Чернила и кровь

Яд в ящике Маркиза остался нетронутым — д’Орвиль понял, что простая смерть для Лилиан будет слишком легким избавлением. Он хотел видеть её крах, а не её похороны. Но цена этого ожидания была выжжена на теле Феи. Вечер того же дня. Кабинет Лилиан. В комнате царил полумрак, разрываемый лишь тяжелым пламенем камина. Лилиан сидела за столом, подперев подбородок рукой. Перед ней, на коленях, замерла Фея. Серое платье было расстегнуто у горла, обнажая свежую, еще влажную печать василькового герба. — Ты слишком тихо дышишь, — Лилиан встала и медленно обошла Фею. — Ты думаешь, если ты затаишься, я забуду о том, как мой муж шептал твое имя в агонии? Королева внезапно схватила Фею за локоть и рывком подняла её. Она потащила её к массивному стеллажу с государственными актами. — Маркиз! — крикнула она в сторону открытой двери архива. — Идите сюда. Нам нужно закрепить записи. Маркиз вошел, его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. Он увидел, как Лилиан прижала Фею спиной к холодным полкам, так что острые края папок впились в лопатки пленницы. — Смотрите, Маркиз, — Лилиан провела ладонью по животу Феи, сжимая ткань платья. — Она всё еще пахнет лесом. Даже мои чернила не могут перебить этот запах измены. Королева резко ударила Фею наотмашь. Звук пощечины эхом отозвался в тишине. Голова Феи дернулась, ударившись о дерево стеллажа. — Это за первый год его отсутствия, — прошипела Лилиан. Она схватила Фею за запястья и с силой прижала их к полкам над её головой. — Маркиз, держите её. Я хочу видеть, как вы исполняете свой долг. Д’Орвиль подошел. Его руки дрожали, когда он перехватил тонкие кисти Феи. Он чувствовал её пульс — быстрый, загнанный. Он прижал её руки к дереву, фактически заменяя собой кандалы. Его тело оказалось вплотную к её телу, и он видел каждую слезинку, застывшую в её ресницах. — Прости… — одними губами выдохнул он. Лилиан зашла сбоку. Она достала из стола тяжелую линейку из черного дерева, которой обычно измеряли поля на картах. — Инвентаризация плоти продолжается, — Королева начала методично наносить удары по бедрам и плечам Феи. Удары были короткими, сухими, оставляющими мгновенные багровые полосы на бледной коже. — Это за второй год. Это за третий. Это за Чарминга. Фея кусала губы до крови, чтобы не кричать. Она смотрела только в глаза Маркиза. В них она видела свое спасение и свою погибель. Он держал её так крепко, что на её запястьях уже наливались синяки — его собственные метки, которые он будет целовать ночью втайне от всех. — Сильнее прижимайте её, д’Орвиль! — Лилиан ударила Фею по ключице, прямо рядом с буквой «L». — Она пытается ускользнуть. Она всегда пыталась ускользнуть! Лилиан бросила линейку и схватила со стола графин с ледяной водой. Она выплеснула её в лицо Фее. — Освежись. Тебе еще предстоит ужин с Наследником. Ты должна выглядеть… достойно. Королева подошла к Маркизу со спины и положила руку ему на плечо, заглядывая в лицо Фее через его плечо. — Видишь, как он тебя держит? Он единственный, кто не дает тебе упасть в ту грязь, из которой я тебя вытащила. Но помни: его руки — это мои руки. Его воля — это мой приказ. Лилиан вышла, шурша платьем. Как только дверь закрылась, Маркиз ослабил хватку. Фея бессильно сползла по стеллажу, но он подхватил её, прижимая к своей груди прямо там, среди пыльных бумаг. — Я ненавижу себя, — он зарылся лицом в её мокрые волосы. — Я ненавижу каждую секунду, когда мои руки причиняют тебе боль. — Нет, — Фея подняла руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными. — Твои руки — единственное теплое, что осталось в этом доме. Эти синяки… они пройдут. Но то, как ты смотришь на меня, когда она бьет… это лечит лучше любого бальзама. Маркиз поднял её на руки и усадил на край стола Лилиан — тот самый стол, где решались судьбы королевства. Он начал осторожно расстегивать её рукава, чтобы осмотреть следы от ударов. — Она не остановится, пока не сотрет тебя в порошок. — Тогда мы станем порохом, — прошептала Фея, притягивая его к себе за воротник камзола. В эту ночь в кабинете Королевы, на её собственном столе, Маркиз впервые поцеловал Фею не по приказу, а по праву того, кто разделяет с ней её ад. И чернила на их губах смешались с солью слез и вкусом неизбежного бунта.