Crimson Dawn.

Сегодня сахарная жара. В гараже стоит липкая пауза. Солнце палит жестяную кровлю, спёртым напором проникая через потолок. Зной давит физическим весом на плечи. Поток ярких бликов рассеивается, минуя запылённость высоких окошек — мусолит воздух до густого соснового сиропа, оседающего на языке вяжущей сластью. От перегретого железа дверей тащит колючим припёком. Лучи бьются в узкие щели едкими, белыми иглами — в их свете бешено пляшут летучие серые пушинки. Меж стеллажей монотонно ноет старый холодильник — натужное, плоское зудение вонзается в затылок. В углу кран отмеряет время редким чавканьем. Джимми возится с установкой; крепления тарелок реагируют металлическим лязгом. Визгливые повороты ключа отзываются скрежетом по зубам. Баттерс уселся на комбике, прилежно теребя струны гитары. Он набренькивает какой-то счастливый, детский напев — чистые аккорды кажутся мне издевательски наивными. Я стараюсь не сдохнуть от жажды. Хватаю из дребезжащей камеры литровую бутылку. Запотевший прозрачный бок обжигает пальцы — контраст с раскалённым маревом ощущается единственным, что сейчас реально. Отвинчиваю крышку и сдуру, до ломоты в челюсти, пью. Ледяная струя хлещет в горло, вымывая остатки сипоты. Капля стекает по подбородку на шею — ныряет под воротник футболки, ведя за собой студёную дорожку. Я зажмуриваюсь — внутренности сжимаются в узел от температурного шока. Кенни, лениво привалившийся к сабу, молчит. Но я кожей чувствую его взгляд. Томительный, спокойный, — направленный точно на кадык, ходящий ходуном при каждом глотке. Его решительный интерес лишает меня последней возможности держать оборону. Я будто абсолютно голый перед человеком, видящим любой мой сбой. И он не собирается отворачиваться. Отрываюсь от баклажки, шумно выдыхая. Глаза мажут по Кенни, пока не цепляют знакомую, но до боли лишнюю деталь... На полу, под его рукой, лежит листок. Неровно вырванный — потрёпанный мною до тряпичности на сгибах. Мой... черновик. ...«Зефирный» бред. По сущей, сука, случайности выпавший из блокнота на днях. Я думал, что потерял его. Замираю, глядя, как он пристраивает помятую страницу на бедро. Бережно разглаживает изломы и прижимает край лакированным корпусом деки. Подтягивает ногу, скрывая обзор от ребят, — оставляет текст лишь для себя. Острая догадка простреливает аккурат под дых. Мураши лупят по всему телу. Стоп. Не надо. Но Кенни делает первый вязкий щипок обмотки. Низкий, раскатистый гул заполняет гараж. Вода тут же идёт мелкой рябью, передавая дрожь в ладонь. Мой сокровенный стих — я месяцами прятал его в рабочих бумагах — свободно льётся сквозь его пальцы... О нём никто, блять, не должен был узнать. Тем более он. Гортань грубо скручивает сухой спазм. Я снова прикладываюсь к пластику, пытаясь протолкнуть вставший комом ступор холодным глотком. Всё внимание Кенни приковано к исчёрканным строчкам. Он неторопливо дёргает натянутые тросы, раскрывая очень чуткую, щемящую мелодию. Ту самую — вылежанную мною в тишине комнаты. Бархатное ворчание стальных жил становится плотным, почти осязаемым — оно вплетается в бетонное пространство, вытесняя духоту и запах пыльного металла. Рукописный листок ловит его дыхание — колеблется в такт перебору. Размягчается от тепла, что пробивается через тонкую брючину. Мотив теперь не в моей голове. Он звучит тут. На виду у всех. От такого позорного разоблачения меня пригвождает к месту. Застываю, не отнимая горлышка от губ. Жидкость за щеками вибрирует в унисон игре. Кенни неспешно — публично — вскрывает мою душу. И он точно в курсе, что я врубаюсь. Что мне известна каждая, мать её, нота... Я давлюсь. Блять. Фонтан изо рта заливает белую футболку. Я захожусь в надрывном кашле. Лицо моментально багровеет. В уголках глаз накатывают слёзы от нехватки воздуха. Баттерс ловчится перенять темп, вдумчиво следя за рукой Кенни на грифе. Джимми выдаёт дробь по малому и вбивает по бочке, поддерживая строй. Удар херачит мне в захлебнувшиеся горящие лёгкие. Кенни, чуть прищурившись, выворачивает мой припев. На тыльной стороне его ладони взбухла синеватая вена — виляет под бледной кожей, следуя за меткими движениями. Кисть подрагивает, но он упорно воплощает своё мурчащее соло. С осторожностью — будто боясь порвать — кропотливо тянет из меня живую, огненную нить, наматывая её леской на свои запястья. Склонившись, опираюсь на колени — содрогаюсь от прожигающего першения. Мокрая ткань облепляет рёбра — вычерчивает малейший прерывистый вдох — кусает морозом. Моя секретная партия потихоньку обрастает тяжёлым басом, мягкой гитарой и чётким грохотом барабанов. Кенни превращает мою нежность в медленное, обнажённое откровение. И я, блять, вообще ничего не могу с этим сделать. Сука. Какое-то дурацкое приторное испытание. — О-о, Кенни, что-то новенькое! — Баттерс сияет; его рифф уверенно вклинивается в текучую частоту чистым, радостным звоном. — Очень... Очень глубоко! Неужели баллада? Наконец прочищаю горло, но вдохнуть нормально не получается. В груди до сих пор гудит от кардана. Кенни на мгновение вскидывает взгляд — считывает мой взвинченный отклик: мою красную, запыхавшуюся морду; как я судорожно мацаю опустошённый пластик в руке. По его лицу скользит тень мимолётного триумфа — едва заметная ухмылка. Он тут же опускает голову ниже, прячась в исписанном черновике, не прекращая окутывать меня сплошным гулким рисунком. Сам подставился, сучок. В тупом остервенении сминаю пустую литрушку — раздается резкий, скрипящий хруст, перекрывающий громыхание аппаратуры. Пальцы ещё жжёт от ледяного ожога — их сводит тремором, но я швыряю хренов комок ему в белобрысую макушку. Бросок выходит смазанным и неловким — меня проняло так, что прицел сбился напрочь. Сморщенная бутылка бесполезно пролетает рядом и с глухими шлепками приземляется на пол за его спиной. Кенни и бровью не ведёт. Он уклоняется одним коротким кивком — изящно, небрежно — и продолжает тщательно проживать мои сопливые строки. Ему же и посвящённые. Он знает, что я промахнулся не потому, что кривой — его литой инструмент выжал из меня всю точность. Кенни растворяет пластмассовый треск в общей пульсации, вшивая мою ярость в музыку. Стою, с трудом переводя дух. Влажный хлопок свежит кожу; внутри всё тает от грёбаного припудренного палева. — Чего ты так нервничаешь, Стэн? — Голос Кенни плавно ложится поверх журчащих динамиков, — хорошая тема. Мне очень нравится. Я не могу больше это слушать. Выскакиваю на улицу, чуть ли не снося двери с петель. Вваливаюсь в солнечную пыль. В ушах эхом ревёт остаточный рокот. В глотке — режущий привкус воды, которой я только что давился. Меня мыкает: я еле выхватываю сигарету из синей пачки. Чёртова трясучка в руках — от неё хочется выть. Шкрябаю зажигалкой, настойчиво вжимая мякоть в ребристое колесо... Она вяло шипит удушливым газом, выплёвывая тусклые брызги искр. Рычу от бессилия, вминаясь всем весом в шершавую облицовку. По позвоночнику змейкой ползёт клейкий озноб стыда. Футболка пропитывается и тяжелеет — стылой пеленой впивается в лопатки. Из закрытого гаража — приглушённо, но отчётливо — доносится тот же елейный, лирический разлив. Ребята не остановились. Они играют мою слабость без меня, как гордость группы. Слаженный ритм достаёт меня даже здесь, под открытым небом. Джимми методично вколачивает бочкой в мои виски. Баттерс рассыпает хрупкое гитарное щебетание. Кенни — кирпич передаёт вибрации его баса в спину — всё так же надёжно удерживает мой «зефирный» секрет. Кремний неохотно сдаётся. Маленький огонёк сдержанно целует рыхлый срез. Фильтр смялся между губ — раскис от слюны, пока я слепо тыкался, мучая его кончиком языка. Жадно затягиваюсь, подчиняя лёгкие. Уголёк вспыхивает острым янтарным конусом, прожорливо вгрызаясь в табак. Сладко-хвойный дым с сопротивлением идёт сквозь размокшее, сплющенное волокно — оседает во рту тянучей горечью смолы с пряным оттенком живицы. Он вскрыл меня. Просто... Перебирая струны. Я понимаю: это его ответ. Кенни заставил мою душу звучать правильно. Красиво. И от его честности мне почти нечем дышать.