Печаль вещей

Не знаешь, что делать со своей жизнью – помой окна. Они никогда не бывают достаточно чистыми, можно протирать их тряпкой раз, два, три, но как только след высыхает, становятся видны крохотные волоконца использованной тряпки или самые что ни на есть банальные разводы. Леви был даже рад их несговорчивости, поскольку это означало, что он провозится достаточно вплоть до момента, когда они пойдут на открытие памятника. Сегодня капрала разбудило то, что он называл тисками, а Ида, узнавшая об этом его состоянии, сказала, что наука зовёт их эмоциональными наводнениями. Всё то, что оставалось внутри, от агонии до экстаза, вдруг вырывалось наружу, затапливая его по самое темечко, обычно средь ночи, оставляя Леви с бестолково колотящимся сердцем и ощущением опасности, идущим со всех сторон, но ничем не подкреплённым. Когда это появилось? Когда он впервые научился лазать среди тяжёлых и пыльных тканей борделя, в котором родился? Когда его взял под крыло Кенни? Кто знает. Ида говорила, что такие люди, как он, проживает это ощущение ярче, хотя, в отличие от обычных, тонут наверняка и без шума, так, что другой человек не догадается. В тот день Леви сделал над собой усилие, спросил, какие «такие», на что врач грустно улыбнулась: – Те, кто с детства понял, что никакое проявление эмоций не заставит ситуацию измениться. Это была правда. Кушель Аккерман, измученная собственной болезнью, делала абсолютный минимум, чтобы её ребёнок не умер, и даже когда тот заливался криком, желая побыть подольше на руках у матери, продолжала обслуживать клиентов. Кормила лишь когда была свободна сама, а если продолжал орать, раздавался неминуемый стук в стену, пугавший и призывавший заткнуться, поскольку здесь не ясли, а публичный дом. В вечном голоде, в вечном дефиците тепла он в итоге смирился с тем, что лучше всего обзавестись тем выражением лица, которое не располагает к разговору, дабы все оставили его в покое. Позже Кенни со смехом заявлял, что Леви – воистину бесхитростный малец, ведь если знать, что изображать на лице, можно очень ловко вертеть и крутить людьми так, как будет угодно. Его племянник не хотел так делать. Возможно, поэтому их дорожки и разошлись, хотя сейчас Леви думал о том, что его тогда единственный родственник едва ли потерпел бы рядом с собой более талантливого актёра. Микаса проснулась позже обычного, удивлённая тем, что её не разбудил крик Эльке. Юки, дожидавшаяся хозяйку, с радостью запрыгнула на кровать, ныряя в объятия девушки и напевая свою незамысловатую песенку. В голове царила пустота относительно завершения вчерашнего вечера. Вот они сидят в таверне «Увядшая роза» – и вот она просыпается здесь, когда солнце уже высоко. – Сэр? – девушка высунулась из комнаты, учуяв запах готовящегося завтрака, и поспешила на кухню, – Простите, что я... – Доброе утро, Аккерман, – он каким-то непостижимым образом ловко расположился на стремянке, подогнув ноги, в фартуке, косынке и платке, закрывающем нос, как делал всегда во время уборки, – Я тебе на свой вкус приготовил. Ешь, пока тёплое. – Ох, я... – она тихонечко отодвинула стул, глядя на омлет с зеленью, возле которого лежал хрустящий сэндвич с сыром, прижаренный до золотистой корочки. Рядом стоял чай. Место, где завтракал сам капрал, пустовало, в раковине тарелок тоже не наблюдалось, – Спасибо большое, извините, что проспала... Очень вкусно, сэр. Скажите, а я вчера… совсем распоясалась? – Нет, до «совсем» было ещё далеко, – Леви со всей доступной ему мрачной решимостью принялся тереть оконную раму, – Не бери в голову. Чувствуешь себя хорошо? – Да, как ни странно, даже голова не болит, но мне кажется, я вчера дала лишку. Не помню, как… добралась до спальни. – Ну добралась и добралась, довольно об этом, – капрал подвинул лестницу, чтобы приняться за другое стекло, – Помнишь, что Жан говорил про открытие памятника? Вчера пришли приглашения, твоё у заварочного чайника стоит. Микаса без обиняков развернула сложенный вдвое листок бумаги: – Ого, уже сегодня. Не написано, быть по форме или нет. – Это не про нас, а про всех, погибших за свободу, – резонно заметил Леви, отрываясь от своего занятия, – В казармы по форме приходить – дело одно, а сюда – лишняя показуха. – Солидарна, сэр, – прикончив свою порцию и ещё раз сказав слова благодарности, она подошла была к раковине, но единственный серый глаз капрала предупредительно прищурился: – Оставляй. Я помою. – Но вы же и готовили... – Я же и помою. У меня для тебя задание, Аккерман. – Слушаю вас, сэр, – несколько озадаченно приподняла брови она. – Будь так любезна сделать для себя кувшин своего вчерашнего лимонада и посиди на веранде, пока я помою полы и вытряхну пыль. – Но, сэр… – Не обсуждается. За секунду до того, как он отвёл взгляд, Микаса вдруг почувствовала, что наконец-то научилась читать это малоэмоциональное лицо. Он был... В полнейшей прострации, если не сказать, в панике. Где-то там, внутри, он не играл роли, а просто... Не умел это показывать? Не хотел это показывать? В отличие от Эрена, у которого то, что было на уме, сразу же отражалась и на лице, и на языке, исключая время, когда он замкнулся даже для лучших друзей, Леви был воистину загадкой, но вовсе не строил из себя эту самую загадку, а был таким по умолчанию. – Я вам тоже порцию оставила, захотите ещё – выходите ко мне, – наполнив один из стаканов лимонадом и поставив тот на стол, проговорила Микаса. Из глубин дома раздалось сдержанное «хорошо», и девушка от греха подальше действительно вышла на веранду. Налила стакан лимонада и себе, и, сделав глоток, принялась по кусочкам собирать события вчерашнего дня. По стакану плавал листочек мяты, и Микаса аккуратно отогнала его ногтем к краю. Ей сегодня снился момент в Маре, с беженцами с востока, когда Эрен напрямую спросил её, кто она для него, а Микаса вместо того, чтобы сказать о своей любви, выдала «семья». Думала потом, что было бы, скажи она иначе, но в этот раз, в этом сне она сказала «семья», совершенно не напрягаясь, не ломая себя через колено. И тогда... Тогда было то же самое. Даже когда она покраснела, даже когда она думала, что её смелость окупится, Микаса... Не наврала самой себе. Недоумённая, она уставилась прямо перед собой, гоняя эту мысль не менее яростно, чем расправлялся с пылью капрал, проходясь по углам дома с метлой. Разве бы раньше она спросила себя, была ли эта любовь? Чем это могло быть, как не любовью, если она была с Эреном долгие годы, защищала и поддерживала, даже поцеловала, пусть и уже после того, как он сделал последний вздох, хоронила своими руками, проводила дни и ночи на могиле, носила его шарф словно священную реликвию? И всё же в тот самый момент – плевать на то, как бы изменилась судьба мира, это было слишком сложно – она сказала, что Эрен её семья. Ей казалось, что она наврала и ему, и себе, девушка коснулась собственных связок прохладными от стакана пальцами, словно собиралась предъявить им, как они смели ослушаться в тот решительный момент, но в итоге пришла к выводу, что произнесённое было правдой. Она делала более чем достаточно, но ответных действий от Эрена никогда не было. Если она готовила, он ел это как должное. Если она заботилась – отпихивал. Движимый исключительно своей целью, он с лёгкостью оставлял её позади, и возвращался, только когда было удобно ему. Даже если бы он сказал ей тысячи слов любви, спел сотню серенад, это бы ничего не изменило. Сейчас с нею бок о бок жил человек, который за десять дней сделал столько, сколько Эрен не сделал бы и за десять лет. Несмотря на ворчание, Леви был тихой гаванью, кем-то, с кем ей было бесконечно спокойно, даже отбивался от неё не из-за упрямства, а потому, что не хотел доставлять неудобств. «Проблема Джегера в том, что он всегда был любимым». Она вспомнила. Лихорадочно сделала ещё один глоток, цепляясь за эту крошечную нить смысла. Она спросила, спросила то, что ранее посчитала бы святотатством, даже если это был вопрос о себе, а не об Эрене, и он ответил – не исподтишка, не нарочно, а так, как думал и чувствовал. И она смотрела на него, и впервые видела через эту маску безразличия, видела горящий огонь и видела голод, голод человека, который на протяжении всей жизни был удобным инструментом, и никто и не смотрел на него как на кого-то, кого можно было полюбить. А потом она просто рухнула в его объятия, тело вспоминало тепло, даже если это тепло чертыхалось, даже если этому теплу было тяжело, это самое тепло дотащило её до кровати. Его руки, подтыкавшие её одеяло, дрожали, дыхание было сбитым. А теперь он, значит... Теперь он так неистово прибирается, поскольку совершенно выбит из колеи случившимся? То, что она ощущает... Пусть и боится назвать, оно... Взаимно? Дверь открылась, и капрал вышел наружу, таща следом свёрнутый в рулон половик: – Аккерман, где можно похлопать? – А, ну... – Микаса настолько растерялась, вернувшаяся с небес на землю, что не сразу сообразила, что у неё, собственно говоря, спрашивают, – Там, где... Можно на стене у сарая. – Ага, – он не разбрасывался словами понапрасну, просто шёл и делал, без гордости, без вопросов «почему я?», без закидонов в стиле «это работа не для настоящего мужика». Закончив с ковриком, остановился чуть подальше, отряхиваясь от пыли: – Я что думаю. Тут когда-то маленький огород был у Джегеров, можно со временем плашки вбить, чисто для зелени. Если хочешь – я займусь. Если лишнее – так и скажи. – Нет, идея хорошая, я госпожу Эльзу спрошу, как к этому лучше подступиться, – она вскочила с насиженного места, – Сэр, не хочу вас торопить, но вы закончили? – Да, – он уже снял платок с носа и сдёрнул тот, чтобы на голове, – Теперь чисто. – Хорошо, спасибо вам большое, от меня в качестве благодарности пирожки с мясом. Пойду тесто поставлю. Кивнул. Не напомнил про дрожжи. Обещал не напоминать про дрожжи – и не напомнил. Замешкался, упирая руки в бок, думал, что сделать бы ещё. – Мне немного ваша помощь понадобится, если позволите, – они вернулись на кухню, и Микаса пролистала кулинарную книгу, сверяясь со списком ингредиентов, – Эти пирожки жарятся на сухой сковороде, но потом их нужно выкладывать на тарелку и смазывать каждый маслом. Я эдак всю кухню заляпаю, если буду и лепить, и на сковороду складывать, и смазывать маслом. Поможете? – Не вопрос, позови, как понадоблюсь. Девушка обернулась к нему, надеясь хотя бы через улыбку передать часть тепла, которого Леви было достоин: – Спасибо, что вы рядом, сэр. Заметила. Снова за пределами этого выражения лица, настолько очевидно для того, кто умеет смотреть, полная оторопь и при этом настороженная радость. – Не за что, Аккерман. Ближе к обеду, когда они оба дежурили у плиты, справляясь с новым блюдом, природа решила, что лютую жару стоит сменить хорошим дождём, из окна было видно, как тучи набегают и набегают, но в итоге к моменту, когда нужно было выходить, на землю не спикировало ни капли. – Тебе идёт, – просто сказал он, когда девушка вышла из комнаты в простеньком сером платье без претензии на оригинальность. Капрал тоже оделся неброско, чёрные брюки и белая рубашка. Одни из множества, а не осколки легендарного клана Аккерманов, и не ветераны разведотряда. Они буквально вырывали себя из той реальности, учась мирной жизни, и в коем веке это ощущалось как вполне себе успешные попытки. А ещё, взяв его под локоток, Микаса вдруг ощутила себя необычайно целой, будто бы прошёл уже не один год, как они ходили именно так, неторопливо обсуждая, стоило ли добавить сметану ещё побольше зелени и пригодится ли им всё-таки зонт. Идти было не так уж и далеко, так что Эльке осталась дома, и когда ряды домов расступились, стал заметен бугор тента, словно спина кита, которых Микаса видела в Хидзуру, серый на фоне серого неба, впрочем, даже символично то, что не светит солнце. Свобода далась ценой многочисленных жертв, и оба Аккермана это понимали. Толпа уже собралась порядочная, то тут, то там шушукались насчёт того, как выглядит эта конструкция вблизи, делали прогнозы, по выступам пытались догадаться, что же там такое, высечены ли в граните имена, как именно его собирали. Микаса и Леви затерялись в толпе, так и держась друг за друга, просто ждали, как привыкли ждать. Сверху спикировало несколько крупных капель, люди заворчали, разворачивая зонты, и Леви тоже раскрыл свой, и Микаса, радостная от того, что не нужно придумывать повод, пододвинулась к нему поближе, всем телом ощущая тепло капрала. Как бы то ни было, открытие не откладывалось, вышла Хистория, ясное дело, лозунг за лозунгом, слово за словом, не то чтобы они не верили, просто знали, что в некоторых ситуациях проще не сотрясать воздух, ведь красивые речи не вернут никого из тех, кого они потеряли. Леви в этот момент вспоминал вчерашние посиделки и их фонарики со свечами, плывущие по воде – в этом было гораздо больше почтения, нежели в выкриках молодых да ранних, желавших возродить Великую элдийскую империю. По сигналу Хистории ткань сдёрнули, и Аккерманы, а с ними и толпа изумлённо выдохнули. Жан был прав, с определённого ракурса была полная иллюзия самого настоящего отрезка стены, на котором стояли символические фигурки защитников. Памятник был высотой метров восемь, для сокращения в перспективе фигурки, наверное, были не больше полуметра, но выполнены они были настолько виртуозно, что, когда выйдет солнце, на площадь наверняка будут падать тени, что от стены, что от них, ни одного узнаваемого образа, но так оно и надо, ведь вне зависимости от количества подвигов они выполняли одно и то же дело. Синхронностью Аккерманов это было или нет, но что один, что вторая одновременно приложили кулак груди, отдавая честь тем, кого больше не было с ними. Сама стена оказалась иссечена выбитыми на ней фамилиями, разных размеров и шрифтов, чтобы поместилось как можно больше, и всё бы хорошо, если бы кто-то не увидел фамилию Джегера – не сына, а отца, и не разворчался по этому поводу: – А он-то тут каким боком? Тоже мне, герой нашёлся, воспитал чудовище, а сам, значит, удостоен места на памятнике? Леви отреагировал быстрее, чем Микаса могла бы что-то сказать: его трость выполнила воистину виртуозную подсечку, и возражавший придурок рухнул прямо в свежую лужу, неистово чертыхаясь под оханье толпы, которая, разумеется, думала, что он просто упал, споткнувшись об один из камней мостовой. В следующую же секунду Микаса почувствовала, как рука с протезом спустилась на её талию, прижимая к себе: – Идём. Не на что тут больше смотреть. Человек позади них мог орать сколько угодно долго, он бы так и не узнал, что послужило причиной его падения. Тем временем совсем потемнело, воркование далёкого грома было готово превратиться в звериный рык, так что, если они хотели попасть домой, не намокнув до последней нитки, стоило поторопиться – насколько это вообще было возможно с припаянным тальком лёгким капрала. – Почему вы... – начала была она, и на этот раз Леви не говорил, что не имеет права отвечать: – Гриша Джеггер был врачом, спас множество жизней во время эпидемии, остальные его ошибки остаются его ошибками, но это не отменяет предыдущих действий. А ещё он был твоей семьёй. Вот так просто. Одно не противоречило другому, но что-то подсказывала Микасе, что первая логическая выкладка появилась исключительно для того, чтобы чуть замаскировать подлинный мотив. Леви, не думая, заступился за её семью, за тех людей, что её воспитали, полагая, что ей будет больно слышать, как их поливают грязью – вне зависимости от того, заслужили Джегеры это или нет. – Интересно, как издалека выглядит, – он сменил тему, остановившись и разворачиваясь, Микаса тоже посмотрела на памятник, нашла тот очень эффектным, но в этот самый момент небо больше решило с ними не миндальничать, и ливануло настолько неистово, что хочешь, не хочешь, нужно было торопиться домой. Люди, повизгивая, скрывались кто куда, поднялся сильный ветер, и несмотря на то, что зонт держали сразу две руки, тот сильно натянулся, спицы соскочили, инструмент бестолково обвис, словно перебитое птичье крыло, и Леви, которому ничего не оставалось, притянул девушку поближе, хотя уже прекрасно понимал, что сухими им до дома не добраться. Они держали этот клочок ткани не сговариваясь, совершенная бессмыслица, дорога до дома казалась бесконечной, в туфлях хлюпало, ливнестоки не справлялись с потоками воды, та порой доходила по щиколотку, благо, была достаточно тёплой. И именно в этот самый момент, вопреки хаосу, Микаса чувствовала, как в ней, словно цветок, напившийся влаги, распускается нечто новое. Смелость. Чужие дела перевесили, сошлись с её системой ценностей, и она осознала, что готова сделать первый шаг, всего пара секунд, а дальше уже можно бояться, сейчас она бояться не будет. – Ну наконец-то, – они они зашли под навес, хотя дождь умудрился добираться и сюда, хлестая наискосок, Леви отбросил бесполезный зонт в сторону, дожидаясь, пока девушка достанет ключи. Всё тело Микасы казалось ей самой камертоном, и неудивительно, что фигурный кусок металла ускользнул между дрожащих пальцев, скрываясь в полумраке непогоды. Нестрашно, девушка шустро нашарила ключ по едва заметному блеску, но уже вставая с корточек понимала, что решилась на безумство. – Сэр? Возможно, он думал, что она не нашла, уже готов был помогать, но вместо этого Микаса, чуть наклонившись, прильнула своими губами к уголку его губ. Отстранилась, решила, что может быть понята неправильно, и, сдвинувшись, повторила поцелуй, легонько столкнувшись с капралом носами. Она и подумать не смела, что его рваный выдох ознаменует бурю едва ли не более сильную, чем та, что бушевала над их головами. Никакой трепетной ласки, никакой дрожи – Леви буквально вцепился в неё, как голодающий в кусок хлеба, одна рука зарылась в её волосы, вторая притянула за спину, выбивая воздух и из лёгких, и между их тел. Неистово и грубо, но её голова кружилась, а с живота в ноги сбегала неведомая ранее дрожь. Один рваный поцелуй, другой, его язык разжал её зубы, проникая вглубь, она не знала, что делать, но млела от этих прикосновений, не решаясь отвечать, будто весь этот морок мог исчезнуть от единственного движения, единственного звука. Верх, низ, горизонталь и вертикаль перестали существовать, и когда капрал вместо губ вцепился в её шею, то ли целуя, то ли облизывая, уже было не разобрать, ей показалось, что это не гром, а его сбитое дыхание и он сам, а она тут, внизу, наполняется влагой, чтобы… Чтобы… Поняв, что позволил себе чересчур много, Леви отстранился, глаза у него были напуганные, словно у вора, пойманного с поличным, и Микаса, получив собственное тело обратно, всё же умудрилась попасть ключом в паз, открывая дверь и зажигая свет в коридоре. Шагнула внутрь, и на миг они остались по разные стороны баррикад: она, в тепле дома, с губами, горящими словно угли, и он, в полумраке непогоды, воплощение дикости, волк, который не позволял себе так срываться, но в итоге его барьеры рухнули, и теперь он стоял, скованный страхом за всё, что сделал, разрушил этот сценарий, в котором первый поцелуй это что-то бесконечно невинное, а руки полагается держать при себе. Она могла захлопнуть дверь прямо перед его носом – и ступай ты, животное, куда хочешь, но не сделала этого. Лишь слегка мотнула головой по направлению коридора, мол, чего стоишь, и он зашёл, оглушённый собственной страстью. Микаса скинула туфли, жестом показав, чтобы не шёл за ней, и вернулась уже с полотенцем. Леви всё ждал, что в него просто швырнут этот самый обрез махровой ткани, но девушка аккуратно развернула тёплый рулон, накинув ему на голову и плечи. Он не шевелился, и трепещущие руки вдруг обхватили его голову, бережно протирая волосы, пока Леви видел сквозь намокшее платье изгибы молодого тела, которое стискивал в объятьях всего пару минут назад. Хотела ли она прижаться? Пару раз Микаса замирала, но в итоге всё же оставила полотенце в покое, прошла на кухню, поставила чайник. Что надлежало делать? Оправдываться? Извиняться? Леви был готов выйти на поле боя, снова, в одиночку против целого гула, там всё было понятно, гораздо понятнее, чем в человеческих отношениях, и тогда на кону стояла лишь его жизнь, а вовсе не вопрос того, будет презирать его Микаса Аккерман или нет, подпустит ли она его к себе снова или нет, сможет ли он поцеловать её снова или нет. Маски слетели, изнутри ему хотелось орать, выть, как приблудному псу, по ошибке искусавшему руку, которая его кормила, в голове снова и снова вертелось «мне очень жаль, прости, что напугал тебя, мне очень жаль, очень…». Молчала она, молчал и он, оба переоделись в сухую одежду, каждый в своей комнате, не сговариваясь выпили по кружке горячего чая. Леви боялся поднять на неё глаза, эта девчонка к нему со всей душой, она ж не делала такого, ни с кем, выбрала его, могла бы кого угодно, а он… В реальность его вернул звон разбитой посуды: Микаса уронила кружку, оборачиваясь на столешницу. Лицо её горело, тёмные глаза казались практически чёрными. – Что с тобой? – забыв о собственных переживаниях, он подошёл поближе, коснулся её лба внутренней стороной запястья, – Ты как чайник. – Я в порядке, – казалось, её голос идёт откуда-то издалека, – Просто… Голова болит. – Пошли, тебе надо прилечь, – это не было похоже на простуду, Леви уже видел её в таком состоянии на поле боя, когда девушка боролась со своей привязанностью к Джегеру. Выходит, снова?.. Даже несмотря на то, что тот… – Я нормально, правда, – вяло сопротивлялась она, когда Леви уже принёс полотенце, намоченное в холодной воде, накрывая её лоб: – Вижу, ага. Не вставай и постарайся поспать. Ещё где-то болит? – Только голова. И жарко очень, – она высунула ноги из-под одеяла, прикрывая глаза, и когда Леви снова вернулся с кухни, уже металась в бреду. – Ясно, сегодня не спим, – он пододвинул стул к самой кровати, дабы следить за девушкой. С противоположной стороны на постель запрыгнула Юки, и тут Микаса вздрогнула: – Эр…ен, не… Не уходи, я не… Не должна была… так делать. Тычок ножом в живот на пару мгновений показался вполне себе милосердной расправой. Замена. Ошибка. Неважно, мёртв Джегер или нет, неважно, кто её целует или как, её чувства оставались сильны, как и её преданность. Запуталась. Вот и горячка. Он со вздохом поменял нагревшееся от её жара полотенце. Пересёкся взглядом с Юки, не сводившей с капрала янтарно-жёлтых глаз. Наводнение было слабее того, что навестило его предыдущей ночью, его поцеловали – и он поцеловал в ответ. Он может только… принять с благодарностью. Даже если это ошибка, даже если такое не повторится. – Спасибо, – Леви произнёс это едва слышно, но всё же смог это сделать, – Спасибо тебе за это, Ак… Микаса.