Crimson Dawn.

Сегодня непривычно светло. Солнце пробивается через щели в дверях гаража, превращая пыль в золотистую взвесь. Каждый метр залит обильным сиянием — лампы не горят, в них нет никакой нужды. Кажется, что мир застыл в этой глухой тишине. Даже наладка инструментов отзывается уютно. У выхода легонько цокает кран. На сердце... Спокойно. Почти хорошо. Тело расслаблено — шевелиться неохота. Сухой накал от крыши, пронизывая потолок, бережно давит на макушку. Ни одной лишней мысли. Я сижу в углу, на кушетке. Под ладонью — гладкий ворс обивки матраса, прогретого дневным пеклом. Баттерс возится со шнурами. Чуть поодаль Кенни лениво перебирает струны. Он не смотрит в мою сторону, но я ощущаю его кожей. Тягучий запах сосны связывает нас невидимой нитью. Джимми за установкой проверяет натяжение пластика на малом барабане. Короткие щелчки ключа вкрапляются в общий фон, не давая беззвучию стать вконец неподвижным. Он что-то негромко мычит себе под нос, погружённый в свой такт. В окружающем мареве всё выглядит безобидным. Будто бы можно просто выдохнуть и отыграть сет без особого напряжения. Залипаю на пушинки, медленно плывущие в лучах. Это усыпляет чувство контроля. Но где-то на затылке едва заметно подзуживает — сомнение, которое я старательно игнорирую. Всё нормально. Вроде... Да. Всё по-настоящему хорошо... — Так, п-пацаны... — Джимми уже крутит палочки в руках. — На концерте нужна х-химия. С-стэн, п-подойди к Баттерсу, п-приобними его. Т-типа у вас там рок-н-ролльный б-бро-манс! П-публика такое любит. Я зависаю. ...«Химия»? С Баттерсом? Эта задумка вязнет в пространстве, выжигая остатки бездельной неги. Моя гармония испаряется, как брызги воды на раскалённом железе. Я с трудом поднимаюсь с кушетки, заставляя себя взбодриться. Веду головой — до прохруста шеи. Вынимаю микрофон из держателя — холодный металл жалом прожигает ладонь, возвращая в реальность. Изображать «страсть» на публику — это не про нас. Мне предлагают выдать пустоту за искру. От этой идеи вдоль позвоночника пробегает колючий разряд раздражения. Не на Баттерса. На саму ситуацию. — Давай, Стэн! — Баттерс — святая душа — проникается моментом и выпускает резвый, яркий рифф, придвигаясь вплотную. Он отличный гитарист. Его инструмент звенит ясно и высоко, удерживая наш хаос от того, чтобы окончательно развалиться на куски. Баттерс — тихая гавань. Но его правильность — другая, сторонняя волна — на неё совсем не выходит настроиться. Я кладу руку ему на плечи. И ничего. Тишина. Начинаю петь, но вокал идёт плоско — отдельно от беспечной игры. Под моими пальцами — мягкая ткань чистой футболки и полное отсутствие тока. От него пахнет яблочным соком и свежевыстиранным хлопком. Абсолютной невинностью. Тело дубеет: оно отказывается включаться. Его безупречность — пустышка. В ней нет ни капли от хвойного следа, что приятно щекочет у меня под кожей. И любая иная связь отдаёт жалкой, тусклой подделкой. Мне становится не по себе. Дебильный привкус фальши душит — немеющая конечность лежит на нём ненужным придатком. Стою как деревянное чучело. Не втыкаю, как состряпать этот «рок-н-ролльный бро-манс», когда под ладонью чужое тепло. — Х-хрень, Стэн, — Джимми разочарованно морщится. — Ты как б-бревно. Никакого драйва. Кенни, в-выручай. Гитара и б-бас — к-классика. Я отступаю на пару шагов. Солнечный свет в гараже внезапно режет по глазам ослепительными лучами-лезвиями. Кенни, до этого молча наблюдавший за моим провалом с хитрым прищуром, отклеивается от стека. Не спешит — перехватывает бас так, будто этот тяжёлый, литой массив дерева — его законная часть. Он приближается к нему — плавно, без малейшего усилия. С ходу встраивает в гитарную партию сплошной, вибрирующий гул, толкая бедром бедро... Стотча. Этот жест — слишком точный и вольный — херачит серпом в самый кадык. Взор на мгновение темнеет. Короткая, злая вспышка — и мир вокруг на секунду теряет фокус. Их инструменты сливаются в слаженном ритме. Баттерс сияет, преданно заглядывая Кенни в лицо. Он-то старается, искренне верит в сценарий. От этой щенячьей радости челюсти сводит до скрипа зубов. Во рту разливается едкая горечь. Кулак на микрофоне судорожно сжимается. Кенни разворачивается, притираясь к нему спина к спине, и закидывает голову на плечо, прикрыв веки под рокот стальных жил. Тянется к его уху — вкрадчиво, почти интимно — замирает, едва не касаясь, и увиливает. Но меня уже дырявит изнутри резким жаром. Рёбра туго сходятся в одной точке. Я хребтом считываю эту близость. Словно по мне струится привычное тепло... Джимми переключает внимание с «идеальной пары», звучащей как с обложки альбома... На мою окаменевшую морду со вздувшимися желваками. Вскидывает брови — в его взгляде мелькает острая догадка: музыка музыкой, но здесь и сейчас рванёт к чертям. — О-о-о... А в-вот это похоже на п-правду. Кенни, Стэн... П-попробуйте вдвоём. Б-бас и вокал — ж-жёсткий драйв! Его слова падают в фонящий вакуум моего бешенства. Я не жду второго приглашения. Делаю рывок, врезаясь клином между ними — напролом, уверенно выталкивая Баттерса из этого кадра. Этот басист — мой, и я это докажу всем. Немедля. И в первую очередь — напомню Кенни. А то забыл. По-хозяйски впиваюсь в пояс его брюк сзади и дёргаю на себя — грубо, до треска ткани и сжатого металлического лязга пряжки. Прочно вбиваюсь грудью в лопатки. Никаких, блять, прелюдий. Это моя месть за яблочный сок. За его ленивую ухмылку. За то, как легко он раздаёт наше — личное — посторонним. Тот даже не вздрагивает — сразу откликается. От его готовности загривок продирает холодом. Что-то будет... Но я пока не знаю что. Вступаю с грязной, надсадной хрипотцой. Дрожащий рык изнутри вминается в него насквозь, замыкая нас в единую цепь. Кенни ударяет по струнам. Гараж разом заряжается нашим густым ворчанием. Я наконец обретаю фундамент: бас окутывает меня. Наполняет каждую ноту существенной, влекущей глубиной, — её невозможно сымитировать. Музыка превращается в неразрывную, осязаемую материю. Без него мой вокал — ничто, но с ним... С ним я вдвое сильнее. Бро-манс, значит, нужен?.. Ослабляю хватку на ремне — Кенни тут же подаётся вперёд, впритык прилегая к лакированному массиву. Но я не даю ему уйти. Сгибы пальцев поднимаются вдоль линии позвонков по взмокшей майке — от неё веет дразнящим, живым теплом. Основание ладони очерчивает напряжённое плечо — через лямку проступает чёткий рельеф — Кенни призывно выгибается навстречу. Подушечки жадно скользят по острому выступу ключицы, проваливаясь в знойную ямку у самого горла. Не прерывая касания, мягко накрываю шею — под сухожилиями ёкает адамово яблоко и рвано колотится пульс. Притягиваю его затылок к гортани — голос ломается от тесноты. Меня потихоньку кроет, но я уже допеваю куплет. Спускаю руку, оглаживая его грудь, — цепляю гуляющий локоть — и перехватываю за бок. Думаю, что этого достаточно для «химии», но... Джимми ловит нашу искру — довольно скалится. Лихая дробь по хай-хэту вперемежку с раскатистым грохотом том-томов разбавляет наш утробный замес жёстким качем. Баттерс бойко влетает на высоких ладах. Становится реально громко: рёв сдавливает стены, поглощая кислород. И тут Кенни делает свой ход. Он не просто наваливается — вжимается в меня. Упорно и горячо. Прямо в пах. Блять. Кенни использует меня как опору. Теперь низкие частоты перестают лишь вибрировать — они въедаются в кости. Я ловлю колебания инструмента всем нутром: по венам течёт гудящий адреналин. Меня предательски плавит. Ткань джинсов быстро натягивается от стояка. Кенни впритирку ведёт бёдрами в ритм басу... Это трение — дикое, вязкое — вытапливает привкус безупречной пустоты, которую я пытался выдавить из себя с Баттерсом. И я, сука, знаю — он всё прекрасно чувствует. Прощупывает и впитывает моё палево, вплетая его в свою игру. Буквально. Я в ловушке. И я сам её захлопнул. Чёрт. — Вот это эк-ксспрессия! — Джимми восторженно орёт из-за установки. — Огонь! Б-баттерс, смотри, как н-надо! Баттерс восхищённо кивает, светясь от счастья. А я застываю, не в силах отстраниться. Это будет выглядеть слишком странно. Типа я испугался собственного драйва. Между строками прикусываю щёку, чтобы не выдать сбитое дыхание. Кенни откидывается мне на плечо и тянется ближе — в нос бьёт свежей живицей и нагретой навивкой. Губы мажут по мочке уха — влажно, жарко. И только для меня. — Ну что, Стэн... — Его голос ввинчивается в угол челюсти, прошивая до самых пяток. — Кто теперь кого держит? Выдох опаляет шею. И он не издевается — официально фиксирует мой позор. Не могу ответить: я продолжаю петь, вытесняя из лёгких спёртый воздух. Вместо слов крепко сминаю пальцами его бедро — костяшки белеют. Втискиваюсь членом аккурат меж булок. Сквозь плотную джинсу. Пусть держит. Хуже уже точно не станет. Для Джимми и Баттерса это — «огонь». Для меня — публичная казнь. И мой палач стал моим единственным укрытием. Как иронично. — К-красавцы! П-просто класс! Джимми даёт финальную дробь по тарелкам. Я не медлю — резко разрываю нашу одуряющую близость, едва не сбивая стойку позади. На автомате пихаю микрофон в держатель. — Так, перерыв... Горло горит, — сорванный выхрип звучит на развороте. Но горит у меня всё. Кроме горла. По всему телу свербит низкий, текучий рокот. Я не ухожу — катапультируюсь. Вслед мне летит спокойный смешок Кенни. Он так же стоит с басом, прижимая его к себе теснее, чем нужно. И не снимет ещё долго. Ему тоже есть, что прятать за тяжёлой декой. Вылетаю из гаража. Солнце на улице слишком яркое. Духота пронизана запахом раскалённого пыльного асфальта. Никакой вибрации, никакой музыки — лишь звон в башке и бешено долбящий пульс. Хватаюсь за горячий железный навес. Ладонь обжигает, но это приземляет. Блять. Как же хорошо. Выуживаю одну из синей пачки. Пальцы деревянные — меня до сих пор мыкает. Чиркаю зажигалкой, но подушечка соскальзывает с шершавого колеса. Снова. И снова. Замираю, глядя на этот чёртов кремний. По-прежнему ощущаю жёсткий ответный упор, в который я вмялся у всех на виду. Плотность ягодиц... Биение сердца под рукой. Будто мы так и жмёмся друг к другу. И самое паршивое — я не могу это просто проглотить. Кенни опять меня вскрыл. Наконец прикуриваю. Пламя хищно кусает бок сигареты, разлохмачивая самый кончик в багряную труху. Дым тут же пышет в лицо — выедает глаза и режет ноздри. Фильтр успел напитаться влагой кожи и прикипел к нижней губе. Быстро отрываю и мажу языком, слизывая пресный отпечаток табачной бумаги. В джинсах — пожар. В голове — белый шум. Понимаю главное: мне нихера не стыдно. Мне, сука, страшно от того, насколько этого было мало.