Цвет твоей крови - индиго

Через неделю после скандала со слухами напряжение между ними становится невыносимым. Они не могут находиться в одной комнате без того, чтобы воздух не начинал искрить. Кайзер специально провоцирует: толкает её в коридоре, обливает водой из бутылки на разминке, шепчет на ухо во время анализа такие вещи, от которых любой другой покраснел бы до корней волос. Рейчел не краснеет. Но её дыхание становится глубже. И Кайзер это замечает. В пятницу вечером, после последней тренировки, он загоняет её в пустой тренажёрный зал. Запирает дверь. Выключает свет — только тусклый свет с улицы через окна. — Ты думаешь, что ты умнее меня, — говорит он, медленно приближаясь. — Что ты сильнее. Что ты видишь меня насквозь. — Вижу, — отвечает она, не отступая. — Тогда скажи, чего я хочу сейчас. Она смотрит на него. На его расширенные зрачки. На его сжатые кулаки. На его грудь, которая вздымается слишком часто. — Ты хочешь сделать мне больно, — тихо говорит она. — Не потому, что я тебе не нравлюсь. А потому, что я тебе слишком нравлюсь. И ты не знаешь, что с этим делать. Он рычит — почти по-звериному — и толкает её на маты. Она падает на спину, он сверху, мгновенно, как хищник. Удерживает её запястья над головой одной рукой. Второй рукой гладит её шею — не нежно, а опасно, пальцами нащупывая пульс. — Скажи «нет», — требует он. — Скажи «стоп». Я остановлюсь. — Ты не остановишься, — говорит она. — Скажи. — Нет. Он замирает. — Что значит «нет»? — Это значит — нет, я не скажу «стоп». — Она смотрит ему прямо в глаза, и в её взгляде нет страха. Только вызов. — Ты хотел меня сломать? Давай. Но ты сломаешься вместе со мной. Это честно. Кайзер срывается. Он целует её — нет, не целует, он набрасывается. Его губы врезаются в её губы, жёстко, почти больно. Она отвечает — не ласково, а агрессивно, кусая его нижнюю губу до крови. — Сука, — выдыхает он, слизывая кровь. — Сам, — отвечает она. Он разрывает её худи. Ткань трещит, пуговицы разлетаются. Под ней — чёрный спортивный топ, тонкий, почти прозрачный от пота. Он сжимает её грудь через ткань — грубо, собственнически, и она выгибается, не то от боли, не то от удовольствия. — Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял это, — шепчет он ей в шею, покусывая кожу. — Сколько раз я хотел просто взять тебя. Здесь. На этом мате. Чтобы ты перестала на меня так смотреть. — Как? — Как на равного. Он стягивает с неё штаны вместе с бельём одним рывком. Она не сопротивляется, не закрывается. Лежит перед ним — бледная в тусклом свете, с веснушками на плечах, с синяками на запястьях от его хватки. — Красивая, — вырывается у него против воли. Она не отвечает. Только смотрит. Он нависает над ней, на мгновение замирая. Его пальцы скользят ниже, между её ног. Она влажная — он чувствует это сразу, и это открытие ударяет в голову сильнее любого алкоголя. — Ты хочешь этого, — говорит он, почти обвиняя. — Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно. — Я хочу, чтобы ты перестал разговаривать, — отвечает она. Он усмехается и входит в неё. Резко. Без подготовки. Без нежности. Она не кричит. Она закусывает губу — сильно, до крови — и её глаза зажмуриваются на секунду, но потом снова открываются. Смотрят на него. Не отводят взгляд. Он двигается жёстко, почти механически. Его бёдра врезаются в её, каждый толчок — удар. Мат скользит по полу от их движений. В зале тихо — только хриплое дыхание, звук влажной кожи и редкие сдавленные стоны, которые она не может сдержать, хотя пытается. — Плачь, — требует он, сжимая её бёдра так, что останутся синяки. — Покажи, что тебе больно. Покажи, что ты слабая. — Ты… трахаешь не меня, — выдавливает она сквозь сжатые зубы. — Ты трахаешь свою ненависть к себе. И это… жалко. Он останавливается. Замирает внутри неё, тяжело дыша, глядя сверху вниз. — Что ты сказала? — Ты слышал. — Её голос ровный, несмотря на то, что всё тело дрожит. — Ты ненавидишь себя за то, что нуждаешься во мне. И вместо того чтобы признать это, ты пытаешься причинить боль. Но боль — это не власть. Боль — это трусость. Он выходит из неё. На секунду она думает — всё, он уходит. Но он переворачивает её на живот, задирает её бёдра и входит снова — сзади, глубже, ещё жёстче. — Ты хочешь правду? — рычит он, одной рукой сжимая её затылок, прижимая лицом к мату. — Вот тебе правда. Ты единственная, кто меня не бесит. Ты единственная, рядом с кем я могу дышать. И это бесит меня больше всего. Он наклоняется, кусает её плечо — нежно, почти ласково, и это несоответствие (жестокие толчки и мягкий укус) заставляет её наконец застонать. Громко. Открыто. — Вот так, — шепчет он ей в ухо. — Не молчи. Я хочу слышать тебя. Он ускоряется. Она кусает собственный кулак, чтобы не кричать слишком громко — в соседней комнате могут быть люди. Но он отводит её руку, переплетает пальцы с её и прижимает к мату. — Кричи, — приказывает он. — Пусть слышат. Пусть знают, что ты моя. Она кончает первой — внезапно, судорожно, с тихим всхлипом, который она не может сдержать. Её тело сжимается вокруг него, и это ощущение — горячее, тугое, живое — добивает его окончательно. Он кончает через несколько секунд, с рычанием, уткнувшись лицом в её волосы цвета индиго. Они лежат так несколько минут. Он — на ней, тяжелый, потный, обессиленный. Она — под ним, сбитая, но не сломленная. Он выходит из неё и перекатывается на спину. — Я всё ещё ненавижу тебя, — говорит он в потолок. — Я знаю, — отвечает она, не двигаясь. — Но я хочу повторить. Она поворачивает голову и смотрит на него. В тусклом свете её глаза кажутся чёрными. — Завтра, — говорит она. — Сейчас я хочу в душ. Кайзер смотрит, как она встаёт, как натягивает разорванную худи, как идёт к двери, слегка прихрамывая. — Рейчел. Она оборачивается. — Я не извиняюсь за то, что было грубо. — Я и не просила. Она уходит. Кайзер остаётся лежать на мате, глядя в потолок, чувствуя запах её кожи на своих пальцах. Что ты со мной сделала?