Финн ( Мужчины семьи Мур №1)

Финн Эш чертовски пьян. От него несет пивом и текилой, глаза у него стеклянные и красные, и когда он проходит мимо меня в дом, он спотыкается, и его плечо упирается в мою обнаженную грудь. Ненавижу, как от этого по всему телу бегут мурашки. Хихикая, он поднимает глаза и смотрит на меня. — Упс. Прости, папочка. — Он похлопывает по тому месту на моей груди, куда только что ударился плечом, а потом снова хихикает и уходит дальше в дом. Я сжимаю зубы, расширяя ноздри при выдохе, стараясь не реагировать на это чертово слово. Потирая ладонью глаз, я закрываю и запираю входную дверь. — Куда ты идешь? — спрашиваю я, заметив, что он не свернул в коридор, ведущий к спальням. — Хочу пить, — кричит он. — Думаю, ты уже достаточно выпил. — Чепуха! Вздохнув, я догоняю его, слегка толкая его в предплечье, а затем указывая на стул у барной стойки. — Садись. Вместо того чтобы сесть на стул, он запрыгивает на барную стойку, наблюдая за мной с тупой улыбкой на лице. — Ты меня покормишь? — спрашивает он, невнятно произнося слова. — Ты голоден? Как бензин на пламени, я горю, когда он проводит взглядом по всему моему телу, а затем поднимает глаза. Он кивает. — Да. Я с трудом сглатываю слюну, достаю из шкафчика стакан и наполняю его водой из-под крана. Подавая его Эшу через барную стойку, говорю: — Пей. Он мурлычет: — Да, папочка. — Перестань, — рычу я, открывая холодильник и просматривая его содержимое. — Почему? Мне кажется, тебе это нравится. — Нет. — Ложь. Достав из холодильника нарезанные ломтики ветчины и сыра, я подхожу к буфету и достаю хлеб. Включив плиту, я достаю сковороду, бросаю туда кусочек сливочного масла и даю ему растаять, пока готовлю сэндвич с ветчиной и сыром. Я бросаю взгляд на часы на плите и качаю головой, понимая, что утром буду мертвецки уставшим. Уже за одиннадцать. — Что ты делал сегодня вечером? — спрашиваю я, стоя к нему спиной и укладывая хлеб с маслом на уже раскаленную сковороду. — Кроме того, что напился до бесчувствия. Эш хмыкает. — Я не напился до бесчувствия. — Расскажи это своей невнятной речи. Он на мгновение замолкает, и когда я оглядываюсь через плечо, он залпом выпивает воду. Наши взгляды встречаются, и по моей спине пробегает дрожь… чего-то. — Я ходил в бар с Триппом, — бормочет он. — Он тоже напился? — М-м-м. — Как ты добрался домой? — спрашиваю я, не в силах скрыть раздражение, пронзившее меня. Надеюсь, они, блядь, не ехали домой за рулем в таком состоянии. — Август нас подвез. — Он икает, а потом смеётся над этим. — Тебе кто-нибудь говорил, что твоя задница в этом выглядит просто шикарно? Моё сердце бешено колотится, и я с силой сжимаю зубы. «Он пьян, — думаю я про себя. — Он не имеет это в виду». Я не отвечаю. — Трипп и твой двоюродный брат мило смотрятся вместе, — продолжает он. — Они кажутся действительно счастливыми. — Да, это так. — У твоего брата есть девушка? Или парень? — Нет. — Почему? — Блядь, я не знаю. Почему бы тебе самому его не спросить? — Ладно. — Он хмыкает. Вспомнив, как Холлис говорил, что считает Эша сексуальным, я стискиваю зубы, накладывая на тарелку сэндвич с плавленым сыром. — Знаешь что? Вообще-то, не делай этого. Когда я ставлю перед ним сэндвич, он смотрит то на него, то на меня, наклонив голову набок, а брови сдвинуты так, что я не могу не найти это очаровательным. С какого, блядь, времени я нахожу что-либо, что делает мужчина, очаровательным? — Почему? Я скрещиваю руки на груди, прислоняясь задницей к столешнице, и смотрю на него. — Потому что я так сказал. Эш фыркает, затем хватает одну половину сэндвича. — Папочка такой властный, — бормочет он, прежде чем откусить огромный кусок с угла. — Ай, горячо. — Неужели горячо. — Я усмехаюсь, закатывая глаза. — Подуй на него.[1] — Ты хочешь, чтобы я подул на него, папочка? Я сам напросился, да? — Хватит, просто ешь. Его взгляд не отрывается от моего, пока он дует на сэндвич с плавленым сыром в руке, а затем открывает рот и откусывает кусок ещё больше, чем раньше. Он стонет, пока жуёт, и от этого звука по моему телу пробегает электрический разряд. Я не понимаю, почему мое тело всегда так реагирует на Эша. Это не имеет никакого смысла, но, глядя на то, как он поглощает сэндвич, я снова чувствую это. Что именно я чувствую, пока не ясно — изумление, интрига, любопытство. Я не знаю, но это есть. Между нами витает какое-то напряжение или химия, несмотря на мои попытки игнорировать это. Это чертовски сбивает с толку. Не говоря уже о том, что в последнее время я все чаще наслаждаюсь его компанией, что является еще одной вещью, которую я не понимаю. Никто не произносит ни слова, пока он ест; на кухне так тихо, что можно услышать, как упадет булавка, но ни один из нас, кажется, не в силах отвести взгляд друг от друга. Атмосфера напряжённая и подавляющая: моё сердце бьётся быстрым, прерывистым ритмом, а во рту пересохло. Как только Эш заканчивает, я беру тарелку, ополаскиваю её и ставлю в посудомоечную машину. Наполняя ему стакан водой, я беру с кухонного стола флакон с ибупрофеном. — Давай, — говорю я. — Пойдем в постель. Эш подмигивает мне, прежде чем сползти с кухонного стола. Примерно на полпути по коридору он срывает с себя рубашку, бросая ее на пол, как только мы входим в его комнату, а затем спускает штаны, прежде чем я успеваю осознать, что происходит. На нем трусы — слава богу — но все равно. — Где твои простыни? — спрашиваю я, включая свет. — О, черт. — Его руки свисают вдоль тела, и он поворачивается ко мне с хмурым выражением лица. — Они в сушилке. Сжав губы, я дышу через нос, подходя к кровати и ставя воду и ибупрофен на тумбочку. — Я сейчас вернусь. Когда я возвращаюсь в комнату с его свежевыстиранными простынями в руках, Эша нигде не видно. Выйдя снова в коридор, я замечаю, что в ванной горит свет. Я быстро застилаю ему кровать, и к тому времени, как он возвращается, все уже готово. — Спасибо, — бормочет он, опускаясь на кровать и закинув руки за голову на подушку. По тому, как он едва держит глаза открытыми, я понимаю, что он устал. — Пришлось их постирать, после того как я сегодня утром обкончал их. — Что? — У меня скрутило живот. Не может быть, чтобы я услышал правильно. Он фыркнул. — Я имею в виду, разве можно меня винить? — Его прищуренный, блестящий взгляд бесстыдно скользит по моему телу, прежде чем он добавляет: — Посмотри на себя. Я стою посреди комнаты Эша с открытым ртом, сердце колотится в груди, я просто ошеломлен. Спустя всего несколько мгновений я слышу, как он начинает храпеть. Он уснул. Скорее всего, утром даже не вспомнит об этом разговоре… но я-то точно вспомню. Сделав шаг к кровати, я накрываю его одеялом, прежде чем подойти к двери. Прежде чем выключить свет, прислоняюсь плечом к косяку и скрещиваю руки на груди, наблюдая, как он спит, в течение минуты. Длинные темные ресницы лежат на его щеках. Его полные губы приоткрыты, и он дышит ртом. Он выглядит таким умиротворенным. В итоге я стою здесь и смотрю на него гораздо дольше, чем следовало бы, пока, наконец, не проглатываю комок в горле, не выключаю свет и не направляюсь в свою комнату. Забравшись на кровать, я ложусь на бок, позволяя своим мыслям блуждать там, где им не следует. Размышляя, каково это — засыпать рядом с Эшем. Размышляя, любит ли он обниматься во сне или предпочитает лежать на своей стороне. Хотел бы я, чтобы он любил обниматься? Понравилось бы мне, если бы он прижимался ко мне, как коала? Я виню свою усталость за то, куда уносятся мои мысли дальше. Я не могу не вспомнить те редкие случаи, когда я засыпал в постели Вайолет. Как я терпеть не мог, когда она обнимала меня во сне. Как из-за этого было трудно заснуть. За исключением Такера, я вообще не люблю обниматься. Я не очень люблю, когда ко мне прикасаются… но не могу отрицать, что есть какая-то неизвестная часть меня, которая хочет узнать, каково это было бы с Эшем. Почему так? Что в нем такого, что сбивает меня с толку? И, что еще важнее, как, черт возьми, я могу избавиться от этих мыслей? [1] Blow on it – blow – второе значение сосать