Колодец истины и Колесо перерождения

      3 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, третий час дня       Перейдя водораздел Бурой реки, паломники миновали горячие источники, лежащие в ее среднем течении.       Лекарь не удержался и потратил полдня, чтобы подняться до часовни Ста Слёз, пустовавшей в зимнее время. В своих прежних путешествиях он никогда не заходил сюда. Сумасшедший Кам, успокаивал он второй голос, наверняка захотел бы взглянуть на святыню.       Над руслом неширокой Бурой реки поднимался жёлтый туман. Ключи выходили под водой, и на поверхности клубились мутные буруны. Поток ниспадал вниз, разбиваясь на десяток маленьких грохочущих водопадов. Снег вдоль кромки воды растаял, и желто-красные разводы, из-за которых река получила свое название, тянулись вдоль берега. На откосах к воде спускались разноцветные сосульки.       Ти тут же потянулся отломить одну, при этом чуть не оступился и не полетел вниз.       Как много он не видел в Обетованных горах! Когда еще можно было путешествовать, то не было благословения, то не было времени. Он был домосед и подчинялся Богине Книжнице. Всё это можно было если не нарисовать, то вышить. Чудесная картина для пояса или завесы. Зачем же ехать так далеко, опять спросил второй голос, оставайся.       – Поехали, – сказал он Подарку, чтобы отвлечься от своих чувств, – садись в седло.       Серой явно не нравился сернистый запах и туман над водой.       Они отошли уже достаточно далеко, когда Кам произнёс:       – Благодарю Богиню за то, что мне довелось увидеть.       – Богиню, – поддержал его Подарок, и, осмелев, добавил, – очень красиво.       Дорога шла вниз, лошади было легко спускаться.       – А почему твоя сама не ездит верхом? – спросил Данг. – Совсем не умей?       – Ещё не время.       – Сегодня не время, завтра не время, потом не умей, – мстительно протянул Подарок.       Монах остановился.       – Слезай.       – Моя не хотеть плохо говорить.       – Слезай быстро.       Кобыла сразу подобралась, когда почувствовала на себе более умелого всадника. Кам поднял ее с места в галоп, осадил, проделал левый пируэт, потом заставил сменить ногу, прогнал до поворота и обратно, спугнув двух стрекочущих сорок.       – Достаточно?       – Твоя может выступать, много зарабатывай деньги, – растроганно произнес Данг.       Монах не понял, была ли это похвала или очередная насмешка. Он сердился на себя за эту выходку. У Богини всюду глаза! Неужто, в самом деле, ему хотелось показать себя перед чужаком?                     Осознал, что чужак более не раздражает меня. Могу спать, пока он храпит, есть, когда он чавкает, и умываться, если он брал кувшин грязными руками.       Меня раздражаю я сам. Безделье весь день, отсутствие служб и привычных занятий.       Для Кубика сделано слишком много, больше, чем сделал бы для чужака. Пытаюсь учить его основам. Зачем? Может, чтобы заполнить излишек времени и отсутствие подопечных. Кто знает, зачем это Богине?       В учении он очень неровен. Почти совсем не способен к созерцанию. Я не имею времени научить его читать, это тормозит запоминание текстов. В кате он после двух недель занятий на уровне десятилетнего ребенка. Больше силы, но меньше гибкости. Был вынужден дать ему упражнения без слов, что не совсем правильно.       Не могу считать его ни здоровым, ни больным. Данг терпелив, даже скрытен в своих болезнях, но вспыльчив и капризен.       Синяки от падения зажили, но поверх уже проступают новые. Каждый вечер массирую его, надеясь укрепить мышцы.       Он по-прежнему мёрзнет, и я ссаживаю его, заставляя идти пешком. Тогда он отстаёт, шаркает, и я мёрзну, дожидаясь его.       Прошлой ночью у него опять был лёгочный приступ, первый, который я наблюдал от начала. Я проснулся, но пытался удержаться во сне, пока он шевелился, беспокойно дергая одеяло. Потом Кубик сел по-варварски, поджав ноги и упёршись руками в пол.       Я лежал и злился на него за шум. Почему он не встаёт или не ложится?       Было пасмурно, но фонарь в нише ворот ясно светил в окно. Вся комната, за исключением жаровни, была занята лежанками и нашими узлами. Кубик отбрасывал тень, которая заколебалась, когда он встал и начал рыться в вещах, ища свой халат.       В комнате было тепло, и он спал голым.       Бросив поиски, Данг стал шарить по стене, к моему недоумению, пытался процарапать промасленную бумагу, которой обтянута рама. Потом сел, откинулся назад, и я услышал в темноте его дыхание.       Он задыхался. Первой мыслью было – не вмешиваться, в прошлый раз обошлось без меня.       Подарок давился и кашлял. Я опять вспомнил слова учителя: «Быть лекарем прежде всего означает сострадать, но сострадать разумно». И повторил их про себя десять раз. И всё же встал, открыл окно (шпингалеты надо было не поднять, а повернуть) и накинул на плечи Кубика халат.       За окнами в пустом квадрате двора летел редкий снег, мерцая в свете фонаря.       Кубик дышал, вися на моих руках. Я чуть разжал его ладонь и начал растирать основание большого пальца. Руки у него были холодные и влажные.       Сердился на себя. Давно можно было распознать эту болезнь, пусть и нечасто встречающуюся.       С чем у него может быть несовместимость? С какой-то едой? Вряд ли. Шерсть, ткань?       Наконец он задышал полной грудью. Отвёл Данга от окна, завернул в одеяло и налил воды. Пил он с трудом, отдыхая после каждого глотка.       Осознал, что сам продрог, пока стоял с ним у окна. Опустил фрамугу, разжёг жаровню и поставил ароматическую палочку, чтобы очистить воздух и воздать хвалу Богине.       Зря я подозревал тье Фу. В этом-то он был совсем ни при чём.       – Давно это с тобой?       – Да, – выдохнул Данг устало.       – И часто случается?       – Когда как.       И тут мой подопечный опять стал умирать. Хватая воздух, он отшатнулся, и мы некоторое время боролись, пока удалось дотащить его до окна. Опять мы стояли под падающим снегом и дышали. Мне казалось, что, сжимая его руки, я дышал за двоих. Наконец он тяжело выпрямился.       Пока мы боролись, перевернули постель, тюки, чудесным образом миновали жаровню и алтарь со всё еще горящей ароматической свечой.       Монах с несовместимостью с праздничными благовониями! Невозможно. Такой мальчик, даже если бы он родился у стен монастыря, не дожил бы до момента выбора, тихо перейдя на лазоревые поля.       Мы легли. Погасил свечу и оставил окно открытым, чтобы выветрился запах.       Кубик лежал рядом, и я чувствовал, что он с напряжением ждет следующего приступа.       – Не можешь уснуть?       Он вздохнул. Я тоже не мог успокоиться после всего шума.       – Хочешь, я расскажу тебе о Богине?       – Расскажи.       Я сел, помолился и начал рассказ. Это был канон, который читают в праздник Возвращения Данников, Сиги на Ли Тота Вей.                     Золотой свод, или Книга постижения мудрости, ответ дающая на вопросы юноши, рекомендована для учеников первой ступени для самостоятельного чтения       Однажды Богиня собралась навестить свою старшую сестру, которая жила в подземном мире. Она собрала яркие ткани, и глиняные горшки с ромбическим узором, и медные отполированные зеркала, и шнуры из козьей шерсти, и пестрые яйца домашних кур, и сладкие медовые лепёшки и отправилась в путь, как делала это ежегодно.       Вход в подземный мир охраняют великаны десять футов ростом с одним глазом посреди лба и змеиным гнездом вместо волос на голове. Но Богиня усыпила их своими чарами и пошла дальше.       Она долго шла по тёмным коридорам, куда и в солнечный день не проникает ни капли света, между колонн и стен подземного дворца, где скрываются кошмары-люди с лицами задом наперёд и с лицами на животе. И вот она вошла в большую залу, где на троне, освещённом болотными огнями, сидела старшая сестра. Безобразна собой, горбата, на каждой руке десять крючковатых пальцев. Нос ее касался подбородка, а уши лежали на плечах, как уши слона.       – Здравствуй, сестрица, – сказала она сладким голосом, потому что обрадовалась подаркам, – подойди ко мне и сядь на нижней ступени трона, я поищу у тебя в голове.       – Благодарю, сестрица, – отвечала ей Богиня, – как Вы чувствуете себя в этом году?       – Прекрасно, – отвечала старшая, – я наслала столько бурь, ураганов и снегопадов на тех, кто над нами, что урожая в этом году не будет, и многие уйдут со светлой стороны земли еще до того, как выпадет первый снег.       – Не кажется ли Вам, сестрица, что достаточно тех даров, которые присылает верхний мир, чтобы Вы не вмешивались в его дела.       – Совершенно недостаточно, – отвечала старшая рассмеявшись. – Если мы будем довольствоваться тем, что присылают нам верхние, я и мои слуги умрём с голоду. Разве что мы оставим здесь тебя и потребуем с верхних выкуп, а ты пока будешь прясть для нас золотую кудель.       И с этими словами она схватила Богиню, сидевшую у основания трона, за косы, и Богиня вырвалась и вскочила, и горы наверху закачались, а с вершины Трех Драгоценностей скатился камень.       – Помилуйте, сестрица, – отвечала Богиня, – если мы с вами сейчас начнём драться, то сверху не останется никого, кто бы приносил нам жертвы. Давайте лучше решим наши споры между собой.       – Хорошо, – сказала старшая, – давай отгадывать загадки, и тот, кто отгадает верно, получит весь мир и этот трон в придачу.       – А кто будет загадывать первым?       – Я, – ответила старшая.       – А кто будет судить нас?       – Я буду, – ответила старшая.       Богиня очень рассердилась, но ни слова не сказала, потому что в этот миг на ее руку забрался паучок и сказал:       – О Пресветлая, тебе повинуются все звери и птицы, и гады подсолнечного мира. Лишь я, несчастный, до сих пор не принёс тебе клятвы верности, потому что живу в темноте. Позволь мне помочь тебе отгадать загадки.       Меж тем старшая Богиня спросила:       – Кто первым встречает солнце на восходе?       – Горы на западе.       – Тебе кто-то подсказал.       – Да кто же этого не знает.       – Подожди, я спрошу еще раз. Кто, когда приходит, плачет, когда уходит, воет.       – Дождь.       – Тебе кто-то подсказал.       – Да кто же этого не знает, – сказала Богиня, не выдавая паучка.       – Подожди, я еще спрошу.       – Нет, – сказала Богиня, – ты спрашивала уже дважды, и справедливо будет, если теперь спрошу я. Кто рождается черным, живет прозрачным и умирает белым?       – Дай мне подумать, – сказала старая Богиня, потому что не знала что ответить.       Она думала, пока не поседела, но так и не смогла ничего придумать.       – Отвечай, сказала Богиня, – настало твое время.       – Загадка слишком сложная, загадай еще.       – Это не по правилам, но так и быть, – сказала Богиня, – я загадаю тебе простую загадку. Что у меня в руке?       А в кулаке у нее не было ничего, кроме клочка тьмы.       – Дай мне подумать.       – Нет, – сказала Богиня, – я не могу больше ждать, мне надо возвращаться в верхний мир, где цветы без меня не цветут и птицы не вьют гнезда.       И она скатала старую Богиню и забросила ее наверх, вместе с троном, гнилушками и домочадцами.       Так появилась луна, и каждые четырнадцать дней старая Богиня смотрит на землю, а потом поворачивается к нам спиной.       А пауку позволено ткать паутину во всех домах, и его пометили крестом, чтобы все помнили о его заслугах.                     Я закончил, и мы оба молчали. Потом Данг спросил:       – А какой ответ у первой загадки?       – Толкователи считают, что это алмаз.       Некоторое время он, казалось, обдумывал ответ, потом сказал:       – Нет, Богиня ведь женщина. Она не может так поступить. Это твои выдумали.       Мы лежали, касаясь друг друга, и я только сейчас заметил, что Данг положил мне голову на плечо. Но я не отодвинулся.       – Что ты под этим понимаешь? У тебя была... женщина?       Мне неловко было произнести это слово.       – Да, – я почувствовал, как он усмехнулся в темноте.       – И семейство?       – Нет, я не женился, если ты об этом спрашиваешь. Свадьба – это слишком серьезно, понимаешь? Много денег, много гостей, работа каждый день.       Хотел спросить, чего ожидала от меня эта из Лисьих Гор, но промолчал.       – Уже светает. Если ты плохо себя чувствуешь, сегодня останемся на том же месте.       – Нет, поедем. Только немного поспим.       Кубик уснул, а я лежал и ждал, когда пора будет задавать корм Серой.       Я понял, что не смогу просто так убить этого человека. Если мне придется убить его, это будет как убить себя.       Очень больно. Не следовало так привязываться к нему.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Деревня Сорока расположена на середине Нижней дороги у подножия Сорочьей горы. В деревне сорок отдельных дворов, а это триста пятьдесят взрослых жителей, или шестьсот, если считать с детьми, стариками и незамужними женщинами, которые взрослыми не считаются.       Хозяйства крепкие. Есть кузнец, кожевник, колесник, почти во всех домах для себя и на продажу делают обожжённую посуду из синей глины, которая известна во всех дальних долинах.       Мягкая зима позволяет разводить на склонах сады, в которых выращивают кизил, сливы, яблоки, груши, поддерживать огороды и даже сеять озимую рожь. Для обработки земли летом нанимают батраков из других деревень. Зимой прядут шерсть, отгоняют скотину на дальние пастбища, охотятся и работают на полях, заготавливают лес.       Через Сороку проходят две дороги, одна из Ели в Синюю Падь, другая между Колодцем Слёз и Глухим перевалом, и переход от нижнего пути, или пути Волка, к верхнему, называемому также путь Орла.                     5 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, первый час дня       Можно сказать, что хозяин сорочинского двора Жук сразу не понравился Тиэрему. Слишком приторный тон, слишком много лести и беготни.       Наверно, мужику неплохо заплатили. Но бритому этого не скажешь, он и так злой сегодня, словно его блоха укусила.       У монаха кололо весь день в боку. Он не мог решиться принимать обезболивающее, шел с трудом и остановился, не пройдя заданного самому себе.       Спал Кам плохо, и когда утром хозяин елейным тоном спросил, что подать к завтраку, отвечал:       – Спасибо, что Богиня пошлёт. Мы выходим через полчаса.       Всё же пришлось подняться, чтобы развести лекарство для дневного перехода, а когда он спустился, хозяин уже прогуливал по двору серую кобылку под синим чепраком.       – Вот ваша лошадка, почтенный. Прикажете выносить вещи.       – Это не моя лошадь.       Кобылка лениво скосила в сторону лиловый глаз. Конечно, это была серая кобыла, с тёмно-серыми ногами, с густой гривой, под синим монастырским чепраком. И только. На этом сходство кончалось. Его лошадь была шире в кости и крепче в ногах. Его лошадь не позволила бы водить себя по двору Жуку, чужому мужику.       – Это не моя лошадь.       – Как же, господин хороший, вы вчера в конюшне оставить изволили свою лошадку. Вот и вещички ваши...       Попона, конечно, была монастырская, уздечка тоже.       – Разве что... – продолжал хозяин, глубоко опечалившись лицом, – те господа, что раньше вас выезжали, ее изволили прихватить. Они еще затемно собирались. Какой позор! Мы уж, конечно, пошлём сейчас с моим старшим сыном весточку на другой двор, дальше по дороге. Если бы только знать, куда те благородные господа поехали...       Ну, правильно, скажи себе, ты давно этого ждал. Вот приехали люди из монастыря и забрали твою лошадь. А ты чего хотел, думал, так легко ушел, простак.       Мужику велели тебе сказать – мол, приезжали другие и забрали лошадь. А тебе взамен дать другую, чтобы ты добрался до скита Четырёх Благословенных ветров. Не дальше. А там – темнота и халат просветлённого.       – Где моя лошадь? – повторил монах. Шагнув вперед, он поднял хозяина, бывшего на полголовы ниже, за подбородок и прошипел. – Кто забрал её?       Серая под чепраком шарахнулась от дерущихся мужчин. Хозяин упал, хватая воздух.       – Отец! – метнулся к нему молодой человек в пестром халате. – Отец, что же ты делаешь? – и, повернувшись к монаху, залепетал, – вы его простите, господин хороший, он сам не ведает что творит. Лошадка-то ваша, того, в другом стойле привязана. Ошибочка вышла. Сейчас мы её скоренько переседлаем, пусть господин не гневается...       Хозяин уже поднялся и делал парню странные знаки, на которые тот не обращал внимания.       – Кочан, Черенок, поймайте же зловредную тварь, пока она не порвала господскую попону. Лохматый, посторонись…       Старший сын, сказал второй голос отстранённо. Далеко мальчик пойдёт.       Монах свистнул, и из глубины конюшни ему ответила Серая. Несколько глухих ударов, грохот ломающейся перегородки, и лошадь, сверкая глазами, крупной рысью выбежала на двор.       Оборванный повод мотался под мордой, копыта недружелюбно вздымались.       – Ко мне, спокойно.       Успокоить ее оказалось не так-то просто. Не решившись при всех зрителях вскакивать ей на спину, монах повис на обрывке верёвки, заставляя лошадь описывать по двору круги.       Хозяин уже оправился, потирая шею, на которой проступали красные пятна. Пока слуги устранили беспорядок, он ужасом смотрел на серую бестию, в каждом углу двора пытавшуюся отбить и обрушить плетень или зацепить кого-то. От какого демона уберегла его Богиня!       Краем глаза монах видел, как уводили со двора подложную кобылу и выносили из конюшни обрушенную перегородку.       – Спокойно, девочка, спокойно, красавица. Дай я на тебя посмотрю, умница.       Снесённая перегородка, видимо, не причинила кобыле никакого вреда. Она злобно косилась на мужиков и негодующе фыркнула, когда к ним приблизился хозяин.       Жук уже вполне овладел собой. Рассыпался в извинениях. Предложил монаху новые подпруги, новые сумки, припасы на неделю. Но тот отказался. Потом подозвал к себе хозяйского сына:       – Я хочу, чтобы ты поднялся по лестнице в ту комнату, где мы ночевали, и открыл окно. Оно ведь выходит на этот двор?       Тот повиновался без слов.       Наконец рама была поднята. Перестав кружиться по двору, монах крикнул на храмовом языке, надеясь, что Подарок поймёт его:       – Собирай все вещи и выноси их! Мы немедленно отправляемся!       – Хорошо! – Данг высунулся в окно, исчез и вскоре появился в дверях, таща тюк. Сзади, с еще большим тюком, следовал сын хозяина.       – Вот, – Ти сбросил вещи у крыльца, – что за спешка?       – Ты всё взял? – спросил монах.       – Совсем всё.       – Тогда пошли.       Он подтянул тюк ремнями и взял Подарка за руку.       – Иди рядом со мной.       Они вышли на дорогу, провожаемые причитанием хозяина и униженными поклонами его сына. Но вскоре порядок изменился – Подарок отстал при подъеме и тащился сзади.       Монах шёл быстро, стараясь дальше уйти от места своего позора. Он не понимал, что произошло, и сердился на себя. Если приходили люди из монастыря – почему не взяли лошадь. Почему он сам не догадался просто посмотреть в конюшне, прежде чем так испугаться.       В боку от всей передряги перестало колоть, но от подъема заболело снова. Нечего сейчас и думать, чтобы посадить на лошадь подопечного или сесть самому.       – Подожди.       Подарок окликал его уже несколько раз, но только теперь монах остановился. Кубик появился из-за поворота, красный, задыхающийся.       – От кого твоя так бежать? Ай!       – Я тебе говорил – не подходи к лошади сзади.       – Что случилось?       – Ты ради этого остановил меня?       – Нет, – Подарок тяжело дышал. – Дай мне попить.       – Позже.       – Нет, сейчас.       – Только два глотка.       Монах протянул ему фляжку с чаем.       – А твоя?       – Не хочу.       Выпил бы сейчас лекарство, но где оно в упакованном учеником тюке?       – Что случилось? Лошадь потянула ногу?       – Замолчи.       – Ты хотел купить еще одну лошадь, и тебе отказались продать в кредит?       Монах очень хотел ударить Подарка, но для этого нужно было бы выпустить повод. И он сказал:       – Нет! Когда я вышел во двор, мне вывели другую лошадь. Другую! И сказали, что это моя.       – Но она точно такая же, – возразил Подарок.       – Потом я нашел свою лошадь.       – Значит, они хотели свести твою лошадь. Этот лиса-хозяин! Моя так и знай!       Данг даже прихлопнул в ладоши.       Монаху еще сильнее захотелось дать Подарку по шее, и он не удержался и выпустил повод. Следующие мгновения Кубик отступал за дерево, пока монах проделывал то же, что и в харчевне. Только здесь не было зрителей, и он мог лупцевать лошадь как хотел.       Наконец ему удалось успокоить Серую. Хотя еще немного – и он бы не справился. Все же это была лошадь старшего двадцати защитников. Интересно, забила бы она только чужака, или их обоих? Кам отдышался и спросил:       – Ты уверен в том, что говорил?       – Как в том, что рождён женщиной. Все так делают.       Все – кто? Богиня, как жить с такими людьми.       Но вслух монах сказал только:       – Сейчас у нас будет привал. Ты расскажешь мне всё это еще раз. Я хочу сравнить твои выводы с моими.       – Хочешь полежать? Попить?       – Пить не хочу. Убери флягу, не то чай остынет. Снимай тюки, а я сведу лошадь с дороги и стреножу.       Они остановились у подножия большого дуба, на ветках которого еще остались бурые прошлогодние листья, звеневшие на ветру. Монах расстелил полог, сел на него, укутав ноги, и усадил рядом Подарка.       – Сейчас ты мне еще раз расскажешь, что произошло с нашей лошадью.                     Ни крестьяне, ни подопечный не дают достаточного примера для подражания. Больше вопросов, чем ответов. Трудно осмыслить, как много способов жить неправильно. Действительно, у истины узкие врата.       Итак, решено. Выделю Кубику равную долю припасов. Придется беречься во всём, я ведь не могу взять продовольствие у мужиков.       Может, он прибьётся к чужакам, которые едут впереди. Я по-прежнему вижу их, но не могу догнать. Тогда у него будут шансы не меньше шансов беглого монаха.       Больше не боюсь. Нельзя ждать смерти каждый день. Каждый час.       Иногда кажусь себе ребенком, тайком пробирающимся в поисках сладкого в трапезную через двор. Учитель следит из окна, но молчит, собираясь наказать позже.       Приучил Серую к себе, но она молодая и сильная, ей нужен сильный хозяин.       Если я как лекарь прав, то у меня впереди еще лет пятнадцать активной жизни. Пока от общения с учеником остаётся часа два, когда он спит.       Все равно не успею научить его. Что делаешь – делай хорошо. Я уже добился от него правильной стойки без загребания ногами и получасового погружения. Данг знает пять молитв, может собрать походный алтарь. Но в мешок в один ри не насыплешь два ри крупы.       Часами может возиться с лошадью, вырезает из сучков человечков краденым ножом. В этих занятиях усерден и терпелив.       От благовоний бежит, как дэв. Что Богиня хотела этим сказать?       Я понял, что привлекает меня в чужаке. Он исток, очень мощный, но сам не знает об этом. Если бы его учили с детства, он мог бы прожечь взглядом стену. Его дар – редкий дар Богини.       Любит много спать, поесть сладко. Не приемлет наказания и дуется. О наказании. Не могу решить, справедлив ли я к Кубику. Он сам просил учить меня. Но значит ли это, что я действительно учу его. И Богиня прощает до трех раз. Для месячного ученика он делает поразительные успехи. Но я не чувствую себя довольным.       Наверно, я все же не очень хороший лекарь. Мне не следует брать подопечного в долгое зимнее путешествие. Три дня назад он опять заснул в седле и вытрясся на ходу. Ничего не сломал, но синяков добавилось.       Теперь, когда мы едем, я выучил его детской игре, развивающей ловкость. При этом необходимо накрыть ладонью пальцы другого. Играет очень азартно, но неточно. Когда правая рука мёрзнет, пытается играть левой. Иногда я подыгрываю ему.       И ещё он крадёт сухари. Неужели настолько голоден?                     Рамаренг сидел на ложе среди вышитых подушек, и, подняв флейту к губам, выводил прихотливую мелодию. Окна его комнаты выходили на северную сторону дома, и утром безжалостная жара не сразу вторгалась к нам.       Это было в самом начале весны, вишня уже отцвела, и сад был полон сладких и пряных запахов. Я ушёл из дома дядюшки, чтобы поселиться с Рамом. Мы оба ещё не растратили деньги, накопленные в последнем путешествии. Каждое утро вставали до восхода и шли купаться на пустую пристань. Возвращаясь, покупали у первых торговок на базаре корзину с тонкокожими сладкими сливами, привезёнными с юга, тёплые лепёшки, иногда пригоршню устриц или осьминога, розово-серого и ещё шевелившегося (их называют в Диделле плодами моря). Осьминогов мы отдавали хозяйке – она жарила их к обеду, а устриц съедали сами, запивая слабым вином. Нам не нравились осьминоги, но нравилось их покупать. Потом мы забирались под крышу и пережидали жару, развлекая друг друга.       В то утро Рам упросил меня вырезать брошку для какой-то из своих многочисленных двоюродных сестёр или тётушек. Я выбрал кошачий глаз и работал, пока он наигрывал на флейте. Но вот он отложил свой инструмент и подошёл ко мне. Я поднял голову.       – Эци, – сказал он вдруг, – ты знаешь, почему я сразу заметил тебя?       – Знаю.       Я люблю слушать, как Рам рассказывает обо мне или о ком-то ещё. Всегда немного похоже на правду, но гораздо занимательней. Но мне хотелось поработать, а он отвлекал меня.       – Нет, – сказал он, – я не говорил тебе. Это глубже, чем здесь.       Он обнял меня со спины, и я поежился – руки у него была холодные и щекотные. И я не люблю, когда кто-то смотрит мою недоделанную работу. Даже Рамаренг.       – Рам, я сейчас всё брошу.       – Тебе никогда не говорили, что в тебе есть что-то внутри? Как будто огонь, который горит в пустом доме. Страшно, но красиво.       Я рассердился, и он заметил это. Отошёл, взял флейту и заиграл, протяжно и грустно.                     7 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, третий час ночи       Монах не пошевелился, когда Подарок вышел из комнаты. Но он слышал сквозь сон, как скрипнула рама, и голос, не умолкавший никогда, сказал: «Кубик пошёл куда-то».       Этот же голос спустя некоторое время напомнил монаху: «А теперь кто-то вошёл».       Тье Кам ба Хуа приоткрыл глаза и увидел мастера в красном халате, неуверенно озиравшегося в незнакомой комнате. Он вскочил, схватил лежавший у постели посох, замахнулся и только теперь увидел, что это всего лишь Кубик.       В чужом халате, попавшемся ему под руку, тот сонно топтался на месте, не пытаясь заслониться.       Но, когда монах опустил посох, он всё же сказал:       – Ты что, сдурел, или приснилось чего? Ты мог бы мне череп раскроить своей палкой.       Монах сгрёб Подарка за шиворот и вытряхнул его из халата – куда быстрее, чем это удалось дравшимся с Ти в умывальне троим косолапым. Он встряхнул тяжёлую ткань, проверяя, не запачкал ли его нерадивый ученик, положил халат у изголовья, после развернулся и ткнул Подарка пальцами под рёбра. Тот согнулся.       – Больно, – с удовлетворением в голосе произнёс Кам. – Будет ещё больнее, если не прекратишь брать чужие вещи без спроса. Я тебе пальцы переломаю, чтобы не смел брать чужие вещи. Такой халат нужно ещё заслужить.       «Злобствует, – думал Ти, пытаясь отдышаться, но не выпрямляясь, чтобы не вызвать новых побоев. – Что ему этот халат сдался? Только чтобы придраться».       Прочитав покаянную молитву и получив разрешение лечь, он натянул на себя свою половину одеял, ощупал бок. «Опять будет синяк». Ти уснул гораздо раньше, чем успокоился лекарь.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Одежда монаха состоит из набедренной повязки, нижней нераспашной рубахи, штанов и халата, подпоясанного широким поясом. В холодное время к ним добавляются тёплые стёганые штаны, тёплый халат или безрукавка и шляпа, соответствующая сезону. Для защиты от непогоды носят также плащ, представляющий собой тёмноокрашенный кусок козьего или ячьего войлока, вырезанный в виде полукруга, с пришитыми по вороту завязками.       Повязка представляет собой полотнище небелёной льняной ткани, шириной в одну точь и длиной в две сажени, определённым образом укрепляющееся вокруг пояса. Её носят всегда, какая бы одежда ни была одета сверху, она обязательна в дормитории и в бане.       Рубаха шьётся из прямого куска ткани, перегнутого вдвое в плечах. Прямые рукава пришиваются к стану по прямой нитке. С боков, под рукавами, захватывая их, помещаются прямые боковины.       Штаны имеют покрой из двух отдельных штанин и вшитой между ними мотни без разреза. Держатся на продёрнутом в верхний рубец шнуре.       Пояс ткётся на специальном станке. Он длинный, в две сажени, шириной в ладонь. Пояс свёртывается вокруг талии жгутом и завязывается узлом спереди, концы заправляются в складки пояса или спускаются по бокам вниз.       Халаты различаются по типам: лёгкие халаты на подкладке и без неё, стёганные на вате, суконные.       Покрой халата тот же, что и у рубахи, но имеется продольный разрез. Пришвиной воротник из двух клиньев, сшитых поперечной стороной и смыкающийся с клиньями, пришитыми к полам.       Длина халата всегда ниже колен, доходит до щиколотки.       На халат уходит два куска ткани в три сажени. На подкладку используют неплотную белую ткань.       Края ворота, полы, подол, боковые разрезы оплетают тесьмой.       Заведено, что ученики первой ступени носят синие халаты, ученики второй ступени – полосато-синие. Мастера носят красно-алые халаты, предсказатели красно-синие. Халат настоятеля – светло-синий. Защитники носят чёрные халаты, келари коричневые, кормильцы по праздникам одевают жёлтые халаты, косолапые серо-бурые, из некрашеной ткани.       Различие в отделке и цвете повторяется на всей верхней одежде.              7 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, третий час дня       Кам сидел на сложенном пологе, с иголкой в руках.       Тебе хотелось самостоятельности – вот она. На сливе персики не растут. В монастыре ты весь день учительствовал, пил чай или занимался изящными искусствами. Любишь шить – шей сколько душе угодно. Потник для Серой починил – зашивай учениковы штаны.       А твоя вышивка, твоя работа пусть так и лежит на самом дне тюка.       И ученик тут же. Задержавший их снегопад, свёдший скорость передвижения к нулю, не огорчает его.       Хозяин Кочерга спросил сегодня неосторожно, что хотят святые братья. Прежде чем монах успел вмешаться, Данг ответил:       – Яблок. Если можно, сладких яблок.       Означенные плоды были принесены, целая корзина.       – Попробуй.       Оба сидели в своей комнате и ели яблоки.       – До чего же вкусно, почти как дома, – приговаривал Подарок, вытаскивая каждый следующий плод. Он опасался, что, как только плоды кончатся, будет бит за дерзость, но не мог остановиться.       В Диделле яблоки не растут. Капризные северные плоды стоят там целое состояние, дороже, чем груши, хурма или тонкокожие инасские дыни. У груши вкусна нижняя часть, у хурмы верхняя. А яблоки я могу съесть целиком, вместе с огрызочком.       Монах вроде притих сегодня. Опять полночи спорил со своей Богиней. Не кричал бы он на неё, а просил, может, и добился бы чего.       – Моя рассказывал тебе об одном базаре?       – Расскажи.       Даже если и рассказывал, пусть расскажет ещё раз. Займёт себя, пока не сделал глупость.       – В Чаранге вожак прикупил лошадей, и наши остановились на день, чтобы испытать их. Старики остались в караван-сарае, а мы пошли развлечься. Базар у них за городской стеной, на большом утоптанном поле. Трава там не растёт – ни-ни, как волосья у тебя на голове. Чарангцы, они такие хитрые, хотели нам хромую лошадь подсунуть...       – И что на базаре?       – Там я балаган видел. Трое хмырей. Не те, обычные, которые на поводке медведей водят или ножи глотают, а настоящее представление.       – Зачем?       – Чтобы деньги платили. Один такой забор пилит и тыквы с чужого поля ворует – и-ю-джик, и-ю-джик, только ничего нет, ни забора, ни поля.       – Но как будто есть?       Кам закрепил нитку и стал оглядывать свою работу в поисках новых дыр. Фигурная штопка, можно сказать.       – Во-во. А другой словно напивается из пустой чашки и всё пьянее и пьянее.       Ну, это ещё можно объяснить. Входить в транс... но зачем на площади, на этом... базаре?       – И что они представляют? Какую-то историю?       – Да нет, что сами придумают.       Не понимаю, никогда не пойму чужаков.       – А остальные? Те, кто смотрят?       – Живот надрывают, орут, монетки бросают. Я сам полтеньге бросил.       Что бросил? Зачем?       Данг пошарил в корзине. Последнее краснощёкое яблоко перекатывалось на дне.       – Доедай. Потом спустись на кухню и отдай корзину. Поблагодари и поднимайся сразу. Не задерживайся и ничего не выпрашивай, ты хорошо меня понял?                     Золотой свод, или Книга постижения мудрости, ответ дающая на вопросы юноши, рекомендована для учеников первой ступени для самостоятельного чтения       Во времена золотого наставника жил в монастыре Ста Слёз один молодой монах, который сызмальства проявил способности. И хотел он собрать все имена Богини, а имён этих, как известно, более девятисот девяноста девяти. И стал просить Богиню, чтобы она позволила ему прожить столько, сколько нужно, чтобы собрать имена. И Богиня явилась, милостиво кивнула, и, коснувшись его головы, благословила его.       Работал этот брат девять лет, и собрал тысячу имён, и обратился к Богине с вопросом, все ли имена он собрал. Но Богиня не ответила ему.       Тогда работал он ещё девять лет и опять обратился к Богине, но не ответила она ему.       Тогда поселился он в башне над воротами монастыря и три года ничего не ел, не спал и звал Богиню. Но она молчала.       Тогда пришёл он к настоятелю и сказал:       – Богиня не отвечает мне. Я собрал тысячу имён, и ещё тысячу, и ещё некоторое количество. Я из людей знаю наибольшее количество имён, но Богиня не отвечает мне. И нет мне покоя в обители. Я хочу уйти.       И настоятель отпустил его.       И монах пошёл по горам, по равнинам, жил среди мирян и стал как они. Так прошло девять лет.       Однажды ночью пришла к нему Богиня и позвала его.       Монах проснулся и увидел, как в сиянии она протянула к нему руки.       – Я хочу теперь сказать тебе...       – Пойди прочь, женщина. Я пьян и хочу спать.       И Богиня исчезла.       Наутро проснулся монах, вспомнил, что было ночью, и испугался. Стал он звать Богиню, но она не отвечала ему.       Собрал пожитки и вернулся в свой монастырь, но привратник не пустил его, так как стал похож монах за эти годы на чужака.       С тех пор странствует этот брат от монастыря к монастырю, от города к городу, безумный, нигде не находя приюта. Зовёт Богиню, но она не отвечает. Стучит в двери, но ему не открывают. Хочет он умереть, но не может, ибо не умрёт, пока не узнает всех имён, по воле Богини.                     10 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, первый час ночи       В Глинобитье паломники догнали чужаков. Их лошади стояли в конюшне, а путешественники ужинали в общей гостиной. Два бледнолицые и третий, с точёными чертами лица.       Хозяин Паленый Барсук поклонился с таким подобострастием, словно знал за собой тайную вину. Он сам провёл монахов в лучшую комнату, застеленную коврами. А может, не в самую лучшую.       Дождавшись, когда внесут тюки, и приказав Подарку сидеть тихо, Кам спустился.       Натоплено жарче, чем обычно. Игроки в шашки, постоянные посетители – еле переставляют фигуры на доске, всё время оглядываются на чужих.       Хозяин подал дурно заваренный чай. Монах сел в тёмном углу, опустив капюшон, чтобы он скрывал лицо и повязку на голове. Устав не запрещает смотреть на чужаков, но и не поощряет это.       Перед гостями на низком столике – бобы, мясо, жаренное в соусе, мочёная капуста и яблоки. Не только Подарок так много ест. Вот они подозвали хозяина, и он затрясся, поглядывая в мою сторону. Боится. Любопытствуют.       Нет-нет, святой брат не будет разговаривать с вами. Лучше не глядеть на него, и уж тем более не показывать пальцем. Мало ли что за это будет. Да уж если будет, мало не покажется.       А вот хозяин идёт сюда.       – Спустится ли второй брат к ужину?       Этого только не хватает.       – Нет, останется наверху. Он плохо себя чувствует.       – Отослать ли ему еду или питьё?       – Я сам отнесу. Потом.       – Не сердится ли брат, что в доме чужаки? Они приехали только сегодня...       Это я уже знаю.       – Куда направляются?       Этого не знает хозяин.       – Но они вооружены и с ними проводник.       Тот, который с жёлтым лицом.       Подали густой рисовый суп, лучший, чем чай.       Бородатые рыжеволосые чужаки шумно хлебали из миски. Третий, азиат, ел медленно, с достоинством. Иногда он бросал на монаха задумчивый взгляд, словно бы извиняясь за своих шумных товарищей.       Одет он был так же, в стёганые штаны и куртку, словно забыл надеть халат. Но у пояса не было тяжёлого кинжала, который чужаки не отстегнули даже за столом. В бородах и усах у них застревали куски жаркого, они утирались рукавами, шумно переговаривались и хлопали друг друга по плечам.       Вот один из них достал из-за пазухи платок, и, подозвав к себе служанку, вручил ей. Девушка смотрела на него в некотором замешательстве. Тогда бородатый ткнул рукой желтолицего – скажи ей! Девушка закрыла лицо и выбежала из комнаты.       Игра в шашки возобновилась. Хозяин забрал у чужаков миски, принёс им чай и сладкий пирог. Они восторженно загоготали.       Велика Богиня во всех своих созданиях. Но пока с меня хватит.       Данг, наверно, уже все сухари из тюка перетаскал.       Монах поставил на поднос суп, хлеб и поднялся наверх.       Вещи были распакованы небрежно. Чуть криво поставлены миски, свалены в кучу пологи. Ученик сидел меж тюков с задумчивым выражением «я здесь ни при чём».       – Еда, – сказал монах. – Ешь, пока горячая.       Подарок покрутил миску в руках, отхлебнул и отставил.       Кам расставлял свечи перед алтарём.       – Почему ты не ешь?       – Не хочу.       Нажрался ворованных сухарей.       Монах подвинул свечи, прочёл молитву и возжёг их. Подарок смотрел на него с кислым видом.       – У тебя что-то болит?       Лекарь пощупал пульс – слишком частый, завернул Подарку веко – бледные слизистые, расширенные зрачки...       – Что с тобой?       Ещё раз он окинул взглядом небрежно брошенные тюки, торчащий угол лекарского ящика...       – Что ты взял отсюда?       Что ты съел, наказание Богини!       – Ничего, – так же меланхолично ответил Кубик, – я вообще ничего у тебя не беру.       Монах уже размешал рвотное, и, ухватив Подарка, залил коричневую жидкость под корень языка.       – Сними халат и держи таз двумя руками.       Первый приступ чуть не вывернул Ти наизнанку. Он кашлял, давился, и вот на свет явились белые сладки облатки.       Одна, вторая, третья... То могло быть и лекарство от колик, но мог быть и яд.       Монах заставил его выпить воды и снова подставил таз.       – Давай, опорожняйся.       После каждого приступа он снова и снова заставлял Ти пить.        – Не хватай руками. И не пытайся говорить, попадёт не в то горло.       Сдохнет из-за жадности, дурак. Съесть две пригоршни таблеток только за то, что они сладкие. Варвар!       В какой-то момент пришлось спуститься на кухню. Барсук принёс чистое полотенце, холодную воду и кипяток в чайнике.       – Брат отдыхает, – сказал Кам, несмотря на звуки, доносившиеся из комнаты.       Дом затихал. Давно ушли в свою комнату, дальше по коридору, шумные гости.       Подарок сидел над ведром, всклокоченный, сверкая глазами и держась за живот. Он страдал. Если это было наказание за ворованные сухари, то наказание слишком жестокое.       Монах заварил чай, чтобы поить больного. Сам пить не стал. Закрыл алтарь. Когда голоса смолкли, он прошёл в уборную и вылил таз.       Даже если это было зря, то вреда подопечному не принесёт.                     Книга Ядов и Трав, или всё о лечебных свойствах различных сущностей Живого и Мёртвого Мира, открытых нам по воле Богини Милосердной Целительницы       Яды бывают растительного, животного и минерального происхождения.       К ядовитым веществам следует отнести сурьму, ртуть, мышьяк, стронций...       Слабоядовитые растения суть: акация белая, бузина, ветреница дубовая, жимолость, ландыш, лютик, плющ и так далее.       Среднеядовитые растения суть: наперстянка, олеандр, ракитник, паслён и так далее.       Сильноядовитые растения суть: аконит, безвременник, вех ядовитый, бузина чёрная, лыко волчье, дурман, можжевельник и так далее.       Обращаясь с растениями, следует твёрдо запомнить, какая часть бывает ядовита, лист, корень, плод или стебель, ибо разные части в разное время года различное действие оказывают и в должной пропорции великую пользу принести могут.       Ядовитые грибы суть: стручок, сморчок, мухомор обыкновенный, опёнок ложный и так далее.       Ядовитые животные подразделяются на ядовитых насекомых, как то пауки и скорпионы, ядовитых рыб, и медуз, и других обитателей вод, а также змей и ящериц.       Змеи бывают ядовиты весной, когда, согретые солнцем, просыпаются в пещерах...                     Море, бесконечное серое море. Почему я не умер в хижине в Чёрных Горах? Почему меня не схватили стражники из имперского карантина? Неужто я выжил, чтобы умереть ещё более страшной смертью?       Бесконечная качающаяся гладь, на которой негде остановиться глазу. Я не хочу смотреть. Я не могу дышать. Я не хочу жить, я не могу, Харог-заступник, услышь меня.       Я не ем, не пью, я не стою на ногах на качающейся палубе. Говорят, я нанят и должен работать. Какая тут работа, если я не могу сесть, не то, что сесть на вёсла.       Куда я плыву? Пустите руки, дайте мне броситься в море, я не хочу никуда плыть, мне всё равно, сколько здесь до самого дна. В море смерть ходит под палубой, над палубой, вокруг мачты.       Они смеются надо мной. Иногда из серого тумана является лицо бородатого ангела, и он убеждает меня, что все пройдёт. Я не понимаю, что должно пройти, когда он выливает на меня ведро солёной воды.       Серая качающаяся пелена становится чуть реже. Мне говорят, что вперёдсмотрящий видит город. Это известие ничего не говорит мне. Какой город? Какой корабль? Весь мир сузился до жаркого качающегося кокона вокруг моей головы.       Я не могу молиться. Не могу дышать. Не могу себя сдерживать.       Говорят, я провалялся так три дня. Три дня или тридцать, невелика разница.       Если придётся возвращаться в Эль, поеду посуху. Три года буду ехать, не беда. Мне спешить некуда.                     11 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, третий час ночи       К утру Кубик смог наконец уснуть. Он спал, когда монах, спустившись кормить кобылу, смотрел, как уезжали чужаки.       Они заплатили хозяину серебряными монетами, которые тот, попробовав на зуб, быстренько упрятал в передник. Один их наров, стоя во дворе в меховом пальто, в рукавицах, в меховой шапке ждал, пока другой выводил из конюшни лошадей.       Хорошие лошади, но не для горных дорог. Слишком тонкая кожа, редкий мех. Они косились и тревожно ржали, выходя из тёплой конюшни.       – Ты видишь, – сказал монах Серой, – насколько мы лучше приспособились.       Серая не отвечала, стоя по колено в соломе, носом в кормушку.       Третий, с жёлтым лицом, сам вывел свою лошадь. Ого! Итого шесть. Ещё две вьючные и одна шла запасной.       С шумом открыли ворота, и караван тронулся. Желтолицый обернулся и, как показалось монаху, поглядел на него.       – Нет, девочка, мы сегодня не поедем.       Предупредив хозяина, что они остаются, Кам поднялся в комнату.       Ученик спал. Он пропустил уже утреннюю молитву, и лицо его во сне болезненно морщилось. Вот верно, вор и сторож спят днём.       Вот вдалеке послышался шум. Залаяли собаки на дальнем конце деревни. Заплакал ребёнок, ему зажали рот. Вот вблизи закричала лошадь.       Когда вбежал хозяин, монах уже знал, в чём дело.       – Дьяволы, спасайтесь, господа хорошие, дьяволы.       Монах встал, взял посох.       – Спустись с семьёй на нижний этаж. Я постараюсь остановить их.       По узкой лесенке монах поднялся на крышу.       Передовой отряд уже ехал по улице. Сверкало оружие, хвосты на масках были закинуты вверх. Вскрикивали лошади, и то один, то другой дьявол принимался гарцевать.       Монах свистнул, привлекая внимание предводителя: «Я здесь». Кам ждал... раз, два, три... Вот его увидели.       – Кто вы? – просигналил он посохом.       – Отряд из скита Ста Слёз.       Это скит в круге Су ги на Каваси Хегай.       – Кто вы?       Монах выпрямился ещё больше, алый халат блеснул на солнце.       – Лекарь из Су ги Хай ба Татхи. Еду в Су ги Лоби на Тей ба Тху.       – Требуется ли помощь?       – Нет.       – Доброго пути.       – Доброй охоты.       Старший подал сигнал сбора, и защитники поскакали по главной улице обратно. При выезде они рассеялись и эффектным веером стали подниматься по склону.       Наверно, где-то произошёл сбой. Село у подножия горы Зелёной всегда было запретным для набегов. А может, хотели к празднику захватить чужаков.       Стар я для подобных приключений.       Опираясь на посох, монах начал спускаться.       На первой площадке он столкнулся с Кубиком, поднимавшимся с топором в руках. За ним следовал низенький мельник из соседнего села, которого монах видел вчера. В руках у мельника блестели вилы.       – Дьяволы отступили, – сказал монах, – возвращайтесь все к своим делам.       И Подарку, шёпотом:       – Немедленно иди в комнату.       С улицы послышались крики:       – Уехали, уехали.       Запоздало залаяла цепная собака.       Когда радостный хозяин постучался у дверей, оба монаха сидели перед алтарём, чинно перебирая чётки.       – Будет ли что угодно святым братьям?       Если долго отказываешься, и баня успеет остыть.       – Да, – отвечал Кам, – раз мы остались здесь на весь день, нельзя ли затопить баню.       Мельник, получив в подарок масло и новую рубаху, уехал через час. Он торопился до темноты на свой хутор.                     И мы пошли в баню. Данг нёс сумку со всем необходимым: бритвой, ножницами, мазями, бинтами и полотенцами.       Барсук расстарался. Подарил мыло, мочалку, полотенце, даже новое бёлье. Натаскал воды с запасом, жарко протопил. Я выразил желание не видеть его в ближайшее время.       Подарок разделся и полез мыться без разговоров. То ли чувствовал себя грязным после вчерашнего, то ли привык к порядку.       Он меняется душой и телом.       Чужак вылез из чана и наклонился, чтобы я побрил ему голову. Его волосы мягче, чем мои, и быстрее отрастают.       Потом я сменил воду и велел ему самому оскрести подбородок.       – Хорошо?       – Да.       Оказывается, он любит мыться.       Богиня, хорошо ли я о нём забочусь? Кубик показался мне более худым, чем в прошлый раз. И синяки на руках. Если бы не вырывался, не было бы и синяков.       Когда мы оба помылись, я настолько успокоился, что спросил, хочет ли ученик меня послушать.       – Да, – сказал он таким голосом, словно ждал похвалы.       Зря. Я сказал:       – Встань передо мной. Ты много раз ошибался вчера и сегодня и должен быть наказан. Во-первых, ты съел из аптечки лекарство без разрешения. Ты мог умереть раньше срока, а это большой грех. Во-вторых, ты копался в моих вещах. И, наконец, вылез на крышу, а я велел тебе сидеть в комнате.       Данг молча перенёс наказание. От каждого удара по вискам отшатывался, но удар в сплетение заставлял его опять сгибаться. И так восемь раз. Сам удивился – почему мне показалось правильно наказать его как ученика.       – Можешь умыться.       Когда он, красный, так же молча вернулся и встал передо мной, я добавил:       – Знаю, ты хотел помочь мне. Спасибо.       Мы оделись, вошёл хозяин, услужливо поклонился и спросил, не нужно ли ещё чего.       Я хотел отказаться, но потом подумал и заказал новую узду для лошади и сапоги. Самые большие, какие найдутся.       Сапоги вскоре явились, и не одна пара, из белой выделанной кожи, с синим орнаментом поверху.       – Примерь, – сказал я Кубику, – какие тебе годятся.       Данг долго перебирал, натягивал сапоги, топал. Выбрал самые большие, на мой взгляд, они ему велики. И я сказал хозяину – старые можешь взять себе.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Сапоги шьют из грубой сыромятной кожи, выработанной как замша. Они достаточно высокие, примерно до середины икры, чаше всего белые, внутренняя сторона окрашена в красный цвет. Голенище из двух кусков, два боковых шва, при этом задник составляет одно целое с голенищем. Башлык из отдельного куска кожи. Сапоги шьют на одну колодку, без различия правой и левой ноги. Носок загибается кверху. В шов для прочности вшивают кожаный ремешок.       Каблук из семи или девяти слоёв кожи, прошитой вместе крупными стежками. На каблуке прибита накладка.       Верх голенища не сшит до конца на ладонь и отгибается.       Сапоги носят с портянками, поверх которых натягивают войлочные чулки. Чулки такие сшиты только на носке. Верхняя часть чулка, украшенная орнаментом, видна над голенищем сапога.                     13 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, первый час ночи       – Скажи, эта женщина, что она хотела от меня?       – Твоя действительно не понял?       – Почему тебе это кажется смешным?       Невежество не может быть смешным, это то, что следует исправить. Богиня не терпит невежества.       – Извини, – Данг сел и некоторое время пытался перестать смеяться. – Но это ведь видно. По тому, как она одета. И как вошла, как улыбалась.       Я опять ощутил своё непонимание.       – Так что же она хотела?       – Переспать.       Данг опустил голову – он проделывал новые дырки для шнуровки на сапоге.       Переспать. Конечно, как лекарь, я не раз видел картинки в атласе, показывающие, откуда происходит ребёнок. И изображение женщины, раскрашенное в красные и синие цвета.       Подарок по-своему понял моё молчание.       – Не напрягайся, – сказал он мне, – этого совсем не надо. Если твоя не хочется, можешь отказаться.       – Как?       В книге Тел отношения мужчины и женщины всегда рассматривались как стихийные, возникающие неожиданно и подверженные страстям.       – Ну, пока ты в этом халате, – сказал он, смерив меня долгим взглядом, – никто тебе и не предложит.       – А если халата не будет?       – Тогда ты просто говоришь – нет.       – И она уйдёт?       – Ну, может быть, и нет.       Я не представляю точно, разрешает ли моя вера драться с женщиной. Я их действительно никогда не видел, только на странноприимном дворе перед праздником, но там они всегда плачут, закрывая лицо. И в ёельном скиту, где готовят дважды посвящённых, но те вообще ни на кого не обращают внимания.       – А если я соглашусь?       Подарок пристально посмотрел на меня, точно увидел новое, сильно занимавшее его.       – Ты это, никогда... никогда не был с женщиной?       – Нет.       Я не сказал ему, что мне и думать об этом странно. Что такое – быть с женщиной?       – Ну, тогда, – он скорчил рожу, которую я уже видел у него, если он пытался остаться серьёзным, и сказал самым деловым тоном. – В общем, всё просто. Идёте в какой-нибудь тихий уголок, садитесь рядом, и она обнимает тебя... что ты мне руку крутишь, пусти, пальцы переломаешь.       И, потирая кисть, прибавил обиженно:       – Я думаю, тебе лучше отказаться.                     Смелый парень. Те красно-чёрные дьяволы здорово от нас драпали, пока остальные желтолицые прятались в погребе. Хозяин готов был нам сапоги лизать. А он не взял с него ничего, ни денег, ни овса, ни даже масла.       Что же он возит с собой в окованном ящичке, разлитое по стеклянным бутылочкам? Я только попробовал – и как меня скрутило.       Если отравился сам – у меня с головой нехорошо. Может, безумие заразно? Просто так, за здорово живёшь, наесться сладкого дерьма. Но он-то пил оттуда!       Пока меня крутило, слышал голоса. Говорили по-дански. Не может быть. Откуда здесь данцы, рыжие солдаты Эмилаха.       Если монах хотел моей смерти – зачем столько суеты. Мог выбрать способ попроще. Если собирался наказать – за что мне досталось не следующий день. Не для того я пошёл к нему в ученики, чтобы меня били.       Всё равно монах сам виноват. Кормил бы лучше, разве позарился бы я на сухари и те розовые фитюльки. Не такие уж они были и сладкие.       Он молится всю ночь. Я немного понимаю по-ихнему, и слышу, как он просит свою многорукую защитницу указать ему дорогу. Я так понимаю, мы опять заблудились. Лучше бы он трактирщика спросил. А то всё мудрит. Идём не торопимся. Как пить дать не пройдём через перевал до непогоды. Надо уходить самому. Теперь, в новых сапогах, будет легче. Пора, Ти, проснись. Надо решиться. Чужим задом на коня не сядешь. Если бы я его ненавидел!       Те голоса – знак Богини. Я не останусь здесь навсегда, ведь так?                     Ничего не потеряно, кроме времени. День на перевале, день в Сороке, день у подножия Палатки, когда этот олух отравился. Дня два на том, что мне пришлось снимать его с лошади, чтобы он размял ноги. Кто виноват? Тот, кто не рассчитал. Милосердная, что ты хотела этим сказать? Что мне не выйти за пределы долины? Все ручьи сливаются в одну реку. Нет смысла спешить, быстрее судьбы не пойдёшь.       Колесо поворачивается. Уже пройдено две трети жилухи. День-два, и мы во внешнем кольце Су ги Лоби на Хейба Тху. Свернуть раньше? Тот отряд защитников кого разыскивал? Чужаков или нас?       Слишком много чести. Ты и так никуда не денешься с дороги. Не жди, что дважды посвящённые будут разыскивать дурака лекаря. Однажды уже отказался, достаточно. Кому ты нужен?       Догнать чужаков... и что? Напроситься в попутчики? Просить карту?       Догнать чужаков – и ещё раз подсмотреть, подслушать, примериться к ним. Если Кубик только попытается мне помешать – свяжу.       Я не могу быть чужаком и уже не могу быть только сумасшедшим Камом. Не так просто найти новую маску.       А что если... нет, я мало практиковался в помощи коневоду. Придётся сначала попробовать на Серой.       Палатка, Ожерелье, Лев. Дальше – Львиный трон, тота тье Ле и покой.       «Уважаемый брат, я, твой сторонник и ученик, обращаюсь к тебе со своей ничтожной просьбой. Случай посылает в твой монастырь двух странных братьев нашей обители. Что касается более молодого из них, то тут я не вижу проблемы. Он сильный, но открытый и неопытный, легко поддаётся обучению.       Второй брат волею Богини знаком мне с ранних лет. Мы оба до событий в Красном году Черепахи и Зайца были одногодками по выпуску. Я писал тебе о нём, когда перешёл прежний лекарь. Осмелюсь напомнить, что ты, уважаемый брат, советовал мне тогда одновременно с его избранием предпринять следующие шаги...»       На, я поклялся, что больше не отступлю. Значит, остаётся только дорога. Милосердная, помяни меня, прежде чем опустится ночь.                     Золотой свод, или Книга постижения мудрости, ответ дающая на вопросы юноши, рекомендована для учеников первой ступени для самостоятельного чтения       Решив сделать себе слуг, Богиня замесила тесто из глины и воды и вылепила человечков. Когда она посадила в печь первого, то вынула его раньше срока, и он получился бледнокожим и слабым.       Тогда Богиня посадила в печь второго человечка, но дэв окликнул её, и человечек перепёкся, получился чёрным.       Только третий человечек вышел таким как нужно, в меру пропечённым, желтолицым, как праздничный пряник.                     Книга странствий за край Империи, или путешествие Эсельгарта Пинерата Сингала с товарищами от Пряного моря до Облачных гор, именуемых также Обетованными, предпринятое в лето 706 года и описанное в лето 710       Эсельгарт Пинерат Сингел, путешественник из рода данов, предпринял свою экспедицию в Скалистые Горы, называемые также Обетованными, в лето 706 года. Путешествие, предпринятое при содействии герцога Данского и Мерийского Анатора, продолжалось четыре года. В Ханарте Эсельгарт нанял местного проводника и вдвоём с товарищем (ещё одного спутника он был вынужден оставить ранее) перёсек Зелёную равнину. Наблюдения за жизнью туземцев, зарисовки их быта, природы и животных представляют большую ценность. Первым из подданных Западной империи он достиг столь отдалённых мест. По возвращении его записки были изданы в Меории на средства герцога.                     16 день месяца снежных гроз Синего года Волка и Яка, первый час дня       Ти затягивал ремни на тюках, когда вошёл монах.       – Куда это ты собираешься, – произнёс он, глядя на ученика сверху вниз. – Мы никуда не едем.       Ти ещё несколько раз дёрнул ремень, прежде чем до него дошёл смысл сказанного.       – Что случилось?       – Лошадь заболела.       Подарок выпустил тюк, неловко повернулся, опёрся рукой об пол.       – Лошадь заболела, – пробормотал он, – заболела, значит, лошадка, небось отравилась...       Рука его наткнулась на дорожный посох монаха, стоявший у дверной рамы. Он опёрся на него, поднялся, и вдруг, резко размахнувшись, ударил монаха по голове. Тяжёлое дерево соскользнуло по щеке, задело руку, и караванщик поднял посох и замахнулся снова.                     Книга Оружия и Воинских искусств, Богиней поощряемых и практикуемых       Посох есть спутник странствующего монаха. Посох – знак смирения, знак сухопутного путешествия.       Изготавливается из цельной ветки выдержанного сухого дерева. Может быть дубовый, ясеневый, тисовый, кленовый.       Подбирается согласно назначению и внутренней природе странника.       Может быть украшен резьбой, представляющей сцены паломничества, военные действия или сельские работы. Посох может служить календарём, молитвословом, футляром для тайной переписки. Наконец, хорошо центрированный и залитый свинцом посох представляет собой опасное оружие.                     Давно так не смеялся. Данг стоял передо мной, опираясь на мой посох и тяжело дыша. Только что он попытался ещё раз ударить, но промахнулся и не удержал равновесия.       – Ты псих, – говорил чужак, злобно гримасничая, но вдруг перестав коверкать слова. – Таких, как ты, в клетке держать надо. Ты гад ползучий, мразь, за что лошадку-то, я от тебя мокрое место оставлю сейчас.       Помнится, я удивился тому, что понимаю все слова – а мне казалось, что на языке Богини нельзя ругаться. И ещё – как-то сразу вспомнился рассказ Сати о том, как белолицый брат положил скамьёй пятнадцать косолапых.       Нехорошо так смеяться. Рука болела, и кровь, стекавшая по щеке, капала на халат. Надо перестать.       Отобрать посох было легко. Чуть сложнее – заставить его сесть на ковёр рядом со мной.       – Что на тебя нашло?       – Ты псих, – выдохнул он мне в лицо.       – Ты сам не в себе. Тебя никто не трогал. И лошадь тоже. Я ведь лекарь, как я могу причинить живому существу вред.       Слова не очень-то убедили его. Они и меня не убедили. Я ведь действительно собирался кое-что сделать.       Сегодня мы догнали чужаков. Что теперь думают о святых братьях – второй раз под одной крышей, и столько шума.       Достал воду, бинт, арнику, ромашку, зеркало. Он всё же рассёк мне скулу, но это можно заклеить.       – Скажи мне спокойно, почему ты так разозлился.       Подарок помолчал и произнёс спокойнее, но с напором в голосе:       – Ты сумасшедший. Можешь снова меня избить, но я всё равно скажу. Тебе надо лечиться. Зачем пытался отравить лошадь? Зачем пытался отравить меня?       – Лошадь, – сказал я, – потянула ногу. Она хромает, ты понимаешь? И я не помню, чтобы пытался отравить тебя.       Он нахмурился и сидел, загибая пальцы.       – Пять дней назад. И десять дней как ты обещал меня убить.       Не сразу понял, что он имел в виду.       Если бы этот урод не съел по жадности такого количества пастилок, или ел их только из одной коробки, его бы сейчас не было в живых.       Но вслух сказал только:       – Я дал тебе рвотное. В следующий раз не буду, и ты, может быть, поймёшь, что нельзя тащить в рот всё без разбора.       – Я не брал, – произнёс Данг уже привычную ложь, и продолжал, так же злобно-обижено:       – Всё равно ты ненормальный. Зачем прижёг мне пятки?       Вспомнили о снеге летом.       – На то была печальная необходимость. Зачем ты вставал и ходил, когда тебе велено было лежать?       Не надо с ним пререкаться. Что мне до чужака?       – Моя всё равно бы ушёл.       – До ближайшего двора и первой встречи с тье Фу.       – Этим коричневым?       Я не представлял, что полуживой подопечный мог всех запомнить.       Он помолчал, пытаясь примириться со мной, произнёс:       – Ну хорошо. Твои розовые фигульки я съел, ты прав. Они похожи были на шербет или пастилки. Но в тот вечер я съел всего пару штук. Я нашёл вещь получше. Такую сладкую в бутылке.       Раствор опийного мака на патоке. Вот откуда спутанное сознание, расширенные зрачки и эта странная задумчивость.       Прочитав что-то на моём лице, он поспешил успокоить:       – Там ещё много осталось. Такая густая штука.       Облизнулся или мне показалось?       – Но это не важно, – заключил он. – Ты испортил мне всю жизнь. Я не могу из-за тебя ходить и говорить. Даже если я когда-нибудь доберусь до Харонга – как я буду жить?       А как я буду жить, если доберусь до Харонга?       И я сказал ему:       – Да, тебя надо было убить. Я мог бы уехать без тебя – и ты был бы уже мёртв. Должен был подрезать тебе пятки или зашить в них резанный конский волос, чтобы ты на всю жизнь остался хромым – но не сделал это. Если бы ты не ковырял их – всё бы прошло за неделю. И голос к тебе вернётся – лучше он не станет, но будет такой же громкий, когда пройдёт действие лекарств.       Он оторопел и некоторое время молчал. Потом спросил:       – Но почему ты с самого начала не сказал мне, чего хочешь?       Почему не сказал? Я не стал бы объясняться с собакой, лошадью, ребёнком. Я просто заставил бы слушаться. И мне не нужно, чтобы ребёнок или собака доверяли мне.       – Теперь ты веришь? – сказал я Подарку. – Ты уже ходишь, как здоровый. Ты слышишь, как крепнет твой голос?       Он кивнул, и, вдруг, протянул руку и коснулся моей левой руки. Руки в свеженаложенной повязке.       В знак примирения? В знак доверия?       Я убрал пузырьки и бинт и снова сел рядом с ним среди увязанных тюков.       – Распаковывай. Мы останемся здесь на сегодня.       Чуть позже я спросил его:       – Чего ты хочешь теперь?       – Увидеть лошадь.