Финн ( Мужчины семьи Мур №1)

Эш — Эш… — Такер замирает рядом со мной, когда я заканчиваю наполнять бутылку водой, и заглядывает мне в лицо. — Что такое, малыш? — Я хочу рисовать, — твердо заявляет он. — Ладно, тогда давай достанем бумагу и цветные карандаши и будем рисовать. — Хочу рисовать лошадок. — Давай. Мне эта идея по душе. — Он улыбается, и у меня в груди становится тепло. Боже, я уже так сильно люблю этого малыша. — Как насчет того, чтобы спуститься к конюшне? Будешь смотреть на лошадей, пока рисуешь их. Его глаза расширяются, и он начинает прыгать на месте. — Да, да, да! Я посмеиваюсь над его восторгом. — Ладно, иди переодевайся из пижамы, а я соберу всё необходимое, упакую перекус и сообщу твоему папе, чем мы заняты. Встречаемся здесь через десять минут. Идет? — Идет! — кричит Такер, уже скрывшись наполовину в коридоре. Я специально начинаю с того, что собираю необходимые вещи, и нахожу рюкзак Такера с изображением «Короля Льва» в шкафу в коридоре. Набив его блокнотами для набросков, мелками и цветными карандашами — потому что, зная Така, ему наверняка захочется разнообразия, — я иду на кухню. Оставив рюкзак на столе, я принимаюсь за сэндвичи. Сегодня я решаю сделать бутерброд с ветчиной и сыром, потому что мне уже немного надоели бутерброды с арахисовым маслом и джемом, чего я даже не ожидал. Ланч-бокс лежит в кладовой, поэтому, взяв его и пару пакетов с печеньем «Золотые рыбки», я открываю морозильник, чтобы достать пакет со льдом, сначала кладу его внутрь контейнера, а затем загружаю туда еду. Сэндвичи, крекеры, яблоки, немного ананаса, который я нарезал вчера вечером, и — поскольку я самый крутой нянь в мире — сверху я кладу пакетик с печеньем «Орео» с двойной начинкой. Закончив, я застегиваю ланчбокс и запихиваю его в рюкзак рядом с принадлежностями для рисования. Достаю из кармана телефон, и внутренности сжимаются, когда я разблокирую его и нахожу переписку с Финном. С той ночи в гостиной две недели назад, когда я официально положил конец нашей маленькой интрижке — если это вообще можно так назвать, — мы почти не разговаривали, за исключением рабочих моментов. И это нормально. Профессионализм — это хорошо. Это безопасно. Это не оставляет места для ошибок или промахов. Но я не могу отделаться от ощущения, что в четырех стенах этого дома идет холодная война. Всё это чертовски неловко, и я это ненавижу, несмотря на то, что решение было моим. Решение, на котором я всё еще настаиваю, даже если оно наполняет меня чувством вины. Когда я сказал Финну, что нам нужно нажать на тормоза, я увидел боль на его лице, как бы он ни пытался её скрыть. Я видел это, а потом он еще и заявил, что не согласен, но всё равно будет уважать мой выбор. Он сам не понимает, что говорит. Для него это просто похоть. Эксперименты с этим его новым открытием. Чистая физиология, ничего больше. Моя вина не имеет смысла. Не то чтобы у него были ко мне настоящие чувства или он хотел чего-то более глубокого. Это яркий пример ситуации, когда как ни поступишь — все равно окажешься в проигрыше. Всё, что я делал с ним, изводило меня виной перед сестрой и предательством, которое она бы почувствовала, но и прекращение этого — по очень веским, весомым причинам, замечу — наполняет меня виной совсем иного рода. Мне не выиграть. С той ночи Финн перестал быть таким же сварливым, как обычно, и это только ухудшает моё самочувствие. В те короткие моменты, когда мы общаемся, он добр ко мне. Никакого закатывания глаз, никакого сжимания челюстей. Финн ведёт себя как вполне уместный и добрый начальник, и я чертовски ненавижу это. Ненавижу то, как всё еще хочу его. То, как я одержимо прокручиваю в голове те моменты, когда мы были вместе, будто они изменили мою жизнь или что-то в этом роде. Ненавижу то, что от этих воспоминаний я возбуждаюсь сильнее, чем от чего-либо другого. Но больше всего я ненавижу тот факт, который стал предельно ясен за последние две недели: это не просто легкое увлечение, и дело не только в физической близости. У меня есть чувства к Финну. Настоящие, глубокие чувства, которых там быть не должно. И сколько бы я ни отказывался в это верить или гнал эти мысли прочь, я начал в него влюбляться. Но это же безумие… верно? Как можно чувствовать такую привязанность к человеку, которого я встретил совсем недавно? Как несколько вечеров за разговорами и музыкой и пара интимных моментов могли привести к такому? Я не должен этого чувствовать, в этом нет логики. И мало того, это просто жалко. Он под запретом. Недосягаем. Ну конечно, это же я — влюбился в того, кого не могу получить. Не буду врать, это вполне в моем духе, учитывая мою везучесть с мужчинами. Я тряхнул головой, прогоняя самоуничижительные мысли, и напечатал сообщение Финну. Я: Внимание! Такер решил пробудить в себе Лео ДиКаприо и хочет нарисовать лошадей «как одну из своих француженок». Уходим на конюшню на весь день. Положив телефон на стол, я достаю из шкафа бутылку Такера и наполняю её льдом и водой, а затем наполняю и свою. Телефон вибрирует, и мое сердце пропускает удар от этого звука, потому что я знаю — это Финн. Я делаю глубокий вдох и беру его. Финн: Не буду делать вид, что понял, какого черта это значит, но ладно. Развлекайтесь. Слышу топот маленьких ножек Такера по деревянному полу, когда он бежит по коридору, и не отвечаю на сообщение. В этом нет нужды; я сообщил ему наши планы, и это всё, что требовалось сказать. Когда Такер сворачивает за угол, я с трудом сдерживаю смех, глядя на нелепый наряд, который он выбрал. На нем неоново-зеленые шорты с акулами, темно-синяя футболка с гигантским цыпленком по центру и ковбойские сапоги. Пацан абсолютно не умеет сочетать вещи, и мне это так нравится. Финна это всегда раздражает, он настаивает, чтобы тот переоделся во что-то подходящее, но я не понимаю, какая разница. Пусть ребенок носит то, что хочет. Мы же не в город едем. Чаще всего он играет здесь, у дома, или где-то на ранчо. Кому какое дело, если он выглядит забавно в сапогах и шортах? Я твердо верю в то, что детям нужно позволять быть детьми как можно дольше и давать им выражать себя так, как они хотят — в разумных пределах. Если этот наряд как-то откликается Такеру, кто я такой, черт возьми, чтобы стоять у него на пути? — Готов, Ти? Он с энтузиазмом вскидывает маленький кулачок и кричит: — Готов! Поглаживая волосы на макушке, я подошел к месту, где висели ключи, и снял свой с крючка. — Ладно, пора в путь. Я думал взять с собой Баббу, но мимолетный взгляд за заднюю дверь показал, что он с головой погружен в свою новую игрушку «Конг» и наслаждается жизнью, так что я решил его не беспокоить. Он может позависать с курами, пока нас нет. Поездка от дома до конюшни занимает меньше трех минут, но к тому времени, как я паркуюсь и мы вылезаем, Такер кривится, то поглядывая на меня, то уставившись в землю. — Что с лицом, приятель? — спрашиваю я, закидывая рюкзак на плечо. Он пинает грязь сапогом. — Я передумал, — только и бормочет он. — Насчет чего? Ты не хочешь рисовать лошадей? — Хочу. — Ладно, тогда насчет чего ты передумал? Такер смотрит на меня, щурясь от солнца, и я снова не могу не заметить, как сильно он похож на отца. — Я хочу рисовать у ручья, — говорит он с вздохом. Я пожал плечами, и на губах появилась улыбка. — Погнали! — Правда? — Его маленькие глазки расширяются, а улыбка обнажает все его ровные белые зубки. — Еще бы, малыш. Мы идем туда, куда ведет нас муза. Брови Такера забавно сдвигаются в недоумении. — А что такое муза? — Это твое вдохновение для художника. — Но я не художник. Я присел, чтобы оказаться на одном уровне с ним. — Ты самый настоящий художник, Так, и чертовски хороший. Никогда об этом не забывай. Он издает короткий смешок. — Ты сказал плохое слово, Эш. — Знаешь что? Сказал. — Я усмехнулся. — Упс. — Ничего страшного. Папа тоже иногда говорит плохие слова. — Какой приятный сюрприз, — раздался сбоку глубокий голос с акцентом, заставив меня вздрогнуть. Глянув вправо, я вижу, как к нам направляется Джентри. Темные очки скрывают его глаза от солнца, на нем та же ковбойская шляпа, которую я всегда на нем вижу. Гены в семье Мур — это просто нечестно. В жизни не встречал более привлекательной семейки. — Здравствуйте, сэр. — Я встаю, улыбаясь ему. — Такер сегодня в настроении рисовать. Хотел узнать, можно ли одолжить одну из лошадей, чтобы доехать до ручья? — Кончай с этим «сэром», — ворчит он. — Можешь звать меня Джентри. И конечно, бери лошадь. Помочь оседлать? — Э-э, конечно. Если у вас есть время. — Я выдыхаю смешок. — Финн уже показывал мне, что делать, но у меня вечно всё наперекосяк. Может, когда-нибудь я и научусь, но сегодня явно не тот день. — Идем. — Джентри кивает в сторону конюшни, и мы с Такером идем за ним. — Не переживай, сынок. Поначалу это сбивает с толку, но когда набьешь руку, будешь делать это с закрытыми глазами. Мы с Такером с восхищением наблюдаем, как Джентри готовит лошадь к верховой езде, надевая на неё всё необходимое снаряжение. Он делает это так быстро, что это впечатляет. Наверное, стоит сообщить Финну об изменении планов. Но когда я лезу в карман за телефоном, его там нет. Черт. Должно быть, оставил на столе перед уходом. Ну и ладно. Всё в порядке. Мы не покидаем территорию, так что ничего страшного. Закончив, Джентри протягивает мне поводья и спрашивает: — Помочь забраться? Вопрос искренний, в нем нет ни капли осуждения, но я не могу не чувствовать неловкости. Здесь все такие спецы в делах ранчо, а я торчу как бельмо на глазу. — Нет, всё нормально. Клянусь, я хотя бы знаю, как на неё залезть и покататься. — Я смеюсь, а потом морщусь, осознав, как нелепо это звучит в моих собственных ушах. Джентри тихонько усмехается, его смех глубокий и хриплый. Он напоминает мне Финна, и у меня сжимается горло. Сегодня теплый солнечный день, но легкий ветерок делает поездку к ручью приятной и прохладной. Мы с Такером не так часто ездим верхом, но каждый раз он садится впереди меня и отлично держится. Очевидно, опыта с лошадьми у него гораздо больше, чем у меня, что даже немного грустно, учитывая нашу разницу в возрасте. Но, полагаю, жизнь на ранчо в окружении опытных ковбоев дает о себе знать. Как только мы оказываемся на нашем обычном месте, я привязываю лошадь, чтобы она не убежала. К счастью, такого еще не случалось, но я вполне допускаю, что со мной это может произойти. Потерять огромную лошадь — вполне в моем стиле. — Сначала поедим или порисуем? — спрашиваю я Такера, разгружая рюкзак. Он на мгновение задумывается, наклонив голову набок. — Рисовать! — Как скажешь, дружище. Я взял с собой кроссворд, но почти не продвинулся, потому что наблюдать за Такером куда интереснее. Он высовывает язык, сосредоточившись на эскизе, его взгляд попеременно переключается между лошадью у дерева и блокнотом для эскизов на коленях. Время от времени он что-то напевает — по-моему, это самое милое зрелище на свете — и периодически делает паузу, чтобы показать, что у него получается. Надо отдать ему должное… для своего возраста он рисует довольно неплохо. Наверное, лучше, чем смог бы я. Минут через сорок пять он замирает, откладывает бумагу в сторону и объявляет: — Я проголодался. — Я тоже. Давай есть. Сначала я даю ему сэндвич, бутылку воды и яблоко, а потом разворачиваю свой сэндвич. В основном мы едим молча, оба глядя на ручей и птиц, летающих туда-сюда. Здесь великолепно. Не думаю, что когда-нибудь привыкну к этим видам. — Тебе нравится здесь жить? — спрашивает Такер, заставая меня врасплох. — Да, мне здесь нравится. А тебе? Он кивает. — Ага. Тебе нравится здесь больше, чем там, где ты жил раньше? Задумавшись над вопросом на секунду, я наконец отвечаю: — Мне там нравилось по-другому, но, думаю, здесь мне нравится больше. — А что там было по-другому? Я понимаю, что не знаю, выезжал ли Такер когда-нибудь за пределы Вульф-Крик. Как объяснить жизнь в городе маленькому мальчику, который знал только деревню? — Знаешь, здесь много открытых полей, домашнего скота и совсем мало магазинов или зданий? Он кивает, уплетая сэндвич. — В Портленде всё наоборот, — объясняю я. — Много магазинов, много домов вплотную друг к другу и совсем нет ферм. Там суетливо, много людей ходят повсюду, спешат по делам. — О, как когда мы ходили ужинать на Пасху, после того как дядя Холлис сжег ветчину. Я не сдержал смешка. — Да, наверное, типа того, только еще масштабнее. Такер морщится. — Не думаю, что мне бы такое понравилось. — Да, к этому определенно нужно привыкнуть. — Ну, мне нравится, что ты здесь. В груди что-то сжалось. — Правда? — Ага. — Он кивает, продолжая жевать яблоко. — Мне нравится, что ты живешь с нами. Это так чертовски мило, что я даже не стал делать ему замечание за разговор с набитым ртом. — Спасибо, Ти. Мне тоже нравится жить с вами. Проглотив кусок, он хватает бутылку и делает большой глоток — как делают все дети, запыхавшись к тому моменту, когда закручивает крышку обратно. Его верхняя губа мокрая и покраснела от того, как он присосался к бутылке. Мне всегда нравилось возиться с детьми, и работа с ними была очевидным выбором, но в Такере есть что-то особенное. Я люблю всех детей, с которыми работал, но Такер — он для меня как родной, что, наверное, странно, ведь я для него всего лишь няня. Но тут он выпаливает нечто такое, от чего я едва не прикусываю собственный язык. — Может быть, ты сможешь быть моей мамой? Предложение звучит так буднично, он даже не смотрит на меня, снова беря яблоко и откусывая большой кусок. Тем временем у меня сердце уходит в пятки, и я гадаю, не ослышался ли я. — Что? — Моей мамой, — повторяет он, на этот раз глядя мне прямо в глаза. — У меня её нет, и было бы так круто, если бы ею был ты. Горло перехватывает от эмоций, а в глазах начинает щипать. Это самое нежное, что мне когда-либо говорили. Но мне больно за Такера, когда он говорит, что у него нет мамы. — Очень круто, — хриплю я, выдавливая улыбку. — Думаю, папе бы это тоже понравилось. Э-э, что? — С чего ты это взял, дружок? — Он много улыбается с тех пор, как ты живешь с нами. Дайте этому ребенку награду за то, сколько раз он заставляет мое сердце колотиться быстрее, даже не осознавая этого. — Не знаю-не знаю, — бормочу я, махая рукой перед собой. — Это правда, — настаивает Такер. Черт возьми, мне не обязательно было это знать. — Давай доедать ланч, чтобы ты мог вернуться к роли художника, — говорю я как можно спокойнее, чувствуя, как внутри всё завязывается узлом. Черт-черт-черт. Теперь Финн и его прекрасная, мать её, улыбка стоят у меня прямо перед глазами. Я обречен.