Печаль вещей

Микаса засыпала на грани реальности и кошмара, и всё никак не могла из него выплыть. Моменты в разведотряде, собственные переживания и мечты переплелись в совершенно невразумительный клубок, только увеличивавшийся из-за горячки. Она несколько раз силилась встать, понимая, что уже утро, но в итоге снова откидывалась на подушку. Периодически лоб холодило, на него складывали мокрое полотенце, Микаса отпинывала одеяло, но то снова возвращали, и в итоге всё закончилось так же резко, как и началось. Она приподнялась на локте, чувствуя, как силы возвращаются в пропотевшее тело. Полотенце и таз стояли рядом, поэтому девушка, шустро обтёршись остатками воды и переодевшись, окончательно поднялась, обнаружила, что её не шатает, и прислушалась. Сквозь сон периодически прорывался резкий звук, как звон, или… лай? Странно. В том мороке, каждый раз разрушавшем её бледные мечты, чёрный волк, выскакивавший из-за поворота, валивший её и принимавшийся терзать её тело, безнаказанно тычась в живую плоть острой мордой, действовал совершенно молча. Быть может, всё приснилось? Она дотронулась до собственных губ, и те донесли до неё привкус. Леви. Они с ним... Они с ним что? Целовались, да, но вместо того, чтобы сделать ситуацию понятнее, после этого действа всё стало куда как запутаннее. И, вероятно, по её вине. Перепугалась как... Не страшно же было, просто не ожидала, и теперь ничего не остаётся, кроме как выйти наружу, прямо навстречу тому звуку, который снова просачивался сюда через стены. А где Юки, интересно? Обычно прибегает, а тут как ветром сдуло. Расписная кошачья морда высунулась с антресолей, смотря на хозяйку полными недоумения глазами, и Микаса, окончательно поняв, что в доме что-то произошло без неё, поплотнее затянула пояс юкаты, выходя в коридор. Стоило двери скрипнуть – и из дверного проёма, ведущего на кухню, вылетело маленькое создание размером с буханку хлеба, слегка рыжеватое, покрытое жёстким мехом, с чёрной, будто обмакнутой в уголь мордочкой. Оно запрыгало на месте, заливаясь тем самым щенячьим лаем, задорным и весьма довольным оттого, что в известном мире прибавилось действующих лиц. – Не шуми, тётя Микаса спит, нельзя! – из кухни показался Эмиль, зачерпывая щенка на руки, а затем улыбнулся, – Ой, он вас разбудил, да? Простите, пожалуйста. – Нет, он ни при чём, я сама встала, – девушка уже и сама не могла понять, что интересует её больше – сколько сейчас времени или откуда здесь щенок, поскольку сейчас единственное, что было понятно, так это почему Юки захоронилась в самой высокой точке дома, – А эта рубашка тебе не длинновата? – Моя запачкалась, дядя Леви стирает, – Эмиль умудрился управиться со щенком, и тот, выставив вперёд все четыре короткие лапы, наконец перестал ими сучить, вместо этого завиляв хвостиком. – Микаса встала? – следом за щенком и мальчиком в коридор высунулся Леви, и Микаса почувствовала, что краснеет. Взгляд его посерьёзнел за долю секунды, – Живо в кровать. – Я в порядке, в порядке, даже жара нет, – зная, что её вполне могут погнать обратно, замахала рукой девушка. Рукава капрала были закатаны, на костяшках пальцев виднелась мыльная пена: – Не могу замерить. Эмиль, будь любезен, проверь температуру. Умеешь правильно? – Умею! – отпустив щенка, мальчик поманил девушку к себе, протягивая вперёд запястье. Сосредоточенно подержал то на лбу соседки, а затем важно заявил, – Не врёт! Правда температуры нет! Лоб прохладный. – Хорошо, – Леви махнул в сторону кухни, – Но всё равно не шаландайся туда-сюда. Садись, скоро будем есть, только рубашку достираю. – Что за история с рубашкой? И не подумай, что я тебя гоню, здорово, что ты зашёл в гости, но я пока ничего не понимаю, – честно призналась Микаса, глядя то на Эмиля, то на щенка – смотреть на Леви было себе дороже, поневоле обрадуешься, что в доме прибавилось народу. Капрал был занят стиркой, расположился в одной из своих невероятных поз, которая была бы неудобна кому угодно, кроме него, и тёр мальчишечью рубашку на деревянной доске, периодически добавляя мыло. – Я расскажу, дядя Леви? – покосился на него соседский мальчишка, на что капрал кивнул: – Твоя же история, тебе и рассказывать. – В общем, – Эмиль помешкал, – Я с ребятами на мельницу бегал, щенков смотреть. Бабушка сказала, что если я со щенком приду – она меня на порог не пустит. Я всё помнил, я старался, правда, но ведь он такой хорошенький! – в подтверждение слов мальчик снова изловил щенка, показывает того Микасе, – У него мама – чистокровный керн-терьер! Я его дрессировать буду, ухаживать, выгуливать, да, он шумный, но ведь он маленький, такое бывает. – И чутка ссыкливый, во всех смыслах, – Леви в который раз ополоснул рубашку, осматривая ту на просвет, на что Эмиль от неловкости поскрёб затылок: – Да, я его когда забрал, в рубашку закатал, не сразу понял, чего он ёрзает, мы мимо каменщиков проходили, ну и он... Словом, да, описался. Дядя Леви помогает стирать, чтобы бабушка меня ещё больше не наругала. – Так вот оно что, – Микаса села на предложенное место, понимая, что вся ситуация, равно как и действия Леви в ней, были... Невероятно милыми. – А ещё я пересказ готовлю, чтобы она сразу меня не отправила обратно щенка на мельницу относить, по книжке, «Лис на суде у короля», – для достоверности Эмиль постучал по корешку, – Там по ролям надо, я справлюсь, и надеюсь, что она разрешит оставить малыша. Простите, что напросился, но я не готов ночевать на улице. – Мы поговорим с госпожой Эльзой, не волнуйся, – Микаса изо всех сил постаралась не улыбнуться, удивляясь тому, насколько непререкаемым авторитетом пользовалась у ребёнка бабушка, а затем снова встала, – Вы тут, значит, хозяйничали, пока я отлёживалась? Хороший бульон сварили, мосол для щенка отложен? Я сделаю суп, как готовят в Хидзуру, будет очень вкусно, а вы пока спокойно доучите пересказ. – Уверена? – единственный глаз Леви недвусмысленно докладывал о том, что его хозяин не особо-то горит желанием подпускать девушку к плите, но та кивнула, наконец-то разобравшись, что провалялась до обеда. – Мне гораздо лучше, хорошенько поедим и пойдём на переговоры, – переложив кость, которая была размером едва ли не самого щенка, в миску, девушка поставила ту на пол, и четвероногая проблема взялась за мосол, с урчанием пытаясь вонзить в тот мелкие молочные зубки, – Уже решил, как назовёшь? – Штрудель, – Эмиль, только открывший книжку на нужной странице, улыбнулся, – Он очень похож на штрудель. – Славное имя, – Микаса была рада тому, что может занять руки, а также решить самую что ни на есть обычную бытовую проблему, поскольку сейчас собственные чувства казались ей тем ещё хаосом. – Он опять! – только унёсший что таз с грязной водой, что чистую рубашку ужаснулся Леви, и Эмиль, не мешкая ни секунды, сунул под щенка газету. Понял, что сделал, перевёл на капрала испуганный взгляд, на что тот лишь вздохнул: – Хорошо, что я хотя бы дочитал... Просто удивительно, сколько воды помещается в этой небольшой тушке, его перед твоим приходом для объёма накачали, как гуся на рынке, что ли? Двухмесячный собачий шкет, однако же, сделав свои дела, пошлёпал мокрыми лапами прямо к капралу и, недолго думая, вцепился зубами в его штанину. Не агрессивно, а в попытке поиграть. – Фу, – скомандовал капрал, но Штрудель ответил дерзким урчанием, и, припав пониже, потянул ткань на себя. – Мелочь, – Леви осторожно подчерпнул тушку, почёсывая щенка по животу, – Тебя вообще не интересует весовая категория противников? Только посмотри на себя, весь замарался, лапы мокрые, морда в бульоне – разве же с таким набором пустят в приличную семью? Дай-ка протру тебя, а то госпожа Эльза точно распорядится нести тебя обратно на мельницу… Эмиль, я не слышу пересказа, план хорош только когда он отрепетирован. Ты остановился на жалобе от кота Тибо. Продолжай. – Да-да, – мальчик кашлянул для вида, – Кот Тибо сказал, что Рейнеке обещал ему показать место, где водится много мышей, заманил его в сарай, а сам закрыл лаз и закричал: «Мыши, гоните мышей!», и крестьяне выбежали с дубинками, так что Тибо крепко досталось. Но у него хотя бы хвост целый, не то что у волка Изенгрима. Тётя Микаса, представляете, Рейнеке сказал волку, что лучше всего рыбачить, опустив хвост в прорубь, и в итоге тот так и примёрз, – мальчик захохотал, прикрывая лицо ладошками, – И сейчас их король, лев Нобль, учинил над Рейнеке суд, но тот всё равно выберется и сбежит в свой замок, к своей верной подруге Эрмелине. – Не торопи события, – Леви, несмотря на все возмущения Штруделя, оттёрший тому и лапы, и мордашку, принялся убирать последствия хаоса на более непригодной для чтения газете, – Жалобы серьёзные. Рейнеке напортачил. Что говорит король? – Король намерен его казнить, – для порядка мальчик покосился на страницу, – Поскольку господин лис сделал много плохих вещей, даже если и смешных. И даже если звери глупые, потому что ему поверили. Рейнеке не хочет умирать, а потому говорит, что медведь и волк клевещут на него, чтобы им досталось больше сокровищ из тех, которые они поклялись хранить – якобы давным-давно они нашли клад. Король распоряжается учинить обыск у медведя и волка, но ничего не находит, потому что Рейнеке всё выдумал. Под конец лис говорит, что всё золото спрятано у него, но если Нобль его казнит, то ничего не получит, лев хочет золото, а потому отпускает лиса на свободу... Как я справился? – Не забегай вперёд, и будем считать, что версия удачная, – наконец одобрил праведный труд Леви, доставая тарелки и столовые приборы. Микаса думлала, что он хотя бы оглянется в её сторону, но почему-то ничего подобного не последовало. Смущается гостя? Вряд ли. Суп удался на славу, Эмиль с огромным удовольствием ел длинную лапшу, звонко причмокивая, пока Штрудель проверял на зуб всё в зоне его доступа. Леви едва поставил чайник, как раздался стук в дверь. Микаса отправилась открывать, и Эмиль издал тихое «Ой», когда услышал бабушкино: «Мой сорванец у вас?» Переговоры относительно собаки состоялись в доме Аккерманов, по итогам стороны пришли к соглашению, и Эмиль, безумно счастливый от того, что ему не придётся спать на половике у входа и не нужно относить щенка обратно на мельницу, отправился домой. – Я рада, что всё обошлось, – закрыв за ними дверь, Микаса обернулась к капралу. – Я должен был спросить перед тем, как приглашать его в гости. Прошу прощения за это самоуправство. – Нет-нет, всё в порядке, я вовсе не против, – она старалась выцепить взгляд серого глаза, который уже отвели в сторону. Скажет ли он что-нибудь?.. – Чайник, наверное, остыл, пойду заварю тебе кружку побольше, вдруг это всё же была простуда. Девушка перехватила его за запястье, останавливая, а затем, шагнув поближе, заключила в объятия, да такие доверительные, что будь воля Леви – и он ни за что бы не попросился из них прочь. Но... Он должен был. – Когда ты бредила, – его руки безмолвно весели по бокам, не отвечая на чужой порыв, – То сказала: «Эрен, я не должна была». – Что? – она отстранилась, но руки всё ещё лежали на его плечах, так близко, буквально одно движение – и их губы снова встретятся, но нельзя. – Я понимаю, – ещё ни одно понимание не было для капрала таким тяжёлым, – Тоже ведь не каменная. Вот и... Забудем, ладно? Я обещаю, что больше такого не повторится. – Но, сэр… – пролепетала она ему вслед, но вскоре тоже подтянулась на кухню. Очередное молчаливое чаепитие. Дежавю. Вечером стало понятно, что за предыдущие сутки небо вылило на Парадиз ещё не всю воду: гром снова вступил в свои права, и Леви, выведя Эльке на прогулку, должен был поскорее вернуться к неудовольствию последней, которая и без того застоялась, и теперь недовольно бурчала себе под нос, впрочем, перестав возражать, когда снова полило. Микаса изображала бурную деятельность по дому, выбирала что-нибудь эдакое на завтрак из книги госпожи Джегер, но в итоге поняла, что несколько раз читает одну и ту же строчку, не продвигаясь дальше списка необходимых ингредиентов. Как она могла просить прощения у человека, который никогда её не любил? У человека, который мёртв, и у человека, который точно не имеет никакого права вставать между ними? И Леви... Можно было обидеться посильнее, решить, что ему всё равно, но Микаса, отныне умевшая смотреть за пределы этого малоэмоционального лица, видела, что ему ещё больнее. Что она могла? Сотрясать без толку воздух? Утверждение капрала после объятий ощущалось как удар под дых, требовались действия, а она, Микаса, могла лишь заботиться, а потому перед самым сном решилась: – Мы с вами массаж пропустили, сэр. – Не уверен, что это теперь уместно. Она не обиделась. Совершенно не обиделась! Ему не плевать, просто держится, где-то там, внутри, он свернулся в аккуратный клубочек, не разрешая себе мечтать. Кто бы мог подумать: Леви Аккерман вовсе не крутой загадочный мужик, а человек, проживающий нешуточные бури изнутри и так мало выпускающий наружу. А всё потому, что едва он даёт волю чувствам, по его мнению, происходит катастрофа. Или ошибка. Когда они наконец разошлись по комнатам, Микаса, смотря в потолок, периодически освещаемый вспышками грозы, поняла, что это была вовсе никакая не ошибка. И её слова во время бреда не должны быть приговором. И ещё... Она ненадолго прикрыла глаза, вспоминая свой сон, стерильный и красивый, сон девочки, а не женщины, ещё не знакомой с концепцией настоящей любви и настоящей страсти. Перед самым её пробуждением тот пасторальный образ с домиком у леса был разрушен, и чёрная волчья тень разорвала её мир, повалила, приникая всем телом, обжигая дыханием, и терзала, терзала и терзала, опускаясь всё ниже, пока девушка наконец не проснулась, не страшась, а сожалея, что всё это закончилось. Она быстро села на кровати, подтянув колени к подбородку, и всё на секунду стало так ясно, что больше не требовалось никаких слов. Только действия. Когда дверь, ведущая в выделенную ему комнату, скрипнула, Леви насторожился, но упрямо продолжил пялиться в стену. Узнал её по шагам: – Если тебе пришло в голову извиняться или вроде того – я тебя лично взашей выгоню. Ты не виновата в том, что любишь Джегера. – Я не люблю Джегера, – в голосе её слышалась дрожь, но вовсе не из-за неуверенности, Леви и возразить не успел, как почувствовал, что матрас прогибается, и девичье тело в ночной рубашке прижимается к его спине, каждым изгибом, так, что казалось, ещё немного – и капрал услышит её трепещущее сердце. Он не сопротивлялся. Только замер, такой компактный, такой тёплый, остатки страха ушли, сменившись полным принятием, и Микаса зарылась носом в его шею, обнимая сухопарную грудь, целуя туда, куда дотянулась – в мочку уха, практически бесшумно, и, чтобы уж точно быть понятой, пусть и помешкав, но опустила руку на его талию, проходясь веером пальцев по чужому животу. На этот раз он медлил, будто боялся развеять этот морок. Тихо повернулся к ней, попадая в объятья, и Микаса нашарила в темноте его губы, припадая не отрывисто, а долго, как если бы пила воду и не могла напиться, ощущая шершавость шрамов на этих самых губах, мечтая, чтобы он опустился ниже, но не остановился на поцелуях. Ей больше не нужна была побасенка из книжки, где благородный муж не тронет девушку и пальцем, пока их не обвенчают, она хотела, хотела его всем своим существом, и оторвалась от губ капрала ровно для того, чтобы положить его здоровую руку себе на бедро, комкая разделявшую их ткань. Снимай, не бойся. Рви, если хочешь. Слова не были нужны. За них говорили тела, выпутавшиеся из одежды и прижавшиеся друг к другу. После вчерашнего напора бережность Леви казалась чем-то невероятным, но Микаса не знала, как правильно, а потому молчала, лишь сопя и изгибаясь, когда его губы находили новую ложбинку для поцелуя. Нависнув над нею, он спросил одними глазами, хочет ли она этого сейчас, пойдут ли они до конца, и она кивнула. Леви сел на кровати, потянув её за собой, уложил её руки себе на плечи, а затем приподнял, будто она и не весила ничего, целуя её живот, рёбра, бутоны грудей, опуская очень медленно, пока она сама не сообразила, как это будет, расслабляясь, осторожно, сантиметр за сантиметром, чтобы сблизиться ещё больше, чтобы прижаться ещё крепче, чтобы молния, яркая, словно взрыв, в итоге осветила новое диковинное существо о двух головах, свыкающееся с общим ритмом его составляющих. Наслаждение нарастало, они просто не могли не ускориться, и, уже откинувшись на смятые простыни, Микаса ощущала импульсы, превращающие её позвоночник в жидкость, а каждую мышцу – в трепетный лепесток, и больше не могла молчать. – Леви. Он замедлился, будто впервые услышал собственное имя, ответ его был похож на рычание, но отныне Микаса не боялась волков, тая под одним из них. – Ещё. – Леви, – она гладила его по затылку, плечам, спине, это имя казалось музыкой, прекраснее всего, что когда-либо слетало с её губ, и изогнулась к нему навстречу, ощущая, что в один миг разбивается на тысячу осколков, но её тут же склеивают жидким золотом, как пресловутую вазу из Хидзуру, и теперь она – произведение искусства, которое держат лучшие руки на свете.