Crimson Dawn.

Сегодня обещали грозу. Из-за туч в окошки пробираются редкие багровые лучи, клиньями разводя пыльное освещение ламп. Воздух застоявшийся, пропитанный запахом разогретой аппаратуры и сосновым ароматом. Движения даются с трудом, будто мы увязли в толще воды. Бетонная коробка стала похожа на герметичную камеру, где звук не летит — утопает, оседая на коже клейким слоем смолы. Кран у двери натужно роняет пузатые капли. Я выжат вокалом. Связки свистяще сипят — дырявят глотку на любом слове. Тело как оголённый нерв. Единственный способ заглушить горловой саднящий сбой — озверелый шестиструнный рёв. Ритм-гитара — мой агрессивный, неповоротливый щит. Поддеваю её за верхний рог, меняя угол для удобства. Взгляд падает на глянец лака — в нём косо преломляется одинокий блик закатного солнца. Сияние режет яркостью по глазам, оставляя после себя рябящие перевёрнутые силуэты ребят. Педали наготове. Ёрзаю ногой, разминая стопу; пробую рифлёную платформу подошвой кеда — идёт послушно. — П-пацаны, Металлику? — Джимми с энтузиазмом вскидывает палочки. — «M-master of Puppets», п-погнали! — Мы синхронно киваем и он тут же заряжает лихой счёт по ободу малого. Гараж сотрясается в знакомом до мурашек раскате. Хватаюсь за холодное дерево, вжимаю в пах. Оно должно — обязано, блять! — скрыть от всех возможное палево. Широкий замшевый ремень натянутым хомутом вонзается в плечо. Гриф ощущается чужим, чересчур правильным в подрагивающих руках. Но я вколачиваю аккорды в знойную спёртость, перекрикивая гул усталости в башке. Я не просто играю — херачу по обмотке. Наяриваю медиатором, вытягивая грязный перегруз. Высекаю хищный, цапающий рифф — упрямо вплетаюсь в сплошной басовый рисунок Кенни, пробивая брешь в мясистом урчании. Вибрация корпуса въедается в рёбра. Каждый удар по тонким прутьям вышибает кислород из лёгких. Прогонка без голоса превращается в первобытную грызню. Дикий рявкающий адреналин. Отдельным мотивом, вспарывая тяжёлый, жёсткий рокот, врывается Баттерс. Инструмент взмывает чистым, виртуозным визгом. Соло вьётся так легко, словно звенящий призрачный росчерк. Пальцы порхают по ладам, рассыпая острые стеклянные осколки, что полосуют хвойный эфир. Хай-хэт вспыхивает железным всплеском — Джимми за установкой умножает драйв. Нещадное месиво по барабанам чеканит хлёсткую дробь; спаренный кардан лупит предельной частотой. Пол зудливо вшивается в ступни бодрыми колебаниями. Мы звучим складно и гармонично, но в центре этого шумового вала зреет настоящая война. Кенни жмётся слишком близко. Я не отхожу — тупо некуда. Лакированные массивы сталкиваются — трутся друг о друга с глухим, почти интимным скрипом. Меня растапливает до костей. Мы запираем деки между телами — пульсация становится общей. Биение отражается мне в самое нутро. Непристойный скрежет покрытий разрубает рык из динамиков. Считываю хитрый прищур Кенни — меня ведёт. Как будто так и надо. Крепче вцепляюсь в тёмное основание посредь порожков. Полированная электруха впивается в таз до боли — последняя преграда до касания. Наваливаюсь на корпус всем весом, даже не думая отступать. Сейчас мы с Кенни — два коротящих полюса. Ворчание низкое, утробное — голодно поглощает мою партию. Волнисто притирая толстые кнуты в матовость накладки, он выпускает мурлычущий, гортанный стон. Тягучий — точно смазка — Кенни поцелуями взасос липнет к моей свирепой броне. В ответ я выкручиваю ручку громкости на максимум, заставляя металл под прочной хваткой выть и кусаться. Сдуру вдавливаю носок в примочку — пружина выстреливает сухим щелчком; заливаюсь крошащим дисторшном, яростно обнажая клыки. Но он игнорирует мою защиту — лениво, по-хозяйски уводит гриф баса в сторону, закидывая его на бедро. ...И заходит с тыла. Мир окончательно схлопывается. Кенни медленно оплетает напряжённое плечо — вкрадчиво оглаживает изгиб и приникает грудью под лопатки. Живичное тепло мгновенно просачивается сквозь взмокшую футболку. Ладонь скользит вдоль вздутых вен и накрывает сжатую кисть: прохладные пальцы обтекают белые костяшки. Мягко припаивают подушечки к стальным нитям на ладах, якобы поправляя постановку. Всё. Я пойман. Хапаю двойной разряд. Спереди — твёрдый, гудящий пласт: бешеный трепет упругих тросов — прямиком в живот. Позади — горячий, плотный напор Кенни и ровное, жующее рокотание. Свободной рукой он продолжает уверенно щипать жилы, вживляя открытые ноты в общий замес. Бархатная глубина наполняет меня, ввинчиваясь в хребет. Стены размываются. Воздух искрит предгрозовым озоном. Кенни в потоке. Ему по приколу эти жара, пот и моё судорожное дыхание. Он не горит — греется о мой пожар. Приминается теснее, вынуждая выгнуться к лакированному дереву, — прячется виском в загривок. Мы плывём в одном ритме; я на автомате вывожу искажённый узорчатый перебор. Какой-то грёбаный «Титаник» на минималках... Пересекаюсь взглядом с Баттерсом — тот ошарашено пялится на мою ногу, выстилая в пространстве хрустальный, струящийся шлейф высоких тонов. Тут же гашу педаль, проявляя галимую акустику. Стискиваю зубы, сосредотачиваясь на грифе, — стараюсь нащупать где-то внутри себя отголоски контроля. Бесполезно. Тело само подаётся навстречу Кенни. И он прекрасно знает, что меня мыкает в этом «сэндвиче». Продирает аж до пяток. Чёрт. Плавление активной зоны реактора начинается через три... Два... Да блять! Стояк упирается в гладкий корпус. От дребезжания литой спинки не спасает даже джинса — бой жахает чётко в пах. Очередная, сука, ловушка. Для себя же. Кенни чуть отстраняется, но лишь для того, чтобы мазнуть губами по краю уха. Его прикосновение — удар током в обход всех предохранителей. Локоть невольно дёргается — жёсткий лепесток меж пальцев ложится криво: спотыкается и с противным шварканьем шкрябает по декоративной панели. Комбик захлёбывается в резком, надрывном всхлипе. — Д-да! Вот это з-звук! Джимми восторженно орёт, не прекращая молотить палочками. Он всё понимает... И глумится, падлюка. Вжимаюсь в глянцевую деку ещё сильнее, тщетно пытаясь скрыться за ней целиком. Кенни шарит носом по шее, наискось: от основания к углу челюсти, — шёпот обжигает щёку: — Что, Стэн... Гитара жмёт? Джимми вбивает финальную дробь — тарелки постепенно гаснут долгим, истлевающим лязгом. Звон затихающе вязнет в духоте. На гараж обрушивается вакуум. Во внезапной тишине я ясно слышу, как Кенни шумно, рвано выдыхает — ловлю влажный порыв затылком. Он нехотя отшагивает, но инструмента не снимает — заслоняет им бёдра немного туже, чем нужно для игры. Без спешки возвращается к своему стеку. На спине томится жгучий ожог от объятий. Гитара гудит от остаточной вибрации басовых канатов аккурат под дых. ...Если я задержусь здесь на один лишний вдох, меня выжжет нахрен. Растворит в этом хвойном мареве. Сбрасываю с себя ремень как раскалённую цепь. Руки с непривычки трясутся — медиатор выскальзывает и ныряет под ударную установку. Мелкий, издевательский цокот пластика о бетон подводит черту позора. Да ёбт. — Стэн! Т-ты куда?! — Джимми с ухмылкой вовсю наслаждается моим хаосом, опираясь на малый барабан. — М-мы же только п-поймали грув! — Да, Стэн, постой! — Радостно вторит Баттерс, сияя святой простотой, — Кенни так здорово тебе помогал! А гитары у вас прямо... Слились! — Я курить... — Бросаю с наждачным хрипом. Ломлюсь к двери, толкая её плечом. Вылетаю в свежесть вечера и замираю посреди двора. Солнце зашло: свинцовое небо выцвело дочерна. Воздух студёный — пахнет пугающей чистотой. Пустая — она выедает из ноздрей живицу. Под кожей до сих пор жужжит плотный слоёный «сэндвич» из горячего тела Кенни и дрожащей деки. Достаю сигарету из синей пачки. Пальцы гуляют от лёгкого мандража. Чиркаю зажигалкой: раз, два, три... Газ почти на нуле: клапан горения шипит — колёсико паскудно скребёт по мякоти большого. Кремний вхолостую плюёт крохами искр в надвигающуюся темноту. Рычу, вминая рычаг, пока хилое пламя, сдавшись, небрежно лижет табак. Глубоко вдыхаю дым. Он бьётся о кончик языка — едкий, густой — щекотно обкладывает нёбо и дерёт горло. Зажимаю в губах фильтр до хруста, впитывая его сухой припёк, и выдуваю серую, извивающуюся пелену. Невесомое облако клубится и тает в сумраке. Гитара не закрыла меня. Кенни талантливо превратил мою броню в идеальный проводник. Он пропустил свой ток мне в самый позвоночник, используя тяжёлое дерево как усилитель. Он меня вскрыл. Моим же щитом. И это бесит до зубного скрипа — до ходящих желваков. Бесит, что я, блять, основательно подсел на его разряд. Стою, жадно затягиваясь, и понимаю: мне мало пресноты сраного озона. Хочу обратно — в ту безумную тесноту. Где нет зазоров. Только теперь жать буду я.