Чернила и кровь

Коридоры Северного крыла пахли сыростью и старыми чернилами. Здесь время замирало, превращаясь в бесконечные ряды стеллажей. Маркиз ввел Фею в небольшую комнату, смежную с его архивом. В ней не было ни ковров, ни камина — только узкая кровать, железный умывальник и тяжелый дубовый стол, заваленный пустыми бланками. — Это ваше… пристанище, — Маркиз запер дверь изнутри, и звук засова отозвался в сердце Феи ударом колокола. — Лилиан приказала составить полный отчет. Обо всем. Он старался не смотреть на неё. Его пальцы, привыкшие к сухому пергаменту, дрожали, когда он раскрывал толстую книгу учета. — Снимите это, — он кивнул на её лесное платье. — Королева приказала выдать вам казенное платье из серой шерсти. Это… это форма обслуживающего персонала канцелярии. Фея замерла. Её пальцы вцепились в вышивку на груди — последнюю память о лесе и Гарольде. — Она хочет забрать даже мою одежду? — Она хочет забрать вашу личность, — Маркиз поднял глаза. В них была такая острая, почти физическая боль, что Фея невольно сделала шаг к нему. — Пожалуйста. Если я не сделаю описание сейчас, она придет сама. И её осмотр будет… менее милосердным. Фея медленно подчинилась. Ткань соскользнула с её плеч, обнажая кожу цвета сливок, по которой пробежала дрожь от холодного воздуха подземелья. Маркиз затаил дыхание. Перед ним была не просто женщина — перед ним была сама жизнь, израненная и загнанная в угол. Он подошел ближе, держа в руке перо. Его обязанность — фиксировать приметы. Его проклятие — видеть в каждой из них повод для обожания. — Шрам на левом плече… — прошептал он, едва касаясь кончиком пера её кожи. — От терновника? — От шипов розы, которую он мне подарил, — голос Феи был едва слышен. Маркиз дернулся, как от удара. Упоминание покойного Короля отозвалось в нем ядовитой ревностью, которую он не имел права чувствовать. — Больше не произносите его имени здесь, — он перехватил её за локоть, и его хватка была неожиданно сильной. — Здесь есть только Лилиан. И те, кто ей служат. Или умирают. Он продолжал осмотр, записывая каждую деталь: тонкие запястья, след от вчерашнего пера Лилиан на шее, россыпь веснушек на лопатках. Когда его рука коснулась её спины, Фея вздрогнула и обернулась. Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. — Почему вы помогаете мне? — прошептала она. — Вы ведь её верный пес. Десять лет вы пишете её законы. — Десять лет я живу в мире, где нет ни одного живого слова, — ответил Маркиз, и его голос сорвался. — А потом появились вы. И я понял, что все мои отчеты — это пыль. Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно, убрал прядь золотых волос с её лица. — Я спасу вас, Фея. Даже если мне придется сжечь этот архив вместе с собой. В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла Лилиан. Она не стучала — Королевы не стучат в двери своих слуг. Она окинула взглядом полуобнаженную Фею и Маркиза, чья рука всё еще тянулась к её волосам. — Осмотр затянулся, д’Орвиль? — Лилиан вошла в комнату, и холод последовал за ней, как шлейф. — Я вижу, вы проявляете… излишнее усердие в изучении «материала». Маркиз мгновенно отступил, склонив голову в глубоком поклоне. — Я заканчивал опись особых примет, Ваше Величество. — Опись? — Лилиан подошла к столу и взяла книгу. Она пробежала глазами по строчкам Маркиза. — «Кожа, подобная лепестку…», «Глаза цвета весеннего мха…». Вы поэт, Маркиз? Или вы забыли, что описываете женщину, которая спала с вашим Королем в лесной грязи? Лилиан швырнула книгу на пол. Она подошла к Фее и, не говоря ни слова, схватила её за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Ты думала, что нашла здесь защитника? — Лилиан посмотрела в глаза Фее. — Маркиз любит порядок. А ты — это хаос. И я научу его, как этот хаос усмирять. Королева достала из складок платья тяжелый флакон с черными чернилами. Она медленно откупорила его. — Ты так гордишься своей чистотой, — прошипела Лилиан. — Своей «природной красотой», за которую он тебя выбрал. Она перевернула флакон. Густая, иссиня-черная жидкость медленно потекла на ключицы Феи, пачкая грудь и стекая по животу, оставляя уродливые, несмываемые разводы на светлой коже. — Теперь ты выглядишь как подобает, — Лилиан оттолкнула её. — Как черновик, на котором я буду писать свою месть. Она повернулась к Маркизу, который стоял бледный, сжимая кулаки так, что из-под ногтей выступила кровь. — Вытрите её, Маркиз. Но не ладонями. А этим… — она бросила на пол старое лесное платье Феи. — И когда закончите, приведите её в столовую. Чарминг хочет видеть мать. Пусть он увидит, во что превращается «жизнь», когда она нарушает законы моей империи. Лилиан вышла, чеканя шаг. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим всхлипом Феи, которая пыталась стереть чернила с кожи, но только размазывала их, превращаясь в живое воплощение позора. Маркиз опустился на колени рядом с ней. Он взял грубую ткань и начал осторожно вытирать её плечи. Его сердце разрывалось от ненависти к Лилиан и от невозможной, ослепляющей любви к этой женщине, которая теперь была помечена чернилами его Королевы. — Это не должно было так выглядеть…, — прошептал он, глядя на черные разводы на своих руках. — Клянусь тебе, я найду способ это остановить.