это был человеческий смех, который слышал Винсент, человеческая радость, человеческое безумие, которое было таким заразительным. Ему не нужно было умирать, чтобы погрузиться в ад. Аластор был полон желания утащить его вниз сейчас, каждая минута каждого дня была возможностью для роста. Винсент лишь поверхностно коснулся этого. Он хотел сжечь всё дотла. Каждую площадку, каждое воспоминание, каждого дерьмового продюсера, который осмеливался смотреть на него как на источник наживы. Он собирался их всех перевешать. Он собирался вознестись. Он был пьян от силы, от гордости, и Аластор помогал ему пить этот адский огонь.  Мир не хотел таких людей, как Винсент, и всё же он вырежет себе место остриём клинка, приковывая внимание людей, пока они не сосредоточатся на нём. Его имя будет внушать всё это: страх, радость, уважение. Он хотел, чтобы ему поклонялись. Он хотел, чтобы его обожали. И то, что хотел Винсент, он получал. Пока он кружился и вращался рядом с демоном, он чувствовал себя безумным от амбиций. Если этот мир не был его, то ад будет. Он сделает так, чтобы так и было. Наконец они остановились. Аластор возвышался над ним, всё ещё усмехаясь – угрожающий и страшный, и всё то, чем Винсент хотел быть, всё то, чем Винсент будет. Аластор безумно хихикнул.  — Ты довольно занятный экземпляр, не так ли? — сказал он почти с восхищением. — Испорченный и тщеславный, самый большой позёр, которого я когда-либо видел. Абсолютный безумец, к тому же с коротким предохранителем. — Он положил руку на голову Винсента – покровительственно, собственнически. Его рука была тяжёлой, вдавливая тепло в голову Винсента, радиоволны текли по его венам. — Ты подойдёшь. Но, видишь ли, пока я не могу позволить тебе умереть.  Аластор убрал руку. Тень — невероятно высокая — нависла позади него, глядя на Винсента сверху вниз, словно бросая вызов: дёрнуться, отшатнуться или вскрикнуть от страха. Винсент не пошевелился. Он не отводил взгляда от Аластора ни на секунду. — Довольно, — сказал Аластор, и силы в его голосе было достаточно, чтобы Винсент слегка зашатался на месте.  Он был не в себе. Глупый. Полный идиот. И ему было всё равно.  Тень стала невообразимо больше, пока Винсент не видел уже ничего, кроме неё. Темнота накрыла его тело, как погребальный саван – странное ощущение прохлады, похожее на прикосновение призрака, приземляющее и отвлекающее. А затем, так же внезапно, как началось, всё прекратилось. Дождь вернулся настолько внезапно и неожиданно, что Винсент буквально отшатнулся. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что произошло. Они больше не стояли на горящей площадке. Они вернулись в лес, где закопали тело, всего в полумиле от машины. Над головой начинался рассвет, и звук мелких животных, снующих в подлеске, был резким напоминанием о том, что для большинства день только начинался. Каким-то образом Аластор вернул их обратно. Винсент посмотрел на себя, ожидая увидеть одежду обугленной и дымящейся, ожидая ожогов и следов копоти, но ничего не было. Он выглядел точно так же, как и до того, как они материализовались на его первой площадке. Будто они никогда и не уходили, и всё же каким-то образом он знал, что это было не так. Это было реально. Всё это было реально. И вот он здесь – невредимый и нетронутый. Он не понимал, но у него возникло впечатление, что Аластор не будет особенно откровенничать, поэтому он не стал спрашивать. Вместо этого он сказал: — Тебе нравилось танцевать? Когда ты был человеком? Лицо Аластора было таким озадаченным, что Винсент почти ожидал, что он вообще ничего не скажет. Они стояли там под проливным дождём, рядом было закопано тело, горящая площадка – в тысяче миль, и Винсент задавался вопросом, как, чёрт возьми, его жизнь дошла до этого момента. — Полагаю, ты заслужил ещё один вопрос, — сказал Аластор тем же тоном, каким можно успокаивать непослушного ребёнка. — Да. Очень сильно. И до сих пор нравится. — Но, — сказал Винсент, — у тебя не было партнёра для танцев. Аластор внимательно посмотрел на него. — «Не было» партнёра для танцев? — Конечно, — сказал Винсент, осмелевший от дождя, от огня, от уничтожения прошлого. — Теперь есть я. — Жалкий, самонадеянный человек, — сказал Аластор без интонации. Он выглядел развлечённым. — Кто сказал, что мне нужен партнёр?