Crimson Dawn.

Сегодня штиль. Воздух — неподвижный и сухой — забивается в лёгкие невесомой золотистой взвесью, трепещущей в полосах света. Зной кажется осязаемым — он невидимым слоем оседает на коже. Нагретая на солнце древесина кушетки плачет живицей, из-за чего марево ощущается маслянистым. Сосновый аромат оплетает связки, мешая сделать полноценный вдох, — каждый звук даётся с борьбой. Кран у выхода монотонно впечатывает шлепки в бетон. Репетиция в самом разгаре, но я уже на пределе. Голос превратился в наждак: сиплю и злюсь... Выдираю из себя строчку за строчкой. Гортань саднит от горчащей ярости. Я бешусь на собственную немощь, глотая её вместе с липким жидко-янтарным послевкусием. Тяжёлая металлическая стойка под моими пальцами — пылающий лом. Прикипаю к ней до ноющей рези между лопатками. Я вымотан так, что соображаю туго. В голове — гул и назойливое, почти болезненное желание: влить в себя пару литров ледяной воды. Смыть раскалённый песок в зеве и остудиться, опрокинув остатки на макушку. Но я не дёргаюсь — впитываю игольчатый налёт, позволяя ему облекать нутро. Контроль жажды — контроль палева. Наверное... Мир сужается до размеров гаража. До мутной капли пота — она свербяще ползёт по спинке носа, грозя сорваться на губы. Пакостно щекочет напоминанием: прогонка ещё не окончена. Джимми, обтирая шею полотенцем, кивает на Кенни: — К-кенни, покажи в-вокал. П-песня на твой в-вкус. Блуждаю бездумным взглядом вокруг, готовый отступить. Жду, что Кенни развернётся к своему бэк-микрофону. Мозг едва фиксирует перемещения по островку. Мне нужно хоть пять минут передышки, лишь бы унять просверливающий звон в ушах. Но Кенни делает шаг ко мне. Неспешно он вплывает в мою тень. В спёртой духоте отчётливо проступает привычный, дразнящий запах хвои. Меня пронизывает насквозь ясным намёком на нашу тишину. Кенни смещает меня плечом — мягко, но неотвратимо. Мимолётное — шероховатое — трение ткани о ткань жахает пуще кардана. Манжеты футболок зыбко сцепляются, тут же скованно расставаясь. Застываю подле него. Безоружный. Рука по инерции тянется к держателю... Кулак слепо сжимается — там, где только что была опора. Засбоил в координатах. Чувствую себя идиотом, горстью хватающим неуловимую патоку, пока Кенни по-хозяйски занимает моё место. В этой тесноте от него веет живым теплом — греет сильнее, чем лампы усилителей. От гудения в башке и дикой, плавящей кости усталости я до талого не понимаю, что именно он собирается исполнить. Стою, парализованный внезапной близостью и тем, как уверенно его ладонь ложится на сталь штатива. Куцым движением он ослабляет зажим — подстраивает высоту под себя. Чёрствый, жёсткий взвизг металла пронзает череп. Всё. Моё место занято. Мой голос украден. Кенни накрывает струны на грифе и короткими, ловкими прихлопами начинает чеканить счёт. Глухое клацанье вспарывает пространство. Баттерс, почуяв знакомый рваный такт, восторженно влетает: — О! Обожаю! Он врубает дисторшн, и гараж взрывается акустическим цунами. Воздух становится таким густым от рёва, что его можно резать ножом. Джимми, не раздумывая, дробит палочками по малому и хай-хэту; подключает бочку. Лихой, утробный грохот фигачит точно в солнечное сплетение. Я оказываюсь в центре безумия, не вдупляя, во что превращается эта бетонная коробка. Ребята синхронно вколачивают плотный, разрывающий её проигрыш — общая пульсация через пол непрестанно кусает пятки и зудит холодком на загривке. Частота Кенни, выкрученная динамиками, увязает у меня под кожей. Ворчание баса — физическое давление, вжимающее меня в перегретую парилку. Оглушённый этим рокотом, я не в силах уклониться. Гомон сыгровки стихает. Шум рассекает бритвенно чистый гитарный бой. Кенни приникает к моему микрофону. Дыхание рисует влажное пятно на мембране. Оно вмиг исчезает, но я продолжаю пялиться на его разомкнутые губы. Баттерс рассыпается кристальным перебором. Честно: лучше б я попил... Слышу отрывистый вдох Кенни — и он выдаёт низкое, хриплое: — Rape me... Rape me, my friend... Он поёт, глядя мне в переносицу. Его зрачки плавно расширяются, затапливая радужку сплошной чернотой. Строки одна за другой вбиваются в моё пересохшее горло. Лишь сейчас доходит, что он задумал. Для группы это энергия и драйв. Для меня — прямая, блять, инструкция. Аудио-насилие в кубе. Кенни забрал мою партию, чтобы моим же рупором меня и добить. Его голос — литая, обжигающая материя. Окутывающе прошивает диафрагму и лёгкие, оставляя под рёбрами выжженные пески. Сраная тотальная капитуляция без права на мгновенный ответ. Он знает. Видит, как я пропитываюсь этим текстом. Кенни публично вызвал меня на доминирование, чертовски искусно прикрываясь Кобейном. И, сука, моё тело активно сдаёт перед этим напором, стряхивая ступор. Каждое слово, каждый щипок стальной жилы лупят протяжным отзвуком в живот. Он ворочается во мне путами плюща, витиевато опускаясь аккурат к паху. Кенни почти не моргает — с вызовом пожирает меня глазами, цепляя растущие складки от стояка на джинсе. Очередная улика моего палева. Твою мать. На припевах и бридже Баттерс вымучивает педаль на максимум. Джимми вхерачивает ритм в фундамент, заставляя стены дрожать. Я бессилен вклиниться в их поток. Просто захлёбом втягиваю ртом воздух с живичным привкусом, как выброшенная на берег рыба. Зритель собственного потрошения. Моя рука до сих пор сжимает пустоту — костяшки белеют от напряжения в никуда. Расслабляю кисть — её уколом раздирает шипастая судорога. К финалу — изматывающему «хвосту» — вокал ломается в срывающийся крик. Адресно направленный удар. Это уже не просьба, а требование. И улавливаю суть только я. Кенни полностью погружается в раж, выворачиваясь наизнанку: жадно и напоказ. Черты лица заостряются, сдвигаются в изгибе на лбу — обычно я вижу его таким в совсем иных обстоятельствах. И даже так он не теряет меня из виду. Гул басовых струн обрывается резким жестом ладони. Кенни небрежно облизывается, не сводя с меня хитрого прищура, и отстраняется от штатива. На металлической сетке медленно испаряется ореол его дыхания. Крошечные капли, уменьшаясь, ярко сверкают в мелком плетении. — Хорошо зашло, Стэн? — Его речь, ещё низкая от недавнего надрыва, вибрирует в моём затылке — ввинчивается в позвоночник до самого копчика. — Ага... Я записал, — сипящее рыкание скребёт связки. Меня коротит. Лезу в карман и сминаю... пачку. Хватаюсь за первую попавшуюся твёрдую реальность. Он меня вскрыл. При всех. Снова, блять. Кенни ведёт бровями — в чернильных зрачках читается довольство. Беглая усмешка мажет по его губам, и он размеренно удаляется к своему стеку, пряча бёдра за массивным корпусом деки. На шее сбились взмокшие светлые пряди, обнажая полосу бледной кожи. Беззащитная — она покрыта зернистым ознобом. Его тоже нехило мыкануло. Пока Джимми и Баттерс хвалебно треплются в остаточном отрыве, я — не замеченный — молча разворачиваюсь и валю наружу. Вываливаюсь из гаража, не чувствуя ног. Сажусь на бетонный порог, опираясь спиной на прогретый, резной кирпич. Синий «Mevius» помялся. Достаю одну. Пальцы подрагивают, но я чиркаю зажигалкой всего раз. Огонёк — суетной, неуверенный — против воли трогает за край. Прикуриваю — терпкий дым бьёт в нёбо. Зажимаю скрипучий фильтр в зубах и замираю, наблюдая, как серый шлейф от тления неторопливо растворяется в стоячем уличном пекле. В штанах всё наготове. В ушах — отклик надсадной хрипотцы Кенни. И тут меня кроет к хренам. Делаю затяжку — горький смолистый осадок покалывает кончик языка — и вдруг осознаю... Мне не стыдно. То есть стыдно — до багровых пятен на щеках… Но под этим всем копошится что-то другое. Слишком... Живое. Мне, сука, нравится. Нравится, что он так может. Легко — лениво и при всех — вытрясти из меня тянущее, позорное... Настоящее. Прислушиваюсь к жару в паху и понимаю: это моё топливо. Я хочу, чтобы его голос шевелился внутри до глубокой ночи. Где будет действительно хорошо заходить по запросу. Закрываю глаза, доводя сигарету до шипения спрессованного табака. Девять кругов ада? Похоже, я уже на середине пути. И Кенни Маккормик — единственный, кто знает дорогу.