Доблесть-превыше всего

Год спустя. Граница королевства, лесное поселение. Джастин не знал, зачем свернул с большой дороги. Может быть, лошадь чуяла воду. Может быть, он сам устал от палящего солнца и пыльных трактиров, тянущихся через всё королевство. Ему было семнадцать. Звание рыцаря, почёт, бесконечные церемонии — всё это за год превратилось в клетку с позолоченными прутьями. Он любил свой народ, он помогал, он сражался, когда нужно. Но внутри росла глухая, тянущая усталость от повседневной рутины и ему захотелось ненадолго уехать, ведь за прошедший год с разных уголков королевства собрались доблестные рыцари которых раннее упразднили, их приняли с почетом, а некоторых назначили наставниками, провели несколько наборов в ученики рыцарей. «Месяц, — сказал он королеве. — Один месяц. Я вернусь». И вот теперь он ехал по узкой лесной тропе, наслаждаясь тишиной и отдыхом от рутины. Лес расступился, открывая небольшую поляну на берегу быстрой реки. И там, посреди этого забытого богами места, Джастин увидел его. Гераклио. Он не носил доспехов. Никакой брони, никакого намёка на былое величие или падение. На нём были только грубые штаны из тёмной кожи, заправленные в высокие дорожные ботинки, да тонкий пот на обнажённой спине. Он рубил дрова. Тяжёлый топор взлетал и опускался с размеренной, почти гипнотической силой. Каждый удар раскалывал полено пополам с сухим треском, а мышцы на спине и плечах перекатывались под загорелой кожей, как тугие канаты. Солнце стояло в зените, и свет обливал его фигуру, выхватывая каждый изгиб, каждую тень меж мускулов, каждую каплю пота, стекающую по позвоночнику вниз, за пояс штанов. Джастин замер. Он забыл, как дышать. Где-то внутри, в самом потаённом уголке сознания, вспыхнуло то же странное, запретное тепло, что и год назад в тронном зале. Только тогда это было на грани страха и жалости. А сейчас… Сейчас Джастин не мог отвести взгляд от широких плеч, от мощной шеи, от того, как лопатки двигались под кожей, когда Гераклио заносил топор. Мужчина был прекрасен. Не юношеской, нежной красотой — а зрелой, грубой, опасной. Как дикий зверь, которого никто не приручил, но который сам выбрал мир. Лошадь всхрапнула. Гераклио резко обернулся, вскидывая топор как оружие. В его глазах на миг вспыхнуло что-то древнее, смертоносное — и тут же погасло, когда он узнал всадника. — …Джастин? Топор опустился. Гераклио выпрямился, и молодой рыцарь с ужасом и восторгом понял, что видит его всего — грудь, твёрдую, как каменная кладка, с едва заметными шрамами, пересекающими рёбра. Тёмные волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но не находил слов. Джастин спешился. Ноги почти не слушались. — Я… — голос сел. Он кашлянул. — Я ехал мимо. Искал место для привала. Не знал, что встречу здесь... Тебя. Гераклио усмехнулся — той самой горькой усмешкой, но в ней не было яда. Только усталое, тёплое удивление. — Да... Год как.Вот, домишко поставил. Дрова, охота, река. — Он бросил взгляд на свои голые руки, словно только сейчас вспомнил, что на нём нет доспехов, и… не стал их искать, лицо устремилось в сторону юноши. — Ты вырос. — Ты в хорошей форме, — вырвалось у Джастина прежде, чем он успел подумать. Щёки залились краской. — В смысле… ты хорошо выглядишь. Для изгнанника. Гераклио медленно, очень медленно улыбнулся. Впервые за много лет — без горечи, без насмешки. — Смотрю ты устал с дороги. — сказал он, отбрасывая топор в сторону. — Солнце печёт. А я как раз собирался искупнуться в реке. Не хочешь составить компанию старому приятелю? Сердце Джастина пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, часто и горячо. — Хочу, — сказал он, не успев опомниться. В этом простом слове было больше правды, чем во всех клятвах, данных перед алтарём. Гераклио повернулся к нему спиной и пошёл к воде, не оглядываясь. А Джастин, снимая с себя доспехи дрожащими пальцами, понял: этот отпуск перевернёт всё. Или уже перевернул.