Колодец истины и Колесо перерождения

      16 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, четвёртый час дня       Неожиданно сборы оказались более лёгким делом, чем представлялось Каму ба Хуа. Как камень, который толкнули со склона, неизбежно катится вниз, так и сборы приближались к отъезду.       Настоятель принял его в час вечернего чая. Тье Кам ба Хуа, старший лекарь, стоял, держа за руку Данга и как бы поддерживая его. На самом деле прикосновение его руки должно было напоминать Подарку те слова, что брат лекарь сказал ему перед дверями:       «Стой прямо, смотри в пол. Войдешь – поклонись. Ничего не говори и не делай, пока не прикажут. Что бы не случилось – стой и молчи. В этом вся твоя жизнь». Ти послушно молчал, хотя искоса поглядывал на чудесную чеканную посуду, на вышитый лазоревый халат настоятеля и балдахин над резным троном. Рассмотреть трон не было никакой возможности, но ножки его представляли собой двух разных животных. Одно несомненно было кошачьей породы, среднее между львом и тигром. Другое, в чешуе и с крыльями, прежде Ти не попадалось.       Лекарь рассказал как можно короче. Он обращался не к отцу настоятелю, который не смотрел на него, но к двоим в коричневых халатах без вышивки, стоявших по обе стороны от тота тье Суан ба Хак нгу Анг ба Хаи нгу Во ба Тху, снега под ногами Богини Путеводительницы, воплощённого копья Богини Милосердной, воплощеннного посоха в руках Богини Наставницы. Кам отказался от своих обычных гримас – его право было представлять Данга как своего подопечного, отмеченного печатью Богини.       Его выслушали со всей серьёзностью. Лекарь он замолчал. Повисла тишина. В комнату через витражные окна падали разноцветные блики. Отец настоятель, казалось, спал, откинувшись на мягких подушках.       – Ты завершил свой рассказ? – спросил Гао ба Хаонг, Правый голос.       – Да, отец настоятель.       – Ты желаешь поехать сам с означенным братом?       – Да.       Тье Кам приготовился защищаться. Ещё по дороге в Лазурный корпус он сунул за щеку таблетку, вызывающую появление пены на губах. «Если откажут, брошусь на пол и буду кататься».       – Ну что ж, мы благословляем тебя на это путешествие.       При этих словах настоятель поднял руку и помахал, словно пытался отогнать муху.       Ле ба Хаонг, Левый голос, добавил:       – Мы желаем передать тота тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг дары. Ты ёзешь их. Отправляйся незамедлительно.       Кам поклонился и дёрнул Подарка за пальцы, чтобы тот догадался сделать так же. Пятясь, они вышли в двери, которые тут же закрылись.       Низкорослый для своих лет тье Иль ба Хаонг в сине-полосатом, ученик одного из коричневых, стоял за дверью, улыбаясь не вызывающе, но приятно, словно давно ожидал и готов был ждать бесконечно.       – Настоятель передаёт тота тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг шкатулку с благовониями и наилучшие пожелания. Вот она Мне следует проводить вас к мастеру путеводителю.       Кам проглотил то, что держал за щекой. «Через два часа в животе начнётся метель. Неважно».       Брат путеводитель встретил старшего лекаря приветливо. Усадил перед алтарём, предложил чай. Час визитов ещё не кончился. И, словно только теперь спохватившись, кивком отпустил Иля.       Маленькая комната в лазоревом корпусе не имела окон, и стены её были украшены изображениями дальних земель, лежащих под рукой Богини. Скорее сказочные, чем действительные, эти земли и в середине зимы были покрыты нежной зеленью колосьев и кружевом белых и розовых цветов.       – Лёгкой дороги, брат лекарь. Наконец и тебе выпало путешествие. Куда ты направляешься со своим товарищем?       – Мы едем в скит Четырёх Благоприятных Ветров.       – Дальняя дорога. Ты ведь однажды был в тех краях, в Су ги Лоби на Тей ба Тху.       – Не помню. – Кам наморщил лоб, отчего его лицо приняло выражение «Я виноват, но не могу понять, что вы сказали».       – Не помнишь? Ну да, прошло столько лет....       «Не дождёшься», – подумал лекарь, но вслух произнёс только:       – Мне кажется, я там не был.       – Тогда слушай. Ты спустишься к броду у Жёлтой реки, перейдёшь его, потом поднимешься по ущелью до старого бука. Там первая стоянка. Оттуда через Гребень по перевалу Двух Братьев...       Инг ба Хак заставил Кама дважды повторить путь и отпустил их.       Потом паломники также вдвоём навестили барак косолапых. Старший лекарь заверил брата надсмотрщика, что в ближайшее время тот не увидит строптивого Данга, что очень обрадовало Дгаи ба Так. Лично осмотрел Подарковых обидчиков и решил, что те вскоре смогут выполнять все повинности, а на лёгкую работу он может определить их уже сейчас. Мести двор, например. Это обрадовало Кубика, что немедленно отразилось на его свежевыбритом лице. Кам незаметно для остальных прищемил ему пальцы, чтобы придать лицу более пристойный вид.       Когда они подошли к конюшне, Кубик уже несколько успокоился. Ему очень хотелось посоветовать монаху, какую лошадь взять. Конечно, лучше всего гнедая Звёздочка. Но можно и рыжую с белыми чулками Лисичку, на которой из скита приехал брат ткач.       У монаха было своё мнение. Он знал, что в конюшне есть подходящая для него лошадка – кобылка брата боевика. Кам был уверен, что сможет с ней справиться, и рассчитывал на то, что она правильно заезжена, и под тюки, и под седло. За прошедший месяц Серая неплохо отдохнула, но вряд ли успела растренироваться.       «Если конюх будет спорить со мной, вспомню о своих лекарских обязанностях. Скажу, что лошади необходимо прогуляться. Скажу, что надо спросить у тота тье, кому она должна теперь принадлежать». Но Даи ба Так только долго посмотрел на Кама:       – Серую? Хорошо, я её оседлаю для тебя.       – Я пойду пешком. На лошадь посажу Данга.       – Ты забираешь его с собой?       – Чтобы показать святому.       – Из него может получиться хороший конюх.       Кубик уже отошёл вглубь конюшни, нашёптывая что-то своей любимице – гнедой лошади водовоза. Лошадка кивала и прихватывала губами его руку, пачкая новый халат.       Лекарь почувствовал, что нечто недосказанное останется между ним и конюхом, и он уже не сможет ни объясниться, ни оправдаться. Но слов не было.       – Ну, тогда завтра утром я оседлаю лошадку.       – Спасибо, Даи. Пойдём, – он отозвал Кубика и отправился дальше.       Младший брат келарь, подчинённый тье Фу ба Хаонг, долго и придирчиво оспаривал каждый пункт и лично осматривал каждую вещь. Ведь это снаряжение не только должно было прослужить весь переход туда и обратно, но и представлять их монастырь в пути и других обителях.       Всё же он выдал полог одинарный и полог двойной, три зимних халата, по две пары тёплых стёганых штанов на каждого, пять смен нового белья, сапоги, новый топорик, тёплую попону с вышивкой шнуром, две совсем новые седельные сумы, обитый железом дорожный ящик, и всё это обещал незамедлительно прислать с учеником в лазарет, чтобы Кам мог начать собираться.       Когда лекарь и его подопечный ушли, тье Фу ещё раз внимательно осмотрел отобранное снаряжение. Вещи для дальней дороги, большего сказать нельзя.       – Я сам отправлю вещи, Силь. Иди и пришли ко мне Петлю.       Когда келарь ушёл, Ябеда по-своему позаботился о брате лекаре и его спутнике. Он достал заранее приготовленную записку и вложил её в потайной карман дорожной сумы, который зашил заранее припасённой ниткой.       В записке было сказано:       «Во имя второго посвящения. Пусть получивший позаботится о привезшем и укажет ему кратчайший путь к лазоревым полям».       – Неси вещи осторожно, не урони, – наставлял Фу ба Хаонг прибежавшего Петлю. Скажи тье Каму, это послал тье Силь ба Хаонг.       Чан ба Хаонг с таким рвением стал собирать припасы, что Кам почти простил его. Он отложил жареную муку, сушёный творог, вяленое мясо, немного соли и масла на первое время. Повар добавил особый хлеб, не черствеющий неделю, мед и сушёные фрукты. Подарок так облизывался, что лекарь разрешил ему попробовать, и тот всю дорогу жевал изюм, зажатый в горсти.       В пятом часу, когда младшие послушники спали, пришёл Гао. Выпили чай.       Наставник принёс подарок тота тье – складень праздника Преображения, Сиги Хей ба Татхи. Как Кам немного шил, так тье Гао рисовал в свободное время. Складень был обёрнут и со всеми предосторожностями уложен рядом с нефритовой коробочкой, посланной настоятелем.       «Не все дары, но лишь те, что посылаете мне с любовью...»       Кам вспомнил, что ещё не будучи наставником, Выскочка дважды гостил в скиту Чётырех Благоприятных Ветров. Для него самого это было ещё «в той жизни».       Гао ба Тху, ученик того же набора, что и Кам ба Хуа, был чуть старше лекаря, а тота тье старше наставника лет на пять. И то, что Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг вдруг прозрел и увидел свои прошлые жизни как на ладони, возможно, не более странно, чем его собственная поездка.       Пусть. Главное, не забывать отбивать в ладони собственный ритм, не позволяя Наставнику нарушить его.       Как ты всё же мало знаешь меня, тье Гао! Да – беспокоишься, но не веришь. Так вот тебе:       – Подойди сюда, Данг! Смотри, наставник, в этом лице что-то есть. Богиня не зря отметила его. Я уверен, что святой, который нам всем известен как поборник...       Наконец-то ушёл. Кам слышал, как, спустившись с галерейки, Выскочка остановился. Беспокоясь, Гао смотрел в окно на Упрямца, и пальцы его всё ещё отстукивали странный ритм.       Так, не решаясь войти, Кам сам стоял в сумерках перед кельей Минга ба Хуа. Слышался мерный отсчет – первый ученик лекаря диктовал младшим послушникам грамматические упражнения.       Как много надо было бы ему сказать. Но всему словами не научишь. И у Богини длинные уши. Хотя бы попрощаться, прикоснуться к его руке. И услышать:       – Счастливой дороги, учитель! Буду ждать, что ты вернёшься.       А когда он вернётся?       Нет, пусть так. Натянул тетиву, так стреляй.       Прозвонили к полуночной службе.       Подарок, морщась, стаскивал сапог с забинтованной ноги.       – Вымой руки, – сказал ему монах. – Воздадим хвалу Милосердной и попросим её содействия в путешествии.                     Что ты хотел – ты получил. Не знаю только, каких богов благодарить за это.       Хотел узнать, куда ездят монахи – теперь знаешь. Хотел попасть за ворота монастыря – он берёт тебя с собой. Доволен? Ешь полной ложкой, масла положить?       Мы едем к какому-то святому старику, у которого от святости, верно, давно уже повыпадали все зубы. Это чудо должно увидеть во мне что-то такое, чего не увидели местные братья. Какие-то знаки он будет на мне искать. Тьфу!       Меня от этого святого уже тошнит. С утра до вечера тота тье Ле ба Хрен. И вода. И наставления – так не ходи, туда не смотри.       Терплю. Надо же мне его как-то разговорить, чтобы узнать, что врать этому святому. И как отсюда ехать.       У меня уже пятки зудят, так хочется убежать. Спокойно, пусть сами меня проводят за ворота и куда подальше. Убери свою гордость за пазуху.       Когда я вернусь, будет что порассказать дядюшке. Пусть всё запишет – дорогу, и что они едят, и как ходят, и про Богиню эту... Он это любит, всегда привечает последнего оборванца, если тому есть что рассказать. Без этого в нашем ремесле никуда.       Но всё же этот Кам псих. С вечера сумки уложил, перевязал, поставил у входа. Ночью, когда все уже улеглись, опять всё на пол бросил. Переложил. Шуршал, гремел. Банки какие-то в бельё завернул. Спицы в ящик напихал. Долго рылся в своём шкафу, что-то достал, туда же сунул. Беда.       Надо придумать, как понравиться святому. Не хочу туда-обратно кататься. Со стариком, наверное, проще будет. И сбежать легче. Чуть что – стукну его по голове и прости-прощай.       Пройду через горы, не заходя никуда. Спущусь на равнину. Весной там цветы, трава по колено. И на запад, по солнечному пути. Дойду до первого города, лошадь куплю...       Рам останется здесь. Когда выйду в степь, срежу прошлогоднюю траву, зажгу. Но нечего мне будет положить на костёр, чтобы вспомнить. Я знаю – его здесь нет. Как любой странник, Рам вознёсся к своим богам.       А мы отправимся своим путём.                     16 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, пятый час ночи       Паломники оставили монастырь утром. Их никто не провожал, у всех были свои дела. Подарок дремал, покачиваясь на узлах. С вечера монах влил ему в глотку сонный отвар, не полагаясь на его благоразумие. Теперь Ти цеплялся за попону и казался слишком взрослым косолапым, которого переводят в другой монастырь.       Лошадка косилась на всадника, ехавшего спустив ноги. Его неправильная посадка и странный запах вызывали желание укусить или лягнуть. Идущий впереди человек тоже не совсем нравился ей, но Серая ещё не решила, что с ним делать. Кобылка застоялась и шла быстрым шагом, и снег хрустел под копытами.       Монах шагал. Он не был уверен, что лошадь последует за ним, если отпустить повод. Это беспокоило. Но времени, чтобы приручить Серую к себе, будет предостаточно.       Под мышкой лекарь нёс молитвенник, переплетённый в чёрный с золотом переплёт. Можно было не сомневаться, что новый брат не останется без духовного руководства.       Как повернулось за три дня колесо. Они спустились к мосту через Счастливую реку, перешли его, но повернули влево, на нижнюю дорогу.       Монах не оглядывался. Но спиной он всё равно видел белые стены монастыря, тяжёлые от снега флаги, стражу на башнях и послушников во дворе, метущих снег.       Главное – держать на запад. Весной, когда растает снег, не видно будет, где они прошли. Внутри первого кольца не должно оставлять следы, здесь не протаптывают тропинки, не зажигают костры. Каждую неделю «ласки» обходят весь район, разбив его на поля.       Всё ли взял с собой? Не буду думать об этом, пока не доберусь под крышу и не смогу перепаковать вещи. Как странно чувствуешь себя – как будто украл у Богини. Теперь все, что взял – моё и только моё, а то что не взял – того у меня нет. Беднее крестьянина – он ещё выменяет то, что у него есть, а у меня только то, что в тюках.       Странно, что уйти удалось так легко. Все согласились. И не принято, и не положено... Может, стучался в открытую дверь?       Нет, в этом что-то есть. Ну же, Кам, ты должен догадаться. И Фу не спорил. Не мог он меня отпустить, не сделав какую-либо гадость. Не монах, а змея, прости Богиня. Что он хочет? Воспользоваться моим отсутствием и запустить лапу в лекарский шкаф? Сыграть против меня или Минга? Гао этого не допустит.       Времени много, думай об этом сколько хочешь. Надо ли? Ведь ты уже не варишься в этом котле. Или всё же хочешь вернуться, быть послушным братом?       Богиня, оставь мне мой выбор, мой пропуск, мои загадки.       Почему чужак? Почему Кубик? В том, как я его назвал, нет ли его судьбы? Я дал ему полное имя – хотя, кроме Наставника, этого никто, кажется, так и не заметил. Почему я оставил его – назло Ябеде, или как более крепкого, более стойкого. Был у меня тогда план? Нет. Не было. Я подошёл, чтобы перерезать ему горло, и чужак сказал мне... Что он сказал? Я не понял или не расслышал. Как во сне, когда к тебе обращаются, а не слышишь. Что проще – спроси его. А если не помнит? Глупости.       Пройти первый, второй круг – вдвоём. На меня только смотрят, вряд ли кто-то из «ласок» подойдёт так близко, что я их услышу. Как обращался бы сумасшедший Кам с такой загадкой? С почтением, надо думать.       Не буду спускаться в деревню. Пройду поверху, никто не будет знать, когда я ушёл. Или наоборот – пройду через жилуху, медленно-медленно, пусть все видят, что я никуда не делся, и не ищут.       Как странно, никогда не представлял себе, что делать дальше. Иногда – как уйду, как пройду по тем же перевалам, по которым ехал Иль ба Тиен последней осенью. Какие прекрасные краски, красные буки, жёлтые клёны, чёртовы ягоды на уже чернеющих кустах, внизу – жёлтые распаханные полоски земли... Теперь, под снегом, я их не узнаю.       Иногда представлял, как буду жить в городе, найду богатого, как говорится, купца, предложу свои работы. И никогда – как буду ехать. Что-то затёр во мне наставник.              15 день месяца сбора ягод Белого года Орла и Козы, второй час дня       После потери имени Иль, ещё не ставший Камом, вернулся к Наставнику. Не к своему – Толо ба Тху перешёл несколько лет назад, и ни у кого не хватило бы духа бунтовать при нём, но к Гао. Они были братьями по выпуску, но Выскочка с детства держался достойно, не принимая участия в шумных играх. Это был хороший выбор. Упрямец жил в доме младших учеников, спал среди мальчиков, вставал по удару колокола и получал несложные послушания. Новые товарищи сторонились слишком большого ученика. Все тяжело работали – Богиня, он и забыл, как мог когда-то трудиться без отдыха, часами выстаивать на молитве, учиться при свете жаровни, когда уже нельзя бороться, и ещё хватало сил спорить и шептаться после отбоя. Ради похвалы Богини, по слову наставника.       Однажды Наставник призвал Упрямца к себе. Гао сидел один перед изображением милосердной покровительницы учения, тем, где она одной рукой касается книги, а в другой держит розги. Упрямец поклонился и сел на пятки, ожидая порицаний или указаний. В голове его было пусто и спокойно, как в весеннем саду.       Наставник постукивал пальцами по маленькому барабанчику, который он как знак своего положения носил на поясе. Потом сказал, не поднимая глаз:       – У меня уже пальцы болят спорить с тобой. Я могу заставить тебя забыть всё, начать с чистого листа, так что тебе пришлось бы заново учиться ходить и говорить. Как ты был упрямцем, так и остался. Зачем думать об этом так тяжело и неотступно?       Ученик слушал, наклонив голову и не вполне понимая, к чему клонит Наставник. За прошедшие два года он многое научился не вспоминать, даже перед собой.       – Его здесь нет, – сказал тье Гао с нажимом. – Он ушёл и вернётся когда-нибудь. Давай спокойно дождёмся его нового воплощения.       – Чьего воплощения, учитель?       Выскочка вгляделся в лицо друга. Нет, не шутит и не обманывает. Вот только радости от этого мало.       – Тебя хочет взять в учение мастер лекарь. Я согласен.       – Это очень радостное известие, наставник.       – Я провожу тебя к нему после обеда. Умойся и надень новую одежду.                     Лекарь жил обособленно при алтаре Богини Целительницы. Это было очень практично на случай эпидемии и давало определённую свободу. Хотя эпидемий не помнил не только старый лекарь, но и его учитель.       Упрямец переселился сюда и исчез с глаз мастеров и других послушников, по общему согласию. Несколько месяцев он не выходил из лазарета. Приходилось много убирать, мыть, растирать лекарства, а после по специальному разрешению читать и заучивать Книгу Трав, Микстур и Притираний.       Лекарь занялся физическим закаливанием. Упрямец не знал, что его руки, ноги, глаза настолько слабы. Иногда ему казалось, что его растирают в порошок, чтобы из глины сделать нового человека.       Лекарь был ненамного моложе прежнего наставника и часто поминал его:       – Я говорил Толо, что он ошибся, выбирая тебе дело. Но, чтобы лечить людей, недостаточно желания и обучения, надо чувствовать чужую боль. А для этого надо иметь собственную занозу, чтобы знать, с чем сравнить. Это, конечно, не значит, что чтобы помочь хромому, надо отрубить себе ногу, хе-хе.       У него был очень характерный смешок.       О прошлом он никогда не говорил с учеником, только с псом, жившим в его келье и сопровождавшим повсюду. Пёс считался воплощением Джуна, но сам, конечно, ничем этого не проявлял.       – А что, – спрашивал учитель у пса, – ты часто вспоминаешь, кем ты был? Но ведь это не значит, что надо тут же бросаться на стену и лаять об этом. Собаки всё понимают лучше людей. Никто не заставит пса делать то, что он не хочет, ведь так?       Старший лекарь лечил монахов, а также лошадей и собак. Хотя в сложных случаях он всегда советовался с Зу ба Так, «собачьим» учеником, как он его называл. Он был учеником травника, и равным ему в некотором смысле был Си ба Хуа, старший банщик, но тот лечил обитателей лазоревого дома.       «Только Богиня выбирает, белое или чёрное, – повторял учитель, – нам не следует заноситься».                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Порода местных храмовых собак происходит, несомненно, от более крупных особей, применявшихся для охраны монастырей. Высотой три-четыре ладони, с длинной жёсткой шерстью, хвост богато опушён, голова укороченная, с широким лбом, украшена усами и бородой. Окрас песочный, медовый с чёрными отметинами, серый с проседью, тигровый, дымчатый, чёрный, белый, коричневый.       Собаки отличаются спокойным нравом, подвижны, хорошо приспособлены к местным условиям. Обычно их содержат сворой, в отдельном помещении под присмотром брата псаря.       Они считаются стражами Богини, принимают участие в некоторых церемониях. Также псы являются воплощением душ умерших монахов, возможно даже, лучшим, нежели человеческое воплощение.                     Мы остановились, когда стемнело. Дорога шла в гору в тягун, не хотелось в первый день утомлять Серую.       Кубик уже прочухался после утренней дозы и начал вертеться на лошадиной спине. Я снял его и тюки и привязал кобылу покрепче. На Богиню надейся, но лошадь привязывай. Серая скосила глаз и возмущённо фыркнула.       Кубик ходил за мной, успев навредить как мог: я дважды вытащил его из-под копыт, отогнал от тюков, и всё же он успел стащить в одну кучу хворост, предназначенный для подстилки.       – Сядь и посиди спокойно.       – Моей холодно, – произнёс он свистящим шёпотом. Посмотрел ему в лицо – действительно, не обманывает. Что он, ждёт, что я для него огонь зажигать буду?       – Присядь вот здесь, сядь-встань, так много раз, ты понял?       Палатки я растянул без его помощи. Хорошо, что взял двойной полог. Если он сейчас мёрзнет, что дальше?       – Всё равно холодно.       – Дай руку. Не вырывайся. Теперь лучше?       – Да, – произнёс чужак задумчиво. – Теперь не холодно. Твоя скажи моей, куда мы ехаем.       – Я везу тебя к тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи Нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг в скит Чётырех Благоприятных Ветров при монастыре Су ги Лоби на Тей ба Тху. Он святой человек, он ближе к Богине и он определит, на что ты годишься.       Этот ответ удовлетворил бы и тье Фу, если тот сидит за кустами. Не люблю говорить явную неправду, но сейчас ничего другого сказать нельзя. И действительно, я сам ещё не решил.       – Раздевайся и залезай под полог. Сейчас я дам тебе поесть.       Он дёрнул меня за рукав:       -Ты должен рассказать моей о Богине. Хочу понравившись ей и этому тье Ле.       Можно было бы напугать его и просто запретить разговаривать. Но лучше спутник, идущий по своей воле, чем тот, которого надо тащить. И я сказал:       – Конечно, расскажу тебе. Но ведь святой видит в глубину, и просто слова тебе не помогут. Молись. Я сказал тебе молитву, ты помнишь?       Он кивнул.       – Повтори.       Конечно, это выглядело немного глупо. Лес, мохнатая лошадка и два коленопреклонённых монаха. Как раз в духе сумасшедшего Кама.       В дыхании Кубика появились хриплые ноты. Предвестники. Завтра же надо дать ему микстуру. Наконец, спотыкаясь через слово, он добрался до конца. Ну что ж, для ребёнка неплохо.       – Если хочешь, я буду говорить тебе, как следует себя вести.       – Хочу.       – Сейчас ешь.       Открыл для него флягу с питьём. И отвернулся. Не могу видеть, как он ест. Противно, прости Богиня.       Всё же сам немного поел. В такую погоду нельзя быть голодным, а мне и подавно надо беречься. Никаких лекарств не напасёшься.       – Ты больше ничего не хочешь? Тогда ложись, я заверну полог.       Он не стал спорить. От тёплой еды его разморило.       Лошадь фыркала, выкапывая траву из-под снега.       Пытался гадать. Снега не было, но облака закрыли небо над перевалом.                     Богиня великая милосердная, хранительница очагов, создательница тепла, заступница всех странствующих. Куда пойду из-под руки твоей, куда спрячусь от взора твоего? Кем буду я в земле чужой мне, где я одинок, где нет мне защиты? Зачем променял я дом крепкий со стенами каменными на плащ странника, на котомку за спиной, на посох в руках. Не затем ли, чтобы нести тебя с собой, чтобы нести твои слова в страны дальние?       Если не приеду обратно весной, когда зазеленеет трава и прилетят перелётные птицы к своим гнёздам, как мне вернуться, о Покровительница.       Если не вернусь в этой жизни, то прилечу с перелётными птицами к порогу твоему, чтобы восстать в обличии, которое ты дашь мне, единым и неделимым, смертным и возрождающимся.                     17 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, первый час дня       Серая хорошо отдохнула за ночь и была готова отправиться в путь.       Первое, что я увидел, очнувшись – голые пятки Кубика, торчащие из-под полога, уже синеватые. Встал он с трудом, долго капризничал, хотел пить. Я опять отключил его сторожа, вполне сознавая, что это только временная мера, и не лучшая.       Когда грузил тюки, потянул спину. Я слишком стар для такого путешествия. Слишком долго ждал.       Лошадь нетерпеливо переступала на месте и с охотой двинулась вперёд, вздымая ногами неутоптанный снег.       Над горами в румяном морозном кружеве вставало солнце. Чистый восход предвещает ясный холодный день.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Лошади местной породы низкорослы, в холке десять-одиннадцать ладоней. Масть преимущественно гнедая, рыжая или бурая. Лошади крепкого сложения, с длинной гривой и хвостом, на ногах щётки. Шерсть густая, длинный подшёрсток. Одинаково хорошо ходят в упряжке, с вьюком и под седлом. Могут находиться на открытом воздухе до самых крепких морозов, переносят снежные бураны. Разрывают снег в поисках пищи на два фута в глубину. Невероятно твёрдые копыта позволяют работать на склонах гор без подков.       Говорят, в разведении породы используется правило двух кругов. Лошади первого круга, лучшие, принадлежат местным князьям. Кобыл содержат в табунах и не объезжают никогда, жеребцов же используют и в хозяйстве и на племя. Ими кроют кобыл первого и второго круга, причём мужское потомство последних отбирается в первый круг или холостится по достижению двух лет.       Туземцы используют лошадей не только для перевозки грузов, но и как мясной скот, а также доят. Из шерсти изготавливают войлок, из шкур шьют обувь.                     Я уже сомневаюсь, действительно ли мы едем к какому-то-там тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи. Весь день монах шагает без устали без дороги, ведя лошадь в поводу.       Я спрашивал его, когда мы доедем. «Доедешь – увидишь», был мне ответ. Увижу что?       Он говорит, что всю дорогу надо читать молитву. Сам он бормочет без устали себе под нос, но явно не священные тексты. А то вдруг остановится и тычет в меня пальцем: «Скажи, налево или направо?» или «Платок или шапка?» Если он так дорогу пытается угадать, мы далеко не уедем.       Язык лёгкий. Слова не все никийские, но связки в точности такие, если вы понимаете, о чём я. Я узнаю всё, что он говорит мне, и многое из того, что бормочет, только это-то всё больше чушь.       Вообще, как вышли из монастыря, монах страньше и страньше. Идёт, размахивает посохом, так что лошадь пугается. И под халатом у него звенит. Я на привале посмотрел – там куча железочек нашита, для звона или для тяжести – не знаю.       До темноты он не позволяет мне пить и есть. И лошадь не кормит. А когда остановимся, даст смёрзшийся кусок хлеба – и все. Ни костра, ни чая. Что за привал без костра?       Я спрашивал, не забыл ли монах огниво. Нет, показал огниво и трут. И объяснил, с гаденькой улыбочкой, как дураку – здесь огонь разжигать нельзя. То ли разбойников боится, то ли хозяина леса.       Валежник соберёт, на него войлок настелет, а утром опять под кусты растащит. Столько хвороста и ничего пожечь нельзя. Вот дурь.       Ему-то что – он на снегу спит, по утрам голый по сугробам катается. Не удивительно, что волосы на теле все повылезли. Мне на это смотреть холодно. Может, конечно, я слишком долго прожил в тёплых странах. Но не помню, чтобы в Эльге так кто-то делал, кроме бродяг, которым на себя надеть нечего. И тех зимой пускали ночевать на сеновал и давали им хоть рубаху.       В узлах он вёзет что-то ценное, не иначе. Каждую ночь втаскивает их в палатку, они полпалатки занимают. Может, там и золото, но точно – та вонючая дрянь, от которой у меня першит в горле.       Отходить от стоянки, слезать с лошади мне не позволяет. Боится, что убегу.       Я сказал ему – я мёрзну, ноги мёрзнут. А он – пошевели пальцами. Что я, фокусник на базаре, пальцами вертеть? Сапоги малы, шевели не шевели.                     19 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, первый час дня       Синие тени только легли на снег, когда из-под чёрного полога наружу вылез монах. Проверив – глазами, что лошадь по-прежнему привязана у края поляны, он снял холщовую нижнюю повязку и принялся решительно растираться снегом.       Монах был зол. Он не выспался. Трудно спать, всю ночь удерживая Кубика за руку, чтобы не позволить ему вертеться и забираться к себе в постель. В первую же их совместную ночёвку – а оставлять на ночь одного чужака в мешке Кам не решался, опасаясь, что тот обморозится – Кубик выбил колышек, крепивший верх палатки. Монах с трудом очнулся от кошмара, в котором его везли обратно в монастырь в войлочном мешке. Что ещё вполне может произойти. Оставим.       Он объяснил чужаку, почему нужно спать правильно. На спине. Не размахивая руками, не вертясь. Тот понял и стал стараться. Лежал на спине, вытянув руки вдоль тела. Но как только посапование возвещало, что страж засыпает, Данг поворачивался набок, и, пошарив руками, сгребал под голову одежду монаха. Если в этот момент Подарка будили, то всё возвращалось на исходные позиции. Если же нет, то начиналось самое неприятное. Медленно, неуклонно чужак в течение ночи подползал ближе и ближе. Видимо, испытывал непреодолимую потребность в общении, которую во сне и реализовал таким странным способом.       Кам не мог этого выносить. Монахи в принципе не прикасаются друг к другу без необходимости. Не здороваются за руку, не обнимают друг друга при прощании. Не подают друг другу руку, помогая встать. И, конечно, не целуются и не спят в одной постели.       Богиня дала своим детям день и ночь. День для работы, ночь для сна и отдыха.       Лекарь уже подумывал, не привязать ли Кубика. И даже пригрозил ему, что привяжет. Но без толку. Настырный чужак и этой ночью полз в его сторону, то ли рассчитывая погреться, то ли улечься на нём, как на подушке. Теперь монах обтирался снегом, словно пытался стереть с себя прикосновения чужих рук.       Чёрный свёрток палатки пошевелился. Проснулся Кубик. Но делает вид, что спит. Не хочет, чтобы его вытащили из тепла.       Монах оделся, расправил складки тяжёлого тёплого халата и потыкал полог ногой.       – Вылезай.       В мешке завозились.       – Давай, я знаю, что ты не спишь. Хочу, чтобы ты умылся. Человек должен соблюдать чистоту.       Из-под полога послышалось бормотание.       – Твоя что, заболел? – высунулся из мешка Подарок, – какое мытьё, кругом снег.       – Тогда обтирайся.       Пока Данг трясущимися руками тёр лицо снегом, и, дрожа, натягивал на себя одежду – повязка, нижняя рубаха, халат, штаны, ещё один халат, безрукавка – монах скатал палатку, попону, распутал лошадь, потом оглядел своего спутника.       – Поправь пояс и будет вполне пристойно. Ешь и пей.       Подарок неохотно жевал кусок козьего сыра.       – А лошадь?       Этот диалог повторялся каждый день и уже изрядно надоел монаху.       – Лошадь сыта.       – Твоя уверен?       Кам глубоко вздохнул, прикрыл глаза и произнёс про себя обращение к Милосердной, достаточно длинное, чтобы успокоиться.       – Доедай. Ты хочешь пить? Ещё что-нибудь? Пойди сюда, я тебя посажу.       Монах знал, что Кубик припрятал в складках халата кусок хлеба, но не стал отнимать.       – Не трогай повод.       Манера караванщика ездить свесив ноги нервировала лошадь, и она косила лиловым глазом и приплясывала, пока Кам подтягивал подпруги.       Оба человека не очень нравились лошадке. Один был чужаком и от него странно пахло диким животным. Но в рукаве у него всегда находился ломоть хлеба. Хлеб лошадке нравился, но запах – нет.       Другой пах как надо, даже слишком сильно. Он навьючивал Серую утром, рассёдлывал и стреноживал вечером. Он был внимательным и вроде всё делал правильно. Но чего-то боялся. Лошадь не понимала, но была настороже.       Наконец ремни затянуты, и на лошадиной спине громоздятся полог, попона, скатанная и образующая как бы спинку для всадника, и ящик с лекарствами, а слева и справа свисают ещё два тюка. Монах бёрет посох и маленькую котомку, которую носит на спине как знак переносимых тягот путешествия. Тронулись.       Подарок, ещё не вполне проснувшийся, сонно покачивался в седле. Он засунул руки поглубже под халат, пытаясь согреться.       Монах не кормит лошадь. Может, такой мохнатой лошадке достаточно подножного корма, который она за ночь выкопает из-под снега. Только мне не вериться. Лошадь работает, значит, должна есть. Хорошая кобылка, хотя и задиристая. На привале отдам ей горбушку.       Дорога пошла под уклон, и монаху, шедшему впереди, надо было внимательно смотреть, чтобы лошадь под грузом смогла пройти за ним. Он останавливал её на каждой террасе, спускался и подзывал к себе.       Прав был Даи ба Так, повод в руке Богини Всадницы – лошади не надо давать задумываться, пока она не надумала что-нибудь плохое. Лекарь не заметил, что произошло, а когда оглянулся на шум, Серая спускалась по склону без всадника, и расцепившийся груз почти падал при каждом прыжке.       Монах засвистел. Кобыла изволила остановиться не сразу, но всё же остановилась и позволила взять себя за повод.       – Ах, бедная лошадка. Что этот чужак сделал тебе? Он тебя напугал? Пойди ко мне, хорошая тварь.       Монах водил Серую, пока она совсем успокоилась, и позволила закрепить груз и привязать себя.       Только теперь он мог подняться к тому месту, где упал Кубик. Тот уже не лежал, а сидел, морщась и растирая колено.       Опустившись рядом, монах быстро ощупал его ногу. Ничего не сломано, но синяк, конечно, будет.       – Что ты сделал лошади?       – Ничего, – буркнул Ти. – Моя и пальцем не тронул эту тварь.       Объяснять монаху, что он попытался только что направить лошадь вниз по более пологой дороге, и что после этого коняга, словно в неё дэв вселился, взбрыкнула и понесла, смысла не имело. Он бы не вылетел, но лошадь кинулась на колени, и он решил, что она сейчас начнёт кататься... нет, незачем и упоминать об этом.       – Я говорил тебе, чтобы ты сидел спокойно и держался за чепрак, чтобы не вылететь.       Осторожно сводя Данга вниз, откуда уже слышалось нетерпеливое ржание оставленной кобылки, монах продолжал сердиться.       Наверняка этот чужак что-то учинил. Ни с чего лошадь не начинает беситься. Что видели и могли подумать следящие, известно одной Богине.       – Садись, я подсажу тебя.       – Нет, – караванщик даже отодвинулся назад и тут же болезненно переступил на больной ноге, – дальше моя пешком.       – Ты поедешь, – монах, не выпуская пальцев подопечного, сжал их, продолжая смотреть ему в лицо с улыбкой. Рот Подарка перекосился, он издал бесшумный крик протеста. Но со стороны могло показаться, что они играют в какую-то детскую игру.       – Ты поедешь, – повторил монах, и Подарок судорожно облизал губы и кивнул. – Вот и правильно. Садись и держись за чепрак.       С таким спутником я не дойду никуда до Светлого Праздника Сиги Лоби ба Татхи в месяце гладких листьев, – думал монах. – А ведь надо успеть перейти перевал, прежде чем таяние снегов задержит меня здесь до месяца зелёной травы.       Может, оставить чужака? Пусть выбирается сам.       С тем же результатом его можно сразу отравить. Или заколоть. Куда он на кривых ногах. Из любой деревни тотчас же пошлют в монастырь. Вот уж, как говорят, и котёл с трещиной, и крышка с дыркой.       Нет, нельзя с ним сейчас расставаться.       Доехать до скита Четырёх Благоприятных Ветров? По хорошей дороге это не меньше двух недель, а с таким спутником и все четыре. Тогда он останется под крышей, свободный ото всех подозрений... пока не попадёт в руки тье Фу.       Кстати, об Ябеде. В левой седельной суме прощупывается плотный угловатый предмет – кто бы мог его туда положить, брат келарь? Такое удобное место, такое простое? Что ты там пишешь? Просишь каких-то твоих пособников задержать меня, проследить за мной и чужаком? Все ищешь недозволенное, недопосвящённый ты мой?       Когда будем под крышей, надо будет достать и прочитать. Если ты симпатическими чернилами написал, нагреем над свечкой. Слегка. Чтобы потом стало, как было.       Ишь, тоже мне выдумал – идти пешком. Полдня не пройдёт. Как только такие чужаки ходят с караванами, не понимаю. Что мне до Кубика? Пусть едет пока, не думая о том, что будет.       Что же Богиня хотела мне сказать, дав в спутники чужака? Что сам я буду таким же беспомощным? Что буду жить из милости среди наров? Плохо иметь нахлебника, но хуже быть им.       Я слишком долго ждал. Ну что ж, сказал второй голос, возвращайся. С Дангом или без – они не могут отказаться принять тебя.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Перевал Двух Братьев расположен на высоте 5 тысяч футов над уровнем моря, абсолютная высота над долиной две тысячи футов.       Проходим во всякое время года, кроме осеннего периода дождей. Перевал расположен между долинами, образованными горами Гребень и Повозка. Для прохождения желательно двигаться днём, при хорошем освещении, и держать направление на гору Кузнец, расположенную на юго-востоке и выделяющуюся безлесными склонами и каменными фигурами на вершине горы. Ночевать на перевале не рекомендую, так как холодные сильные ветры, дующие по краю Гребня, создают реальную угрозу путешественникам.                     21 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, первый час ночи       Большой чёрный камень, обозначавший границу монастырских земель, паломники миновали уже в сумерках. Серая, ничуть не утомлённая путешествием, невозмутимо уткнулась носом в снег и принялась пастись. Теперь, когда они поднялись на верхние луга, травы было предостаточно.       Кубик зябко переступал, пытаясь размять затёкшие ноги. Ему мучительно хотелось пить и спать. И ещё – согреться, но он уже привык.       Пожалуй, он меньше удивился бы, если бы монах зажёг огонь своим дыханием. Костёр, разгораясь, хрустел берёзовыми веточками. Кубик почти целиком забрался в тепло. Он засунул в огонь руки, едва не опалив рукава.       Кам оттащил Данга, но не стал ругать. Позже он мог ругать себя сам, повторяя, что нельзя оставлять ребёнка у огня, даже если тот ведёт себя тихо.       Монаха костёр тоже грел. Радость в глазах, но не в миске. Первый котелок он залил во флягу, заварив чай. Теперь не нужно будет всю ночь оттаивать воду для караванщика.       Второй котелок он заправил жиром, высыпал туда муку, стал размешивать, чтобы она лучше разошлась. Подарок оживился, повёл длинным носом.       Чтобы отвлечь его и себя от варева, монах проговорил:       – Ты хорошо вёл себя в последние дни. Я научу тебя ещё одной молитве. Пока же помешивай кашу, мне надо отойти.       Пожалуй, караванщик и сам не смог бы сказать после, хотел ли он снять котелок с огня или только попробовать. Котелок перевернулся, горячая густая каша, перелившись через край, потекла на руки, на халат, в костёр, который зафукал и выбросил фонтан искр.       Бестолковый чужак открыл рот, но оттуда не раздалось ни звука. Он тряс обожжёнными руками, пытаясь стряхнуть кашу. Ещё немного, и он, наверное, принялся бы кататься по земле.       Всё это монах видел, пока бежал от края поляны.       – Сними штаны, – скомандовал он ошалевшему Кубику, – встань, опусти руки. Лучшее лекарство от ожогов мы носим с собой, и хорошо, что я не успел им воспользоваться для других целей.       И монах сноровисто помочился на руки и на живот подопечному.       Теперь быстро, прежде чем полураздетый и мокрый чужак успеет простудиться. Чистые штаны, запахнуть халат, перевязать пояс выше обожжённого места, теперь смазать руки.       Если бы это был ребёнок, лекарь бы сказал ему: молодец, что не испугался. Если бы это был взрослый, то он бы сказал: радуйся, что обойдётся без волдырей.       Подарку говорить ничего не хотелось. Оставив его сидеть на пологе, монах вычистил куски каши из огня, поставил обратно котелок, закрыл ящик с лекарствами.       В котелке ещё осталась каша. Она даже не подгорела.       – Будешь есть?       Никакого ответа.       – Ну, тогда попей чаю. Тебе полезно пить.       Монах обернулся. Данга у палатки не было, и неровная цепочка следов вела к кустам на краю поляны.       «Вернётся, – сказал себе Кам. – Только бы у него хватило ума не трогать повязку».       Подарок шёл между кустов, и невидимые ветки царапали его лицо и цеплялись за полы халата.       Он был обижен, ошарашен, сбит с толку. Ему было больно. Руки зудели.       Он сел и опустил пальцы в снег. Стало немного легче.       «Все против меня – сказал Ти, обращаясь к кусту. – И ты. И лошадь. И каша. И этот ненормальный тье Кам. Что, спрашивается, я ему сделал? Зачем? В наказание за пролитую кашу?»       Теперь он и сидеть на лошади, наверно, не сможет. Всё горит.       Если бы он так же поступил с лекарем, тому бы не понравилось. Нигде, даже в самых трущобных районах Харонга...       Кам подошёл неслышно и некоторое время стоял за спиной у Кубика, который бормотал, раскачиваясь из стороны в сторону. Конечно, это не бред, но жар у него есть. Что мне за дело до чужака? Пусть сидит, замёрзнет – придёт назад.       – Пойдём, – сказал он, тронув караванщика за плечо. – Тебе нельзя долго сидеть в снегу. Пойдём, выпьешь тёплого, и я накормлю тебя с рук. Вставай.       Подарок поднялся, косолапо переступая, заковылял назад, к потухшему костру.                     Катахезис, или Книга постижения мудрости, ответ дающая на вопросы юноши, рекомендована для учеников первой ступени для самостоятельного чтения       Однажды два брата возвращались в Су ги Лоби ба Татхи из Су ги Хей ба Татхи, неся с собой раку с зубом Богини. Ночь застигла их на перевале у долины Гребня. Идти оставалось недалеко, но один из братьев совсем выбился из сил.       – Брат, – сказал он своему товарищу, – присядем здесь, разведём огонь и передохнём.       – Нет, брат, – отвечал другой, – и нас, и раку ждут в монастыре. Если ты не можешь идти быстро, отдыхай, а я отправлюсь дальше и сегодня уже буду под крышей.       – Нет у меня сил идти дальше. Но, может, ты пойдёшь вперёд один, оставив раку у меня, и позовёшь братьев на помощь. Я совсем ослаб.       – Хорошо, я извещу настоятеля, чтобы он прислал помощь. Но не надейся, что я оставлю раку – мне хочется скорее доставить её на алтарь.       И монахи стали драться. Каждый тянул раку к себе, не желая расстаться с ней. В пылу драки они не заметили, как ящичек открылся, и драгоценная реликвия упала на снег.       Тут же поднялся ветер, посыпался снег. Оба монаха и раскрытая рака превратились в скалы, которые можно видеть у перевала. Они смотрят в сторону монастыря, до которого им так и не пришлось добраться.                     Два шага поперёк, три шага по кругу. Лечь нельзя, а если сидеть, одежда примерзает к стенам. Ноги затекают.       Сверху иногда открывается люк, в нём – светлое холодное небо. Или факелы.       Не видно тех, кто смотрит на меня оттуда и спускает обед. Никто не говорит со мной. Говорить бесполезно.       Повторяю канон. Я всё сказал, когда меня в полдень остановили при входе в совет мастеров. Что сказал – не важно.       Что может быть страшнее смерти? Смерть отсроченная.       Ещё не знаю, что всех «сообщников» отошлют, а и из Су ги на Каваси Хегай приедет тье Чан и займёт место мастера-миниатюриста. Моё место по праву. Не важно.       Повторяю канон.       Когда приходит тьма, приходит ночь, Богиня, помяни меня, впиши моё имя в свои таблицы.       Когда горы придвигаются вплотную друг к другу, Богиня, помяни меня, впиши моё имя в свои таблицы.       Когда звёзды не отражаются в тёмной воде, Богиня, помяни меня, впиши моё имя в свои таблицы.       Когда барабан и флейта молчат, Богиня, помяни меня, впиши моё имя в свои таблицы.       Когда рыбы всплывают из глубины, Богиня, помяни меня, впиши моё имя в свои таблицы.       Когда море отступает, чтобы вернуться, Богиня, помяни меня, впиши моё имя в свои таблицы.       Когда низ и верх меняются местами, надеюсь, На далеко. Богиня, пусть всё это не коснётся его.                     На дневном привале Кубик жадно и много пил. Сказались последствия вчерашних ожогов.       Я смазал ему лицо и губы жиром, чтобы хоть как-то предохранить его от холода.       Надо спускаться вниз. Ещё одной ночи с костром не выдержу. Нам обоим нужен отдых. Только лошадь готова немедленно идти дальше.       – Послушай, – сказал я Дангу, – Я надеюсь, что сегодня мы будем ночевать под крышей. Будем ночевать в деревне, понимаешь?       Он кивнул и слизал жир с губ.       – Среди посторонних людей ты должен вести себя скромно и достойно. Когда мы приедем к тот тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг, я расскажу ему о твоём поведении. То, что я прикажу, обязательно надо выполнять.       – Моя понял, – ответил он, нетерпеливо переступив на месте.       – Ты не должен ни на шаг отходить от меня. Не должен ничего брать, ни с кем разговаривать. Я накажу тебя, если увижу что-то подобное. Далее. Ты не должен ничего делать. Совсем ничего. На тебе халат послушника, не марай его.       – Могу снимать халат.       Богиня, что с таким будешь делать.       – Садись на лошадь, – сказал ему, – Сиди чинно и повторяй молитву.       Спуск был длинным. За нашими спинами лежала тёмная тень гор, над ней догорал закат. Стемнело. Я шёл, держа на огни деревни внизу, и совсем замёрз. А как там Кубик?       Вот и крайний дом. Крепкий забор, ворота уже заперты на ночь.       Стучу. Учуяв нас, за воротами взлаивают псы. Слышно, как в доме перекликаются голоса, кто-то велит принести огня, другой голос, потоньше, приказывает привязать собак. Я прав. Дом за забором – харчевня, хозяин спешит через двор. Снимают засов. Мы вступаем в круг света фонаря, который держит на длинном шесте кто-то из слуг. Вот, в тёплом жилете – хозяин Сапожок, если путеводитель не ошибся. Заискивающе улыбается, словно его не подняли с постели или от очага.       – Что угодно странствующим братьям?       Отступать поздно. Во дворе – человек десять, кто с фонарём, кто с верёвкой, и все смотрят на меня.       – Тёплую комнату, ужин и место для кобылы. Лошадь я заведу сам.       Ты что, заснул там, наверху? Помогаю ему спешиться – он нуждаётся в моей помощи, явно испуган. Лошадь или Подарок, о ком позаботиться раньше?       – Пусть добрые братья подождут самую малость, пока всё будет готово.       Сапожок остаётся с нами. Его интересует множество вопросов: надолго ли мы приехали, как лучше кормить лошадку, подать к ужину бобы или братья хотят, чтобы для них зажарили курицу.       Слышу наверху торопливые шаги, приглушённые приказания.       – Эй, тащи сюда перину. Воды. Да не так, дурачок!       Отрадно, что понимаю. Я не был уверен, что смогу переводить.       Подарок совсем засыпает в тепле. Толкаю его, открывает глаза, и его усталый взгляд останавливается на мне безо всякой мысли. Некрепкие чужаки. Его надо срочно уложить в постель, или придётся нести наверх на руках.       – Мы хотим пройти в свою комнату. Вещи надо туда же. Кобылу я заведу сам.       Кажется, я это уже говорил.       По лестнице Кубик тащится, повиснув на мне. Поставив свечу, хозяин выходит в коридор, и мы на мгновение остаёмся одни.       – Раздевайся и ложись, я скоро приду.       Богиня, мне ещё предстоит осмотреть и перевязать его сегодня.       Серая заходит в стойло, ничем не выказывая удивления. Для неё все конюшни похожи одна на другую – соломенная подстилка, тёплая попона, овёс.       Убедившись, что лошадь устроена на ночь, поднимаюсь по скрипучей лестнице. Третья дверь слева.       Хозяин, верно, отвёл наилучшую комнату в доме, со слюдяным окошком в две ладони и глиняным рукомойником. Жаровня уже нагрела воздух. Около неё стоит поднос с ужином. Подарок спит поперек тюфяка, не разувшись, но сняв халат. Некоторый беспорядок на подносе указывает на то, что он уже поел.       Сейчас подышу, разую Подарка и разденусь сам.       Первое столкновение с деревней прошло лучше, чем можно было ожидать.       Не думал, что незнакомые лица удивят меня настолько. Я отнёсся к ним даже с большим подозрением, чем к Дангу.       Мой чужак. Теперь он спит, и по лицу его проходят тени. Словно он пытается удержаться на грани яви, не соскальзывая в свою ночь и тьму. Спящий разбойник и спящий святой выглядят одинаково. Его лицо не только легко читаемо, но и привычно для меня. Оно безопасно.                     22 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, третий час дня       Два дня монах трудом сдерживал себя, останавливаясь вечером в гостиницах. Шарканье ног по коридору, голоса за стенами слева и справа, невидимые женщины, чьё присутствие за ширмами и раздвижными дверьми он постоянно ощущал. Плохо протопленные комнаты, чисто выметенные, но всё равно наполненные посторонними запахами. Кам не мог спать. Потом усталость взяла своё.       Он понял, что внушает деревенским жителям не только любопытство и страх. Монаха уважали, или, правильнее сказать, уважали монашеские халаты.       Ти сразу раскусил это, и Кам потихоньку поглядывал на него, угадывая, когда надо сдержанно ответить, когда важно кивнуть.       Он вскоре уяснил, что нет надобности требовать или просить для себя чего-либо на постоялом дворе. Если сделать многозначительную паузу, хозяин предложит это сам. Но всё равно Кам чувствовал себя неуверенно, словно надел чужой халат.       Совершенно ясно, говорил ему другой голос, почему никто не бежит из монастыря. Оказавшись за стенами, разве ты не ощущаешь себя одиноким и заброшенным? Если быть псом, так псом в большом доме.       Отсутствие распорядка в жизни простых людей, которые, по наблюдениям монаха, занимались только едой, пустыми разговорами, бессмысленным толканием во дворе, и невозможность соблюдать свой привычный распорядок сердили Кама. Во всём незавершённость – в кривоватых домиках, которые они проезжали в утренних сумерках, в покосившихся плетнях, в брехливом лае дворовых псов. Только оказавшись на пустой дороге, он чувствовал себя лучше и в тишине снова собирал себя.       Подарок оказался больше приспособлен к такой кочевой жизни, с удовольствием съедал хозяйскую стряпню (Кам отдавал ему половину своей порции каши, но хлеб и сыр отбирал и сушил над жаровней), и, если ему случалось вечером оставаться в общей зале, с любопытством оглядывал собравшихся из-под опущенного капюшона. Кам также завесил лицо, выбрав для этого повязку, закрывающую голову, какую носят при уличных работах в сильный мороз.       Серая вела себя сносно, от работы не отлынивала. Вечером монах всегда сам расседлал и кормил её.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Нижняя дорога, связывающая Ель и Синюю Падь, пролегает на высоте 5,5 тыс. футов и проходит через долины Зелёной горы, гор Сорока и Лев, далее спускается по долине Трёх Драгоценностей и обрывается, не достигая Сумеречных холмов.       Население этого края немногочисленно, и большей частью сосредоточено в деревнях, лежащих в защищённых от ветра долинах.       Основное занятие составляет скотоводство, так как террасное земледелие на этих землях малоэффективно.       Управляются земли монастырями, которые, впрочем, закрыты для неверных.       Несмотря на разумное управление, в лесах, по словам местных жителей, свирепствуют банды разбойников.       В летнее время по дороге путешествует значительное количество батраков, желающих наняться за прокорм и в счёт будущего урожая, а также торговцев, готовых выменивать свой товар на местные ткани и камни, управляющих от местных князей, передвигающихся на крепких мохноногих лошадках, а также паломников.       Одной из необъяснимых особенностей дорог является то, что они как бы обрываются в никуда, достигая отдалённых перевалов.       Дороги содержатся в отличном порядке, ухожены, камни выбраны, прорыты на склонах канавы для отвода воды. В труднодоступных местах выжжен лес на значительных участках, что является дополнительной защитой от разбойников. Специально огорожены места для привалов и костров.       Управление дорогами таково, что стоит обвалу или снежному заносу преградить путь, как жители соседних деревень уже выходят с лопатами на расчистку.       Мосты наведены над теми реками, где в летнее время трудно сыскать брод. Но это верёвочные мосты, сплетённые из толстых канатов, по ним можно с трудом переходить без опытного проводника, и только пешком, держа лошадь под уздцы. Такая переправа всегда отнимает много времени и сил.       Местное население подозрительно относится ко всем чужакам, но за небольшую плату, лучше какими-нибудь вещами, готово предоставить кров на ночь и пищу лошадям.                     Зимнее путешествие имеет ряд преимуществ. Ни лошадь, ни человек не отвлекаются.       Теперь, на дороге, можно весь день идти, не заботясь о выборе пути. Колесо вошло в колею.       Как красивы деревья зимой, под грузом снега! Я взял слишком мало серебра. Можно было бы сделать рисунок, чтобы обсудить его с Ба ба Тьен. О чём я думаю? Не будет этого никогда.       Что делать с моим чужаком? У меня никогда не было «моего» человека. Ученик учился и у другого учителя, оставаясь в подчинении у мастера наставника. Чужак ничей. Значит, я единственный отвечаю за все его проступки перед Богиней и общиной.       Это не очень приятно, сказал второй голос, но ты его оставил. Ведь он, казалось, был знаком Богини для меня.       Мне не с кем посоветоваться кроме тебя, Милосердная. Что делать с чужаком?       Можно оставить в деревне. И это сразу наведёт защитников на неостывший след.       Если бы он был настоящим человеком из монастыря, я довёз бы его до тота тье. Даже теперь, зная о письме Фу ба Хаонга.       Что-то очень не так. Я ступил на качающийся мост. Старший лекарь уехал только на десять дней – и уже случилось. Да, из-за Кубика, которого я теперь увёз с собой.       Но ведь есть более простые способы избавится от ненужного косолапого. Отвести его на день-два от стен монастыря, чтобы не осквернять святой обители, и там...       Может быть, этого и ждут. Пока сумасшедший Кам перебесится. Нет, зачем тогда со мной отправлять дары?       И Гао послал. Что наставник хотел этим сказать? Чтобы тота тье приглядывал за мной? Он никогда не верил в меня, мой брат по выпуску.       Не торопись, сказал второй голос. Я – Настоятель, один в двух лицах. Я отпускаю старшего лекаря. Для чего? Потом я вызываю к себе его старшего ученика и говорю:       – Учитель останется в другом монастыре, чтобы обучать тамошних лекарей. Как советчик.       Да. Тогда наставнику есть о чём просить тота тье Ле ба Тху нгу Анг ба Хаи нгу Минг ба Хак нгу Унг ба Хаонг. Чтобы он приглядывал за мной. Еду давал помягче. Одежду потеплее.       Встречал я таких «советчиков». Таким был и мой учитель рисования, первый, в красном халате с широкой лазоревой полосой по подолу. Он не мог сам дойти до рисовального зала, хотя ноги у него были здоровы. Если дать ему миску – он ел, если чётки – молился, если лист бумаги – рисовал, и неплохо рисовал. Но не узнавал никого из нас. Каждый день начинался для него с чистого листа.       Скажи мне, что это не так! Пока лошадка бодро шагает по дороге – скажи мне, что я ошибся, милосердная! Неужели ты и сама гонишь меня из своей обители?       Чтобы я скитался, как чужак, не смея вернуться в монастырь. Я хотел уйти. Но за что же это, милосердная, за что?       Чужаки. Видел их сегодня с верхней дороги. В пёстрых куртках, закутав головы, они шумно ехали по нижнему витку. Может, пристать к ним, использовать Подарка как переводчика?       Нет, нельзя. Попытаюсь их догнать, чтобы посмотреть вблизи.       Во внешних дворах я видел чужаков, только пока они разговаривают с привратником. Шумно и высокомерно. Они всегда такие, когда въезжают за стены. И после, на утро праздника, когда, сонные и замёрзшие, озираются у входа на галерею Защитников. Как потерянные дети, даже смешно.                     Моя вера проста и понятна. Она передаётся по наследству, как дом, гривна и клочок земли в Эльских горах. Харог – покровитель кузнецов, рудокопов и старших сыновей. Харог насылает гром, засуху и снежные лавины. Ему противостоит Лана, Богиня тихих вод и всяких женских хитростей.       Харогу лучшая жертва. Первый козлёнок, первый бочонок пива нового урожая, первый сноп. От принесения жертв освобождены больные и странники. Если же человек путешествует как торговец... нет, торговцам Харог не покровительствует, но я старший в роду.       Пива у меня нет, мяса тоже, урожай я не собираю. Значит – нечего приносить в жертву, но это не значит, что я не уважаю Харога.       Монахи поклоняются женщине... но ещё страннее было бы, если бы так поклонялись мужчине. Какие люди, такие и боги, говорит дядюшка. Но весь день ничего не делать, только читать эти... каноны!       Итак, решено. Харога чтить, жертвы ему приносить по мере поступления. Молитвы же многорукой Богине повторять для безопасности. Харог этого не запрещает, если для сохранения жизни.       Приеду в Диделл, закажу новую гривну.                     Книга Искусств и Ремёсел, находящихся под покровительством Богини Рукодельницы и прославлению её способствующих внутри стен монастырей и за пределами оных       Есть три ремесла, прославляющие небесную покровительницу, назначенные для садовников – выращивание цветов, составление букетов, изготовление благовоний, ни на обучение каждому из них требуется три цикла.       Есть три ремесла, прославляющие Царицу Звёзд, назначенные для воинов – стрельба из лука, метание дротиков и рукопашный бой на поясах, и на обучение каждому требуется пять циклов.       Есть три ремесла, услаждающие слух Владычицы, назначенные для музыкантов – игра на арфе, пение канонов и шествие с колокольцами, и на обучение каждому требуется семь циклов.       Есть три ремесла, радующие взор Ясонликой, назначенные для художников – фреска, книжная миниатюра и вышивка, и на обучение каждому требуется десять циклов.       Чтобы сделать рисунок на ткани, возьми шёлк и выкраси его сам, и нити возьми шелковые кручённые и выкраси их в цвета, угодные Богине, в красный, синий и зелёный, в белый и золотой, в жёлтый и чёрный. Выбери рисунок соразмерный, растяни ткань и нанеси рисунок мелом, но прежде нанеси его в душе своей, чтобы увидеть, что работа твоя достойна замысла Богини.                     24 день месяца чёрных птиц Синего года Волка и Яка, второй час ночи       – Расскажи мне о своих, – тормошит монах Подарка, – о том, как ты рос.       – Ну, – Данг садится, закутавшись в одеяло, так как говорить лёжа ему неудобно. – Что твоя рассказать?       Свеча перед алтарём горит, озаряя его лицо маслянистым блеском. Опять на щеках отрастает щетина.       – В семье у моего отца четверо сыновей – значит, у моей было три брата, ты понимаешь? Младший был любимец матери, старшие уже помогай отцу, а моя ни на что не годился, хромал после того, как меня засыпало в шахте. В такой большой норе в земле, ты понимаешь?       – Тебя не лечили? – спрашивает монах, вспомнив заросший перелом на бедре чужака.       – Зачем, через полгода и сам ходить смог. Нас и так было слишком много. Три сестры на выданье, все старше. Отослали меня учиться к гранильщику – был такой одинокий старик, наш свойственник. Ну, он больше бил меня, чем учил.       Подарок садится поудобнее, и в свистящем голосе его начинают звучать нотки, раздражающие монаха.       – Вечером дед Кочерыжка закрывал мастерскую и топал в трактир, пропустить кружку-другую. В праздники он ни на что не годился – напивался в стельку, станок от чугунка отличить не мог. Ну и я за ним шёл, того, в трактир. Выпьем пива – когда на халяву, а когда и платить придётся. Сидим, лясы точим.        – Что точим?       – Ну, байки травим, кто что горазд соврать. Всех деревенских девок переберём. Моя, да мельников сын, да два сына угольщика... Что с нас возьмёшь – пацаны, во взрослый круг нас не пускали.       Ну, это монаху было понятно.       – А то в кости резаться начнём.       – Что?       – Ну, кидаем их, у кого больше выпадет на деньги, тот кубышку себе забирает, но потом можно отыграть. Напьёмся – песни горланим, а то какая драка случится, девки визжат.       – Ты умеешь петь?       – Куда там, мне медведь на ухо наступил.       Ти замолчал. В освещённой лампадкой комнате в его памяти все, кого уже не было в живых, ещё сидели за одним столом. И он добавил тихо:       – Да и кому это теперь нужно.       Монах больше смотрел на жесты Подарка, чем прислушивался к его болтовне. Чужак говорит быстро, но с ошибками. Из этих осколков он всё равно не мог собрать целой картины, пытаясь представить себе «пьяного в стельку» учителя, Данга и его приятелей в меховых шапках и вязаных чулках, торчавших из-под широких штанин, трактирщицу, казавшуюся ему братом поваром в грязном фартуке и с платком на голове.       Позже, перед сном, он начинал бормотать про себя, пытаясь привыкнуть: девки визжат, захапать кубышку, свадьба с музыкантами...       Да, он мог разговорить Данга, но сможет ли он поддерживать хоть простенький разговор с другими чужаками? И неужто они все как «мой Подарок»?                     Монаху снится страшный сон. Он приходит в новый монастырь, где все монахи – братья-чужаки. В штанах, меховых шапках, с кирками в руках они ведут его в шахту под зёмлей.       У каждого к поясу пристёгнута фляга, но не с чаем, а с пивом, и все хотят угощать его на халяву. Но вот у него не оказывается такой фляги, и чужаки стаскивают с него халат в поисках денег, чтобы пойти резаться в его кости с девками, которые уже толпятся за дверью и смеются...                     Теперь, когда мы едем от деревни к деревне, пора решиться. Я думаю, если утром встать раньше него и спрятаться, он не будет меня искать. Может, недолго и без помощи других, раз он так боится местных жителей. Потом сделает вид, что так и надо, сядет на серую кобылку и поедет догонять меня. Вот только убегать я не буду. Я спрячусь и посмотрю, куда он поедет. А сам в деревню: «Ах, тье Кам ба Хуа уехал без меня. Дайте же мне лошадку, чтобы его догнать». И в другую сторону.       Я вижу, что мы едем по местам, смутно знакомым. Проезжали здесь два месяца назад. Все деревеньки, горы, все желтолицые обитатели похожи друг на друга.       Монах так, верно, не считает. Для него, бедняги, переход к мирской жизни оказался слишком сильным потрясением. Конечно, столько возможностей после постной монастырской баланды и никакой охраны. Может, он боится, что я нажалуюсь на него тота тье? Жаль, нельзя с ним столковаться – он в одну сторону, я в другую, и заляжем в камышах.       Пока мы оба делаем вид, что очень приличные. Я молчу, перебирая чётки, он важно кивает, когда к нему обращаются. Но я ведь тоже не рассказываю ему, что стянул нож в одной из деревушек, а в другой стащил тёплые портянки, сушившиеся во дворе. Мои давно стёрлись в лохмотья.       Но видел бы кто-то, как он бегает по комнате, подражая то хозяину, то деревенскому старосте, которого мы видели в харчевне. То прихрамывает, то ходит, заложив руки за спину...       Чем дальше, тем больше свихивается. И эта история с ботинками. Он разбудил меня в час ночи, чуть ли не в лицо сунув суконный башмак.       – Что это?       – Сапог, – ответил я.       – Знаю, – согласился он, – Но чей это сапог?       – Я думаю, – ответил я уклончиво, – что это сапог монаха.       – Да, это мой сапог.       Что я говорил!       – И я хочу, чтобы он стоял около моей кровати.       Ну и пусть, я не против. При чём тут я? Так ему и сказал.       При том, что одевал их, чтобы выйти ночью. Когда он спал.       Если спал, то откуда ему знать, что я их надевал?       А его дурацкая экономия? Мог бы попросить у хозяина любую еду, я думаю, ему не отказали бы зарезать и единственную корову. Нет – питается одной кашей, а хлеб и сыр сушит всю ночь над жаровней. Сыр воняет кислятиной, но я бы и его съел.       Может, ему и каши хватает. Что ж всех по себе судить?                     27 день месяца черных птиц Синего года Волка и Яка, первый час ночи       Монах шагал позади хозяина по длинному коридору, по заглушавшей шаги суконной дорожке. Он был недоволен. Слишком большой дом, слишком много домочадцев. От комнаты до конюшни – не добежишь. Монах чувствовал себя неуверенно. Если бы не расписанный мастером путеводителем маршрут, он остановился бы в маленьком доме.       Конечно, никто из местных не осмелился бы причинить вред посланцу монастыря. Монастыря, который, как он узнал за последнюю неделю, ограждает деревни от нечисти и разбойников.       Хозяин, почтительно провожавший его с фонарём по коридору, был сама любезность. Для лошади он не пожалел лучшего овса и отрубей и готов был, казалось, принести в конюшню свою чашку и одеяло, если бы это потребовалось. У хозяина было чудное имя Лысый-по-Отцу, прежнего Лысого монах смутно припоминал...       На последнем повороте хозяин, пропустив монаха вперед, произнес тихо:       – Есть одно дело, уважаемый, в котором я смиренно прошу вашей поддержки и защиты.       – Говори, – кивнул монах.       Лысый, ожидавший этого, поставил фонарь на приступку и заговорил быстро, просительным тоном.       – Сосед мой, владелец хутора у Трех Буков, перегоняет к себе мой скот. Сейчас, когда козы пасутся наверху...       Из дальнейшей его речи монах узнал про соседа, что тот обманывает всех в деревне, торгует прокисшим вином, перенес межу на поле, но главное – сманил в своё стадо и переклеймил не одну козу. Нельзя ли найти на него управу?       Монах кивнул.       – Я подумаю, – произнес он важно, – но сейчас надо отдохнуть с дороги.       Хозяин подхватил фонарь и повёл его в приготовленные покои.       Данг уже установил алтарь, разложил необходимые вещи и сидел с немного виноватым видом, что всегда сердило монаха.       Проходя, он стукнул Кубика по затылку. Его сердило и то, что тот не уклоняется от ударов, словно не обращает на них внимание.       Ти, не меняя позы, покосился на монаха. Он устал и хотел есть. Только что украденный сухарь не успокаивал рези в животе.       А сейчас влетит и за сапоги.       Дверь открылась, вошла девушка с подносом, накрытым чистым полотенцем.       Это была первая девушка, которая прислуживала им. Но не первая, которую Ти видел в деревне.       Молоденькая, с густо набелённым лицом и высокой причёской, держащейся на множестве шпилек, она ничуть не нравилась ему. Поставив поднос, красотка присела рядом, старательно расправила складки своего вышитого платья и улыбнулась застывшей улыбкой.       Лучше не смотреть в ту сторону. Подарок, опустив лицо, начал перебирать четки. На их когда-то гладкой поверхности он в часы медитации вырезал украденным ножом цветы, лошадиные морды, лица караванщиков и монаха с разными выражениями морды лица. Но резать сейчас не было никакой возможности, и он сделал вид, что молится.       Ужин остывал, распространяя вокруг себя сладкий запах.       Монах между тем опустился на колени перед алтарем, зажег вонючую палочку и погрузился в молчание. Это было что-то новое, но Кубик не решился спрашивать.       Девка бездумно улыбалась, глядя перед собой. Она еще никогда не видела покровителей деревни так близко, и ей было просто любопытно.       Ти подумал, что монах хочет, чтобы он, ученик, ушёл. Но не знает, как сказать. Он ведь вроде должен опекать ученика. Пока всюду, куда бы они ни приезжали, Кам вёл себя так, словно Кубик был тяжело болен.       Прекрасно может он с ней сговориться, язык-то один и тот же.       Зачем столько времени держать девку, если не собираешься ничего сделать? Все равно скажут, что было.       Данг встал, сел перед алтарем спиной к служанке, боком к монаху. Спиной к алтарю он не поворачивался, не делая прежних ошибок.       И спросил без звука, одними губами:       – Что ты хочешь?       – Помолиться, – так же беззвучно ответил монах.       – А еда?       – Когда уйдет женщина.       – Он не нужна твоей?       – Зачем? – монах не пожал плечами, но лицо его приняло удивлённое выражение, – пусть уходит.       Подарок поднялся, и, держа девушку под локоть, выпроводил её в коридор. Спускаясь по лестнице, служанка так же продолжала улыбаться. Она хорошо исполнила поручение хозяина и посмотрела на монахов, и ничего не случилось.       Кам заставил Кубика снять обувь, вымыть руки и помолиться. Глядя, как тот, посапывая от жадности, поглощает суп, монах всё дивился девке. Может, она была голодная? Или хотела пожаловаться на кого-нибудь?       Монах спросил об этом Кубика, когда они уже пили чай.       Пить чай, разговаривать и смеяться одновременно Ти не смог. Он отставил пиалу и заперхал – монах не сразу понял, что тот смеётся.       Откашлявшись, Подарок поднял залитое чаем лицо.       – Не понял? Нет, твоя действительно не понял, что ее хотела?       И монах ударил Кубика. Ногой, под колено. Когда тот беззвучно завопил, ударил ещё, чтобы не смел смеяться над ним, мастером, учителем, главным лекарем монастыря. Не всегда можно следовать словам: ударь раз, но дважды объясни.       Наконец Ти вытер лицо и отошёл, хромая, в угол. Но успокоиться не мог. Весь вечер, поднимая глаза на монаха, он тут же опускал лицо, чтобы скрыть проскальзывавшую улыбку.                     Три месяца назад дядя Джохар Даффит сидел в саду под цветущей азалией и слушал цикаду, насвистывавшую в клеточке, висевшей между розовых цветов. Клеточка была сплетена из прутьев очень хитро и казалась одновременно клеткой и домиком.       Увидев меня в дверях, он поманил рукой.       – Я пришёл прощаться, дядя.       – В этом году будет хороший урожай персиков... что ты сказал, мой мальчик?       – Я уезжаю, дядя.       – С Деллом?       – Да, в Харонг.       Дядя откинулся на вышитых подушках, рассеянно крутя в пальцах нефритовую фигурку, в которой при внимательном рассмотрении можно было признать кошку, бабу или нож для разрезания бумаг.       – Груз тканей и сахара, обратно – шкуры и медные подносы?       – Ты всё знаешь.       Я ждал, что сейчас последует наставление о ценах или об умении выбирать друзей, но маленький смуглый человек подался вперед и цепкой черной ручкой, похожей на лапку обезьянки, схватил мое запястье.       – Ты тоскуешь?       – Как всегда зимой.       Зима на юге мокрая и скучная, похожая на неудачное северное лето.       – Хочешь, я куплю тебе женщину?       Только этого не хватало!       – Если не нравится темнокожая, я найду белую. Тебе пора уже остепениться, осесть и заняться делом. Уже потихоньку можно. Я знаю, что ты продолжаешь резать, хотя и не показываешь мне.       Дядюшка улыбнулся.       – Когда вернёшься, попробуем осторожно продать несколько штучек.       Я был так удивлён, что даже не поблагодарил старика. Передо мной прошло давно заброшенное видение – собственная мастерская, верстак, разложенные в шкафчиках инструменты, камни, ожидающие прикосновения руки, чтобы проснуться.       Я растерянно чмокнул дядю в коричневую морщинистую щеку и вышел.       – Будь осторожен.       Опять запела цикада. Старый караванщик закрыл глаза и откинулся на подушках, вертя в руках статуэтку.                     28 день месяца черных птиц Синего года Волка и Яка, первый час дня       Монах был вполне доволен ответом, который дал хозяину Кружке на следующее утро:       – Передай соседу, что, если он не исправится, я разберусь, когда поеду обратно.       Безупречный ответ с любой стороны. Всё как надо – и дело решено, и я ни при чём, и собираюсь вскоре возвращаться.       Пока они не миновали околицу и окружавший деревню забор, обсиженный воробьями, с лица монаха не сходило благостное выражение. Но вот последние избы остались позади. Тянущийся вверх дым предполагал сравнительно теплый ясный день.       На дороге было много разного народа. Проехали мужики с телегой, запряжённой косматыми медлительными яками. Проскакал нарочный князя в шапке с лисьим хвостом, прошел некто в капюшоне. Может, тоже странствующий монах, глаза монастыря. Кам непрерывно одергивал Данга.       Тот выбрал именно этот день, чтобы задать монаху множество неприятных вопросов, на которые тот не хотел отвечать:       – Почему мы не платим за постой? Когда мы доедем? Как выбирают святых и главного настоятеля?       Шагая рядом с лошадью и держась за ремни, монах не мог успокоиться.       В боку колет. Лекарь, исцелись сам. Покой, теплое обильное питье на молоке, никаких прогулок по морозцу. Снять Кубика с лошади, хотя нет, так еще хуже, растрясёт.       Можно остановиться, разогреть лекарства. Можно сойти с дороги, развести костер и заночевать в лесу. Но разве сумасшедший Кам так сделает, если он стремиться добраться до скита Четырёх Благоприятных Ветров?       Плевать на следящих. Язва есть и будет. Один день ничего не решает.       Подарок насвистывает. Хорошо ему там, на мягком. К вечеру опять губы растрескаются. Капюшон снял, хотя ему по сто раз говорено.       – Надень капюшон.       – А? – Данг свесился на сторону. – Надень, – монах показал на голову. – И не свисти. Неприлично. Если Кубик думает, что вчерашняя история дает ему хоть какие-то права, то ошибается. Они остановились раньше, чем наступил вечер. Кам не решился идти дальше, не зная, дойдёт ли. Торопись, пока видны подошвы. Заведя Серую в конюшню, он долго, старательно обтирал её. Стоявший рядом конюх занудно бубнил за спиной: – Идите, господин хороший, я и сам справлюсь. Лошадка вертелась и норовила укусить конюха. Монах поднялся наверх, держа уже нагретый котелок. Достав бутылку с аиром, поставил ее разогреваться. – Отойди, – сказал он Кубику, который топтался за спиной. – Посиди спокойно. – Где твоя шлялся? – выдохнул Подарок, дергая лекаря за рукав, чтобы привлечь к себе внимание. – Я тут уже огорчившись. – Отстань. – А твоя не подумай, что мне, может, надо выйти. – Иди сейчас. Монах потрогал бутылочку. Ещё холодная. – Спасибо, не хочу. Чужак придвигался всё ближе, пыхтя и воняя. – Моя для тебя хуже лошади – ее кормишь. Хуже тюка – его переставляешь, чтобы не промок. – Не плюйся. Что он привязался? Микстура почти согрелась, сейчас можно будет выпить. Её нельзя принимать на воде или в порошке, только так. – За что ты меня ненавидишь? Куда меня тащишь? Хочешь убивать? Прежде чем Данг договорил, монах взял его за плечи и, заставив сесть перед собой, прошипел ему в лицо: – Если ты хочешь умереть, я убью тебя прямо сейчас. И тут же его перекошенное лицо разгладилось, и он с улыбкой повернулся к двери: – Поставь поднос и уходи. Когда хозяин стал спускаться по лестнице, Кам откупорил бутылочку с настойкой и выпил три глотка. – Ешь. Кубик так и сидел у стены, потирая плечо. Он мрачно покосился на монаха: – А ты? – Я не буду. От одного упоминания еды желудок заболел. – И я не буду. Больше они не разговаривали. Монах достал большую бутыль, отмерил порцию настойки на следующий день, стараясь найти путь между долгом и экономией. Потом собрал с подноса хлеб. Хотелось чаю, но в миске была похлёбка. Обойдёмся без чая. Кубик всё это время сидел у стены неподвижно, демонстративно не молясь и не раздеваясь. Он лёг, когда монах задул свечу. Хорошо, хоть молчит. Если скажет что-нибудь – не удержусь, ударю. От горького пойла желудок болит меньше. Какая глупость, ты ведь знал, лекарь, что в путешествии может быть обострение. Богиня, великая милосердная, обрати ко мне своё лицо, ответь мне... Больно, больно. Надо еще распустить шнуровку. Ответь мне и укрой меня твоим плащом, по великой милости твоей... Не надо бояться. Если они догонят, ты всегда успеешь уйти... это еще что?! Подарок, чавкая, доедал оставленный ужин. Он спешил, и темнота ещё более усиливала громкие звуки. Богиня, великая милосердная... 10 день месяца сбора ягод Синего года Черепахи и Зайца, третий час дня, двадцать пять лет до описываемых событий Нет, книги действительно не было на стеллаже, где хранились трактаты о травах и птицах. И в маленькой комнате позади алтаря, где складывали новые тексты, чтобы читающие братья могли с ними ознакомиться. И Унг не видел, чтобы ее кто-нибудь уносил. Иль ба Тиен делал этот атлас почти год. Это был перевод трактата о птицах горных лесов, в четверть листа, с золотым обрезом и картинками на каждом развороте. На другом развороте шел текст. Переплёт зеленой кожи с тиснёным заглавием – такой книге не так легко затеряться! Иль стоял перед полками, когда его тронули за рукав полосатого халата. – Что ты ищешь, брат? Помощник келаря произнес тихим, вкрадчивым голосом: – Ты прав, ее здесь нет, твою книгу передали в другое место. – В другой монастырь? – Нет, – сказал он, – еще дальше. Мы продали... мы обменяли ее на партию бензойной смолы. Иль ведь знает, что есть дары, которыми Богиня снабжает нас только через чужаков. – Да, я догадывался об этом. – Буду рад принять такого любознательного юношу в час вечернего чая. Это был только первый разговор, потом последовали другие. Но миниатюрист не пришёл. Ни в тот день, ни через неделю, хотя это было невежливо. И не жалел об этом. Книга Преданий и Костровых песен Общины Пламенеющего Куста Защитнику дана короткая и яркая жизнь. Воины ката представляют наиболее сильную и организованную часть братии. У них своя гордость – они охраняют монастырь, подменяют кормильцев и обеспечивают мастеров всем необходимым. В месяцы, когда поля покрываются первой зеленью, защитники поднимаются в горы в тренировочные лагеря. Осенью, когда тяжелеют колосья, они спускаются с гор и собирают дань. Когда защитник переходит, он по воле Богини пополняет ряды небесного воинства. Как при жизни охранял он внутренний круг, так теперь следит за порядком. Весь мир у ног Богини. Кто такие дважды посвящённые? Те, кому Богиня доверила следить за порядком во всём своем доме. В монастыре есть косолапые, послушники, ученики и мастера. Что знает мастер – еще неведомо ученику. Дважды посвящённые еще выше мастеров. Весь мир для них – ближний круг, о котором они призваны заботиться. Я думал вчера, что убью его. Монах меня опять ударил. Я разозлился – хотя знал, что он дерётся потому, что болен. Или потому, что отстаёт. Это плохо, когда караван опаздывает, могут закрыться перевалы. Он ударил меня, и я подумал о ноже, спрятанном в сапоге. Плохой нож, но лучше, чем ничего. Монах плохой вожак. Он даже лошадью не может управлять, сажает меня наверх. Пора с кем-нибудь сцепиться. Не знаю, почему могу быть терпеливым с лошадьми, а с людьми – нет. Сколько раз Рам вытаскивал меня из драки. Последний раз – на базаре в Харонге... нда, а что я делал, когда Рама не было? Дрался, не всегда удачно. Монах, конечно, будет потяжелее меня. Ну что с того? Жалко его. От своей жадности весь жёлтый. Когда человек жадный, у него всегда болит внутри. Сейчас спит в своей «правильной» позе, а лицо морщится. Мог бы убить его в драке, не вот так, сонного, не могу. Про меня он говорит, что я сплю, как собака. Ну и что, меня этим не обидеть. У собаки свои друзья, у свиньи свои. Самая удачная моя драка – не барже, перевозившей меня из Гента. Я подрядился работать за проезд и харчи, и, чёрт подери, работал. В Диделле хитрая бестия капитан сказал, что не отпускает меня – я слишком много болел, не отработал проезд. Он ходил во всём синем, капитан, в синем тюрбане и такой короткой синей юбке, и постоянно носил с собой плётку. Когда он мне сказал это, мы стояли на палубе одни. Оба его помощника ушли в город, а остальные гребцы не вмешивались. Я отнял у него плётку и намял ему бока. Он стал кричать, прибежала портовая стража. Я тоже закричал – те слова, которые знал – Делл, дом купца Дертанара, торговца тканями и менялы. Меня повели, и я шел между двух стражников с алебардами, не зная, в тюрьму или сразу на виселицу. Они подошли к огромным кованым воротам, и после недолгих переговоров меня втолкнули во двор. Потом долгое путешествие по коридорам – они мне показались слишком запутанными. Меня ввели в полутёмную комнату, слуга поклонился и исчез. – Входи, – сказал мне маленький коричневый человек, сморщенный, как кора старого дерева, – ты тот, кому нужен купец Дертанар? – Да, – отвечал я на дареме, потому что он говорил на дареме. Звуки слетали с его языка мягко-округлые, если вы понимаете, о чем речь. – Это я. А я-то не сразу и заметил его среди драпировок, вешалок, подставок и столиков, заставленных всякими диковинками. Встав прямо, я поклонился и произнес заученное приветствие. – Ты сын Палея? – Да. Я решил не углубляться в наши степени родства. – Я слышал о несчастье, постигшем края, где живет мой друг. Но чем ты докажешь, что ты его родич? Я попросил нож, вспорол подкладку и высыпал камни на ладонь. Дядя говорил мне: «Ты войдешь, передашь ему привет от меня, назовешь себя по имени. Проси его защиты и помощи в делах. Вероятно, он не поверит тебе или сделает вид, что не верит. Тогда отдай ему пчёлку. Если он будет торговаться, отдай ему все камни, но не сразу, по одному. Его покровительство стоит того». Но камни уже лежали у меня на ладони, вынутые из тайника, в котором благополучно пересекли Пряное море, и я протянул их сразу. Даффит Дертанар высыпал их на сморщенную ладошку. Поднёс к глазам. Выбрал пчёлку, резную камею, вырезанную дядюшкой очень давно из солнечного камня, потом коснулся волка и оленя из пестрой яшмы и заплакал. – Теперь я верю, что Палей умер. Ты его сын? Чувствуй в моём доме себя как в доме родственника. Как ты добрался сюда? Я присел на подушках и рассказал ему всю историю моего путешествия. К концу он уже смеялся, слушая, как стражники вели меня по городу. Потом хлопнул в ладоши и приказал подать фрукты и сыр. Так я вошел в дом Джохара Даффита Дертанара, старшей гильдии торговца тканями, зерном и медью свободного торгового города Диделла.