Печаль вещей

Вода в ванне была ещё горячая, и парок поднимался к потолку, словно молитва, медленно оседая на покорных судьбе балясинах. Леви собирался помыться как можно быстрее, но в итоге расслабился, вытягивая ноги и в который раз проводя здоровой пятернёй по намокшим волосам. Убедить хозяйку дома не уступать очередь гостю оказалось той ещё задачей, и капрал потерпел поражение, поскольку в итоге Микаса оставила ему на стуле полотенце, выдала мочалку и кусок мыла и шустро вышла, и тут уж хочешь не хочешь, а оставалось только лезть в воду. Чей дом, того и правила. Суставы, уже намеревавшиеся напомнить ему о порханиях на приводе сегодня утром, разнежились, убаюканные горячей водой. Дабы окончательно не позволить себе размориться от тепла, Леви чуть отодвинул в сторону шторку, выглядывая наружу. На секунду это показалось смешным – что он сделает, если вдруг мирная обстановка сменится на боевую? Кинет во врага мылом? Врагов по ту сторону не оказалось, однако же в наступивших сумерках стала видна вихрастая голова Эмиля, который, подперев щеку, грыз гранит науки. Мальчик часто отвлекался, тоже смотрел в окно и, увидев Леви, помахал ладошкой. Чуть улыбнувшись, капрал кивнул ему, мол, как оно, и мальчик, вздохнув, прислонил к стеклу детскую книжку, на которой антропоморфный лис утаскивал у пузатого торговца целую связку сушёной рыбы. Поскольку перекинуться парой слов было невозможно, Леви согнул пальцы здоровой руки в кулак, будто выражал уважение, и Эмиль, хихикнув, снова вернулся к непокорной его бурлящей энергией странице. Дверь скрипнула, Леви на секунду насторожился, уж не пришло ли чего в голову Микасе, но та бы точно постучалась. В проём сунулась трёхцветная мордочка, а затем и вся Юки без спроса пошла на разведку. Для порядка потёрлась об туалетный столик, а затем ловко взлетела на край ванны, прошествовала по самому краешку, внимательно обнюхивая лицо капрала. – Ещё не сдох, – доложил ей Леви, на что воистину кроличий хвост вздрогнул, а Юки переключилась на воду. Сунула туда лапу, одёрнула, потом с видом дегустатора облизала собственные когти. – Сэр, она к вам зашла? – раздалось по ту сторону двери, и кошка, совершенно довольная собственно выходкой, с изяществом пушечного ядра спрыгнула на слегка скрипнувшие половицы и с весёлым мявом помчалась в сторону хозяйки, будто предлагала той заглянуть во временно занятую капралом комнату. – Да, проверила, как я тут, – отозвался Леви. – И как вы? – Полный порядок, скоро вылезу. – Да не торопитесь. Если что, я помоюсь завтра. – Нет, так не пойдёт, Аккерман, раз наметили банный день – все идём в этот день. – Ладно, ладно, – по ту сторону двери в чужом голосе послышалось тепло, – Сделайте мне одолжение, ложитесь сразу, как высушите волосы, мне так будет легче размять ваши мышцы. И нет, и не говорите «не надо», Ида сказала через день – значит, будем делать через день. – Вас понял, – шутливо перешёл на официальный тон Леви, и, понежившись ещё немного, всё же вылез. Для порядка ополоснул ванну, привёл в порядок, всё же не животное, чтобы мокрые следы оставлять до самой спальни, и только после выглянул наружу, предварительно натянув штаны. – С лёгким паром, – Микаса шествовала из собственной комнаты, неся льняное масло, дабы подготовить то для массажа, и ненадолго застопорилась, – А этот шрам я не видела. Выглядит свежим. – Который?.. А, этот, – Леви чуток отвёл плечо назад, и рубец под грудью действительно стал более заметным, – Это Ида постаралась, когда тальк в меня запихивала. – Вот как, – Микаса помешкала, словно случайно выбежала на неизведанную территорию, а затем распорядилась, – Ступайте поскорее, ещё не хватало вам простудиться. – На дворе июнь, Аккерман, – порой её забота становилась агрессивной, совершенно нелогичной, но почему-то сильно отпираться не хотелось, – И дай я хоть тебе воды в ванную натаскаю, имей же совесть. – Ладно, пару вёдер, – наконец смилостивилась девушка, исчезая в дверном проёме, ведущим на кухню, вместе с вездесущей Юки, которая ходила за нею словно телохранитель. К моменту, когда Микаса вернулась, благоухая отдушкой лаванда и ромашки, Леви, несколько разморенный, успел сформулировать вопрос, так и крутившийся на языке: – А почему ты не используешь ту комнату? – В каком смысле? – девушка расположила миску с маслом на прикроватной тумбочке, а сама аккуратно присела рядом, в который раз разглядывая фронт работы. – Там стоит туалетный столик с зеркалом, есть шкафы, похоже, это было уголком госпожи Джегер, но я не увидел там твоих вещей. Не пойми меня неправильно, ты красивая, и тебе нет нужды проводить часы, припудриваясь, но... – Не получается, – её руки осторожно легли на его лопатки, принимаясь массировать, – Этот дом не до конца мой. Я привыкла, что мне принадлежит лишь уголок детской, потихоньку осваиваю кухню, а остальное... Да, у госпожи Джегер были всякие платья, а у меня не так много вещей, мне вообще многого не надо, так что всё помещается в нашей с Эреном бывшей детской. И... Мне приятно, что вы считаете меня красивой. Будь Леви чуть более пафосным, назвал бы её совершенством, но это казалось неуместным. Керосиновая лампа, стоявшая у изголовья, отгоняла демонов, которые должны были прийти по его душу ночью, и капрал мог держаться, сосредоточившись только на собственных мышцах, перекатывающихся под девичьими пальцами, и не думать над тем благоухающим мылом телом, молодым и здоровым, которое будило в нём... Тьму? Нет, что-то другое, максимум лёгкий сумрак. – Сэр, а... – она попросила переложить руки, дабы размять зажим у рёбер, – Насчёт той операции... Я до сих пор не могу понять суть того, что с вами сделали. Не сочтите за излишнее любопытство, если это слишком личное, я пойму, однако если я буду знать детали, я смогу лучше… разобраться, какого рода лечение требуется. Господин Джегер говорил, что существует как минимум две разновидности кашля, и мне нужно знать врага в лицо. – Как я понял, – пришлось сосредоточиться, всевозможные медицинские манипуляции не были сильной стороной Леви, – Ида ввела раствор талька между лёгким и грудиной, чтобы лёгкое не схлопнулось. Он вызвал воспаление и, по сути, припаял дыхалку к рёббрам, это как шрамы, только изнутри. Мне не очень удобно, тальк продолжает раздражать, поэтому я и кашляю. – Это же, наверное, было жутко больно, я имею в виду, когда вводили. – Я не помню того момента. – Вам давали эфир? – Нет, я… – он вдруг понял, что это не будет никакой бравадой и наверняка вызовет осуждение, так что замолк. – Вы что? – Микаса нависла над ним, будто хоть и бережный, но коршун, Леви буквально мог почувствовать полотно её волос, готовых скользнуть по позвоночнику капрала, если бы не перехватывающая их резинка. – Я уже был без сознания, когда меня оперировали. – То есть, – в голосе Микасы слышался металл, – Вы дотянули до того момента, когда уже могли умереть? – Ну не умер же. В казармах так шустро не помрёшь, обязательно кто-то заметит. Сопение её было натужно, и наконец девушка решилась: – Вы полный идиот. – Ты знаешь, на нас всё заживает, как на собаках, и я полагал, что обойдётся. – Вы врёте. Тёплую атмосферу как ветром сдуло, Леви даже не сразу решился переспросить: – Что ты сказала? – Я сказала, – ладони её превратились в кулаки, сжимаясь на его рёбрах, – Что вы врёте. – Почему? – это было похлеще атаки полотенцами, и снова Леви чувствовал не раздражение, а совершенно искреннее удивление, если не подростковую растерянность. – Потому что человек, который хочет жить, – она говорила из-за сомкнутых челюстей, – Быстро понимает, что что-то не так, и принимает меры, дабы это исправить. Я плохо помню, но, если повреждены лёгкие, вы просто не могли не видеть, как у вас синели пальцы или губы, как вы не могли есть, это могло длиться днями – и вы ничего не сделали. – Аккерман, я… – Вы хотели умереть, я права? Надо было начать оправдываться, надо было забросать её словами, мол, нет, как ты могла такое подумать, жизнь прекрасна, и мир прекрасен, и мы наконец-то дошли до того, за что сражались, но всё же губы Леви выпустили правду: – Да. Но в итоге меня спасла Ида. Кулаки, лежащие на его спине, снова разжались, и Микаса продолжила массаж, не агрессивно, а как будто бы более расслаблено. Он сказал ей жуткую вещь, крамольную для обычных людей, но эй, они никогда не были обычными людьми. – Я вас понимаю, – тоже решилась она, говоря очень осторожно, – Когда я потеряла Эрена, то подолгу сидела на его могиле и думала, что лучше бы мы умерли вместе. Я не знала, что мне делать. Поэтому и поехала в Хидзуру. Хотела понять, почему наступает новое утро – а я открываю глаза и продолжаю что-то делать. Я приехала, но до сих пор с трудом могу разобраться во всём этом. Мы, Аккерманы, выведены точно так же, как собаки-телохранители, а если нам некого защищать – какой смысл в нашем существовании? – Я не знаю, – честно отозвался Леви, и, как только Микаса слезла прочь, приподнялся, оглядываясь на неё, – Но мы можем поискать в чём смысл, да? Она кивнула, отводя глаза, и не поймёшь, блестят от слёз они или нет, Леви обнял бы её прямо здесь, прямо сейчас, но не мог ручаться за то, что отпустит её обратно, загребая прямо к себе, под одно одеяло, до тех пор, пока девушка не выплачет в его покалеченную взрывом грудь ту самую боль, которую тоже носила в себе. – Я на завтра оладьи заведу, – вдруг переключилась Микаса, протирая руки от масла, – Можно с мёдом, можно со сметаной, вроде бы в погребе ещё малиновое варенье есть. Вы такое едите? – Я всё ем, – это было чистой правдой. – Обещаю никаких дрожжевых чудовищ на кухне, этот урок я усвоила, – она забрала миску, поддевая дверь носком туфли, дабы не испачкать ручку. – Микаса. – Да, сэр? На секунду он ощутил жгучее желание попросить её не уходить. Нелепица, совершенно неуместная и настолько детская, что капрал и сам был сбит с толку этим импульсом, идущим изнутри. Действительно, только и осталось, он же не на дне, после рассказа об этой операции она наверняка думает «какой бедненький, будет кашлять до скончания веков, а всё потому, что был глуп и не лечился». – Я хотел сказать… спасибо за то, что ты делаешь для меня и для этого дома. Ты отлично справляешься… даже когда не справляешься. Просто знай это, ладно? – Это взаимно, – она помешкала, не сразу сообразив, что выдала, а потому оговорилась, – Я имею в виду, что вы тоже отлично справляетесь, вдвоём справляться немного... Полегче. – Да, – это было вообще не «да», что угодно, но не «да», однако же Леви усердно делал вид, будто между ними всё очевиднее некуда, – Ты права. Доброй ночи. Хотел предупредить, что завтра после визита в казармы мне нужно будет кое-куда отъехать. Постараюсь вернуться побыстрее. – Оу, – она замешкалась в дверях, – Да, конечно, спасибо, что предупредили. А... Можно с вами? – Если хочешь, но это не самое приятное место. – Тогда тем более хорошо, если я поеду с вами, – она легонько улыбнулась и наконец вышла вон, – Спокойной ночи, сэр. Шёлковая наволочка встретила его прохладой, так необходимой для разгорячённого ума. Если днём всё было очевидно, собственное влечение Леви распознавал чётко, как и любой другой сигнал от тела, то теперь было полное ощущение, что оно, так и не утолённое, становится чем-то принципиально другим. Было бы куда проще, если бы Микаса воспринимала физиологические потребности точно так же, как это делала Пик – прижалась бы к нему, чёткий запрос – чёткий ответ, никаких раздумий. Такое бывало и в разведотряде, с другими, сняли напряжение – и по койкам, ибо кто знает, может, завтра помирать. Но теперь помирать было не обязательно, а даже если бы и было, то... Шёлковая наволочка была всего одна, но теперь Леви ощущал, будто вся эта кровать невыносимо холодная, от того, что он лежит здесь один. Раньше такого никогда не было, секс был лишь техобслуживанием потребностей тела, всё равно что проверить привод или лишний раз заточить клинки, а затем он просто отрубался до утра, до следующего дня, где больше никто и никому ничего не припомнит. Но теперь, в этой новой жизни, теперь, безнадёжно покалеченный, он понял, что упустил, и теперь негодовал на себя, поскольку это стало нужно – засыпать с кем-то рядом и просыпаться с кем-то рядом. Что ещё хуже, это был не абстрактный «кто-то», у его влечения была плоть, кровь и кости, и Леви знал, что их по факту разделяет всего одна стена, но открываясь слово за словом, шаг за шагом, и узнавая новое о Микасе Аккерман, капрал как наяву чувствовал, что эта самая стена становится всё больше, а перелезть через неё – куда как труднее. Хотя... Это вовсе не означало отступить. Мысль была новой, он перевернулся на спину, смотря в потолок, тальковые спайки шевельнулись, ласково намекая, что он давно не кашлял, и пришлось подчиниться, корчась от того, в каком поганом состоянии он – глядите-ка! – решил всё же устроить свою личную жизнь. По всему выходило уместнее отказаться от притязаний, дабы не быть обузой, но при этом всё существо Леви, пусть и привыкшее к лишениям, намеревалось яростно сопротивляться любым попыткам отмахнуться от чувств. И эта воистину невероятная упёртость ставила в тупик его самого.