Антагонистка. Акт II

      – Даже не надейся, что понравишься ей.       – Почему это? – Я поймала взгляд мамы через зеркало, возле которого стояла уже с полчаса и по очереди прикладывала к себе то одни, то другие вещи, но никак не решалась на что-то конкретное. Одно казалось слишком повседневным, другое – чересчур официальным, третье – вообще фривольным, и потому усидеть сразу на всех стульях – и понравиться Илье, и произвести правильное впечатление на его маму – казалось задачкой отнюдь не тривиальной. Ведь я понятия не имела, с чем столкнусь, когда приду к ним домой.       – Потому что мамы мальчиков и мамы девочек – совершенно разные люди, Настен.       – В самом деле?       – Конечно, – покачала она головой так, будто удивлялась, почему я не соглашаюсь сходу с настолько прописными истинами, но потом, заметив, что озадаченное выражение так и не сошло с моего лица, вздохнула: – Разумеется, цель любой матери – это счастье ее ребенка: хорошее образование, правильное воспитание, ценности и представления о мире, которые она закладывает своим детям в головы многие годы, помощь с выбором профессии, построением карьеры, забота о материальном благополучии – все это, как вы сейчас говорите, базовый минимум.       – А что роскошный максимум?       – Ну… – Мама неопределенно повела плечом и пробежалась кончиками пальцев по зубцам пластиковой диадемы, которая вот уже лет пять короновала мою прикроватную лампу, потом сдвинула в сторону раскиданные шмотки, забрала к себе на колени плюшевого медведя и удобно устроилась на розовом покрывале моей кровати. – Роскошный максимум – это влияние на выбор партнеров. Ты гирлянды, может, выключишь? День же, светло.       – Мне нравится. И я не думаю, что Илья – тот самый сыночка-корзиночка, которому можно указывать, с какой девушкой встречаться, а с какой нет. – Я отбросила в сторону классический жакет и вытащила из гардероба худи.       – Ох, недооцениваешь ты материнское влияние на мужчину, Настен, – хмыкнула та. – Очень немногие в критически конфликтной ситуации способны разорвать отношения с матерью – или хотя бы жестко и навсегда поставить ее на место – и выбрать любимую девушку. Остальные же пытаются усидеть сразу на всех стульях, что в конечном итоге отравляет жизнь каждого участника конфликта. А то и вовсе приводит к алкоголизму, изменам, разрушению брака и так далее… Но я, конечно, сейчас о другом, – на этих словах она легкомысленно махнула рукой, будто резко потеряла интерес к тому, что не имело к нам Ильей никакого отношения. – Если мать посчитает тебя недостойной своего сыночки, она будет долго и упорно капать ему на мозги, как при китайской пытке, да еще, скорее всего, будет применять разного рода манипуляции и играть на его слабостях, пока в конечном итоге не добьется своего. И пока, – мама со значением подняла указательный палец, – не останется единственной женщиной в его жизни.       – И зачем Веронике Григорьевне так поступать? – нахмурилась я, отправив худи в кучу с предыдущими забракованными вещами: накануне Илья уже сказал, что его мама настроена по отношению ко мне весьма благодушно, поэтому сейчас я переживала, скорее, о том, что не оправдаю надежд и каким-то образом потеряю фору первого впечатления, а не о том, что мне придется бороться за ее расположение.       – Потому что, если судить по тому, что я видела на вашем этом празднике для мам, твой Илья – единственный мужик на свете, который эту Веронику любит. Просто поверь моему наметанному на такие вещи глазу.       – А как же муж? – нахмурилась я сильнее.       – Не смеши меня. Она его боится до трясучки.       Я постаралась припомнить то, с какой опаской Вероника Григорьевна решилась отпустить Илью на выдуманный мною визит к Любавиной и таким образом перенести бронь ресторана, а вместе с ней планы главы семейства, и пришла к выводу, что, наверное, мама права.       – Так зачем же она тогда меня позвала?       – Чтобы посмотреть на тебя повнимательнее.       В интонации, с которой мама это произнесла, было нечто такое, что немедленно запустило в моем воображении вереницу ярких образов: вот Вероника Григорьевна придирчиво осматривает меня на пороге, потом заглядывает в зубы, оценивает качество кожи и ногтей, копается в волосах, проверяя на наличие вшей, задает серию тестовых вопросов, на которые мне не выдали единственно верные ответы – а потом просто захлопывает перед моим носом дверь.       Блядь, вот и за что мне все это? Говорила же Илье, что он явно торопит события.       – И что предлагаешь делать? – Я наконец обернулась к маме, так и не выбрав, что примерить следующим. – Не хочу идти туда, где мне снова придется доказывать, что я имею на Илью право.       – Ну, во-первых, предлагаю тебе смириться с этим положением вещей и не принимать на личный счет. Потому что не в тебе дело, а во всем женском роде сразу. И так будет не только с Вероникой, а с любой мамой вообще. Во-вторых, постарайся просто не выпячивать свое «я» и больших претензий на ее единственного, обожаемого и ненаглядного, мальчика, которого она растила исключительно для себя. Не спала ночами, купала, пеленала, кормила с ложечки, выбирала ботиночки и делала заметки на дверном косяке, чтобы отслеживать, как он растет. Кстати, придешь к ним домой, глянь, есть ли такой косяк, и если да, то посмотри, в каком возрасте прекратились зарубки. Если в семь лет – норма. Все, что старше, считай верным признаком того, что пуповину там так и не перерезали. Но если увидишь отметку после тринадцати – беги, потому что, возможно, она до сих пор его грудью кормит. – Мама страшно округлила глаза, и я прыснула.       – Будь покладистой, мягкой, – продолжала меж тем она, – занимай как можно меньше пространства, во всем соглашайся, говори потише и поменьше, но не стесняйся выказывать свое обожание Ильей. Если придется, скажи не «он потрясающий парень», а «вы, Вероника Григорьевна, воспитали потрясающего сына». Если спросят о твоих планах на жизнь, отвечай с ориентировкой на него.       – В каком смысле?       – Ну, мол, одиннадцать классов закончу, а дальше буду принимать решение в зависимости от того, что выберет Илья. Но, скорее всего, это будут какие-то социальные сферы: может быть, учитель начальных классов или реклама.       Это заставило меня поморщиться.       – Вообще-то, училкой я быть не планировала. Равно как и рекламщицей.       – Ой, да кому какое дело? – закатила глаза та. – Учитель – это стереотипная профессия про служение, жертвенность и любовь к маленьким детям, чтобы маму умаслить. А реклама – это чтобы Илья подвоха не заподозрил.       Поразмыслив еще немного и не придумав никакой альтернативы маминым вариантам, которые вовсе не были мне по душе, я вынуждена была согласиться. Признаться, пока что я вообще не особо думала, куда податься после окончания школы, а потому даже вузы не мониторила. Будучи помладше, мечтала стать актрисой, но только для того, чтобы стать непосредственной участницей и главным лицом всех этих невероятно красивых историй любви, которые я смотрела лишь с экрана. Но потом поговорила с мамой, и та опустила меня с небес на землю, банально включив телик и показав, какие сериалы и фильмы снимают в России.       – Это тебе не Нетфликс, Настен, – подвела она итог после просмотра рандомной серии с канала «Домашний». – И никаких братьев Сальваторе тебе не светит. Сплошные «Она отказала мне, сказала, что любит тебя. Да она не может любить меня…»       На этом мои мечты об актерском будущем, собственно, и закончились. Правда, желание блистать никуда не делось. Но, кажется, именно в этом и заключалась основная причина, почему с Вероникой Григорьевной мне стоило вести себя тише воды и ниже травы.       – Если покажешь, что собираешься претендовать на звание главной женщины в жизни Ильи, то пиши пропало. Его мать включится в конкуренцию, независимо от того, осознает она это или нет. Будет цепляться, кривить морду, отвешивать сомнительные комментарии. Тебе это не надо. Тем более в самом начале отношений. Так что давай-ка лучше волосы в косу и вот это надень, нейтральное. – Мама вытащила из груды шмоток бежевую блузку и простые прямые джинсы.       Я посмотрела на них со вздохом и ушла к трюмо за расческой и резинкой.       – Неужели нормальных мам вообще не существует?       – Да почему, – задумчиво поджала она губы. – Есть уверенные в себе состоявшиеся женщины, счастливые в браке, довольные своей жизнью и, скорее всего, имеющие не одного сына, а несколько. Или вообще кучу разнополых. Тогда им тупо некогда вгрызаться в единственного бедолагу. Наоборот, сбагрила из дома – и слава богу, меньше носков теперь по углам собирать. Но все это точно не про Веронику.       Неторопливо перебирая пряди в пальцах, я заплетала косу и думала, что, наверное, знаю одну женщину, подходящую под описание нормальной матери – тетя Лариса, мама Лизы. Уж кто-кто, а она точно не всматривается в рубашки Артема, стараясь отыскать на них непроглаженные участки, за которые можно было бы назвать его девушку криворукой неряхой. Ведь у нее был дядя Женя и младшая дочь, а еще работа, увлечения и куча разных забот. Жаль, что я в упор не помнила, упоминал ли Илья хоть раз о том, что его мама где-то работает – или хотя бы благотворительностью занимается, а не одним лишь сыном, – а потому нервозность моя нарастала с каждой последующей маминой репликой все сильней.       Причина не доверять ее словам у меня была только одна: свою собственную свекровь мама не видела, кажется, даже на фотографиях и личного опыта знакомства с родителями своего избранника не имела, потому что те умерли задолго до ее появления в жизни отца. С другой стороны, у мамы было много приятельниц и их примеров, чтобы собрать внушительную статистику и составить мнение. Так разумно ли было бы с моей стороны довериться легкомысленным заверениям Ильи, отмахнуться от маминых напутствий и поплыть по течению?       – Да не трясись ты так, – улыбнулась мама, очевидно, заметив, что хмурая складка между моих бровей становится все глубже и глубже. – Я же тебе просто худший расклад обрисовала, который наверняка очень далек от реальности. И которого, к тому же, будет вдвойне проще избежать, если придерживаться моих нехитрых инструкций. Просто держи в голове, что она хозяйка и глава. Если получится, сделай комплимент чему-нибудь, что она точно выбрала сама, а не дизайнеры, горничная или кто-то еще: салфеткам на столе или домашним цветам. Сорту чая, я не знаю – мелочи. Доброе слово и кошке приятно. И так постепенно, тихой сапой…       Я кивала, соглашалась и всеми силами старалась сдержать растущий уровень своей тревоги. Но получалось откровенно плохо.       – Все-таки ужасно несправедливо, что парни через все это не проходят, – пожаловалась я, когда наконец-то полностью собралась и теперь наводила последние штрихи: надевала золотые серьги, потому что мама настояла. Мол, скромность скромностью, а социальное равенство надо обозначить.       – Проходят и еще как. Знаешь этих… Когда к папочкиной принцессе ни на какой кривой козе не подъедешь. – Она кивнула в сторону постера на моей стене с надписью «My little princess», но потом встретилась со мной взглядом и мысль свою не продолжила. Потому что мы обе прекрасно знали, что в моем случае вся эта розово-диснеевская комната, включая пресловутый постер, была делом маминых рук, но никак не отца.       Из дома я вышла по итогу в препоганейшем настроении – тревожном и дерганом. Ехать вообще никуда не хотелось, потому что мне страх как надоело кому-то что-то доказывать, натягивать улыбку, изображать наивное непонимание, когда по факту я прекрасно знала, что именно человек обо мне думает, а еще строить из себя хорошую девочку, которая по дефолту должна доказывать, что заслуживает то, что имеет, а не то накажут и отберут. Эти и другие мысли я вяло жевала, как старую, обезвкусевшую жвачку, пока обувалась, завязывала шарф и спускалась на лифте. И только долгий и прочувственный поцелуй Ильи немного развеял мои печали. А еще напомнил, ради чего мне все-таки стоило через все это пройти: перспектива остаться с ним после испытания наедине зажглась на горизонте дня путеводной звездой.       Поцелуй этот, однако, был недолгим, потому что нас ждало такси. Илья заехал за мной прямо к подъезду и поспешно отправил в машину, потому что январские морозы закручивались лихо.       – Боже, я промерзаю до костей буквально за секунду, – сетовала я уже сидя в теплом салоне и поспешно растирала руки. – Постояла всего ничего – и аж трясет. У тебя как акклиматизация проходит?       – Получше уже. – Илья забрал мои пальцы к себе и накрыл ладонью. – Мне, кстати, там наоборот тяжелее было освоиться. В жару из декабря – мазало дня два. Блин, тебя реально трясет, эй.       Он подтащил меня к себе под крылышко и крепко обнял, обдав ароматом своего парфюма.       – Это, может, от нервов еще, – пробубнила я ему в ворот пуховика, с наслаждением вдыхая запах. – Ни разу с родителями парня не знакомилась.       В ответ над моей головой раздался тихий довольный смешок.       – Смешно ему…       – Не смешно. В смысле, не в этом дело. Просто… Во-первых, ты сейчас дико милая и пробуждаешь во мне большого папу-медведя, который хочет этот ворчливый комочек отогреть и затискать. – Он ткнулся носом мне в макушку и забавно посопел. Получилось горячо и приятно. – А во-вторых, мне, если честно, просто нравится быть первым в этом смысле. Такая… прям важная ответственность.       И хотя Илья вряд ли имел в виду что-то этакое, но пошлые мысли, неизбежные и естественные, наверное, при такой близости, да еще в подобных формулировках, взволновали меня и заставили пришипиться, опалив щеки. Благо видеть этого парень не мог.       – К тому же я точно знаю, что все будет хорошо, – продолжил меж тем он. – Мама у меня супер. Все друзья, кто был в гостях, так говорят.       «Так то друзья», – заметила я мысленно. И следом в голову пришла другая мысль:       – А… не друзья что говорили? – спросить о предыдущих девушках прямым текстом я не решилась.       – Не друзья? – Он тоже понял не сразу, но потом, кажется, сообразил: – А, ты про… Ну, там ситуация была совсем другая.       – В каком плане?       Илья какое-то время помолчал, словно подбирая слова – или в принципе размышляя о том, стоит ли мне об этом говорить. Но потом все же раскололся:       – Мама считала, что Кристина на меня плохо влияет. Слушай, это долгая история, я был… младше и глупее, сам много ошибок понаделал. Давай как-нибудь в другой раз об этом поговорим, ладно? Сейчас самое главное то, что о тебе мама совсем другого мнения. Поэтому, как уже говорил, переживать не о чем.       Вчера, когда Илья огорошил меня внезапной новостью о том, что со мной хотят познакомиться, я завалила его кучей вопросов: а почему? и зачем? откуда его мама вообще обо мне узнала? что спрашивала и что конкретно он рассказал?       По итогу же вышло, что неладное его мама заметила уже на второе утро, когда Илья сразу после завтрака отправился в лобби и просидел там с телефоном в руках добрые три часа. За обедом уточнила, нет ли проблем с учебой или в хоккейной команде, и, видимо, одной невнятной отмазки сына женщине хватило, чтобы выйти в своих подозрениях на верный след. Вечером, обнаружив Илью все так же в лобби, ничего ему не сказала, а вот уже на следующее утро прямо и без обиняков спросила: «Как ее зовут?» Немного повиляв, парень все же был вынужден признаться, что некая «она» правда существует и зовут «ее» Настя. А уже после непродолжительной задумчивой паузы мама спросила, не та ли самая это Настя, которая помогала ему с выступлениями, а потом утащила выкладывать сердечко из свечек под больничными окнами какой-то там девочки.       Рассказ Ильи о том разговоре вызвал во мне смешанные чувства. Сперва мне сильно польстил тот факт, что меня запомнили, но уже через пару секунд я задумалась: а хорошо ли это? Потом порадовалась, что Любавина так и осталась для Вероники Григорьевы «какой-то там девочкой» – это говорило о том, что Илья маме о ней не рассказывал вовсе. Затем я словила очередной приступ паранойи и задалась вопросом, правда ли он не рассказывал о Любавиной – или же это мне сейчас подавали информацию таким образом. Следом я поспешила отмахнуться от этих мыслей, потому что уж в чем в чем, а во лжи и лукавстве Илья ни разу замечен не был, и мерить людей по себе вообще-то нельзя, Настя, фу.       – Так ты, значит, тут живешь? – изумилась я, поднимая глаза на знаменитую многоэтажку на площади Свободы.       Колоссальное сооружение, своим величием и статью больше напоминающее феодальную крепость, нежели обычный жилой комплекс десятых годов постройки, врезалось самым мощным своим углом в площадь, как ледокол в холодное океаническое полотно. Город внизу казался незначительным и маленьким, а стихийно припаркованные по обочинам и припорошенные снегом машины напоминали крошечные кипучие барашки на гребнях волн.       И несмотря на то что я миллион раз видела этот дом и проходила мимо него раньше, сейчас он почему-то казался особенно впечатляющим. Аж дух захватывало.       – Да, а что? – улыбнулся Илья, помогая мне выйти из такси.       – Не знаю, – покачала головой я, в самом деле не имея представления, что ответить и как объяснить свое вытянувшееся лицо, поэтому отболталась первым попавшимся: – До сорокового лицея тебе было явно ближе ходить, чем в наш.       Илья глянул в сторону улицы Варварской, которая прямым лучом исходила из площади Свободы. Там, буквально метров через триста, можно было наткнуться на лицей.       – Это центр города, Насть, – пожал плечами парень, кажется, не испытав никаких ностальгических чувств, а потом взял меня за руку и повел во двор. – Тут до всего близко. В том числе до твоего дома – пятнадцать минут пешком.       – Когда это ты ко мне пешком ходил? – удивилась я, подняв на него сощуренный взгляд, но на это Илья лишь рассмеялся и, ткнув меня пальцем в кончик носа, сменил тему.       Вскоре мы миновали ворота, которые, разумеется, открывались по магнитному ключу, пересекли территорию жилого комплекса и зашли в один из подъездов. Там было как в музее, и я немного приуныла: как бы ни были обеспечены мои родители, на фоне семьи Казанцевых я ощущала себя средним классом. Наверное, как-то так чувствует себя Огарков рядом с почти любым учеником нашей школы.       Лифт остановился на шестнадцатом этаже.       – Ну, ты как? – заботливо поинтересовался Илья, вышедший из кабины первым и уже звенящий ключами от квартиры. – Настроилась?       – Вроде того, – мяукнула я, решив не упоминать, что настроилась я на долгое и сложное противостояние в режиме постоянной бдительности и обороны, а вовсе не на то, что он, скорее всего, сам имел в виду.       Наконец щелкнул замок металлической двери, и парень пропустил меня внутрь. Еще секунду спустя меня окутало теплом и сладковатым запахом свежей выпечки, которую как будто бы только что вытащили из духовки.       – Мам, это я! – крикнул Илья в пространство квартиры.       – Не один, надеюсь? – тут же ответил ему уже знакомый мне приятный женский голос. – Настюшу не потерял по дороге?       – Настюша со мной, – подтвердил он, и голос его дрогнул от с трудом сдерживаемого смеха.       Я ошарашенно выпучила глаза и уставилась на Илью:       – Настюша?       – Поздоровайся, – шепотом посоветовал он и принялся разматывать на мне шарф. Глаза его сияли искорками удовольствия и озорства: кажется, парень искренне наслаждался неловкостью ситуации.       – З… – я прочистила горло. – Здравствуйте!       – Ох, а я вот как раз почти закончила на стол накрывать. – Вероника Григорьевна выплыла из-за угла, вытирая руки светлым кухонным полотенцем. – Еле успела.       Женщина выглядела ровно так, как я ее запомнила – приятная, но не впечатляющая. Разве что сейчас выглядела немного живее, чем тогда: чуть больше азарта в глазах и немного лихорадочный румянец на щеках. Несколько темных прядочек выбились из гладкого пучка на затылке, но в целом какой-то особенно позитивной и энергичной или хотя бы уютной и домашней, как та же тетя Лариса, она не выглядела. Вместо цветастого халата и фартука на поясе – шелковое платье в пол с огромными рукавами, которое одинаково хорошо подошло бы, как для дома, так и для пляжа – или прогулки по фруктовому рынку в какой-нибудь жаркой восточной стране. Вместо следов сахарной пудры на лице – едва заметный, замаскированный тональным кремом и пудрой синячок на лбу после инъекции косметолога. Вместо распаренного кухонной плитой и духовкой тела – утонченный аромат от Живанши. И все это в декорациях неприлично дорогой и просторной квартиры.       Она в самом деле сама пекла булочки?       – Серкан и Эда задержали? – уточнил Илья в ответ на ее оправдание, и женщина чуть покраснела:       – Нет, просто… Настюш, вон туда пуховик можешь повесить. Тапочки тебе дать?       – Да, спасибо, – кивнула я и направилась было в гардеробную, но Илья не позволил сделать мне больше пары шагов. Красноречиво закатив глаза, он забрал у меня пуховик и развесил обе наши куртки на вешалки, а потом подал одноразовые тапочки для гостей, как в отеле.       – Других нет, извини.       – Ничего страшного, – покачала головой я и переобулась, а потом вышла наконец из натоптанной прихожей в… холл? коридор? как это называлось вообще? – Мне очень приятно с вами познакомиться, Вероника Григорьевна. Простите, что наследили.       – Ой, пустяки, – с неестественной расслабленностью отмахнулась женщина – и рукава ее платья хлопнули, как крылья огромной бабочки. Глаз она тем не менее от меня не отвела ни на секунду. – Мне тоже очень приятно.       Сейчас она смотрела совсем не так, как в школе – пытливо, пристально, подсаживая на кожу неприятное зудящее ощущение, будто от меня чего-то хотят. Хотя, возможно, я сама себе это надумала из-за нервов и взгляд Вероники Григорьевны вовсе не ощупывал мое лицо и тело со слышимым звуком калькулятора. Брови, ресницы, волосы, макияж, одежда, маникюр – все то, по чему легко можно составить представление как о социальном, так и о финансовом положении девушки.       Как бы там ни было, фейс-контроль я, кажется, прошла, и приветливая улыбка хозяйки квартиры, когда она наконец закончила свой беглый осмотр, это подтвердила:       – Идемте. Я накрыла нам в гостиной.       Следуя за ней и продолжая крепко держаться за локоть Ильи, я вдруг не к месту подумала о Майе. Заявись она сюда в чем-то наподобие той позорной кофточки с подвальной вечеринки, ее бы с порога заклеймили лишенной вкуса деревенщиной, а Илье почти наверняка ненавязчиво бы намекнули, что этого печального щенка стоит оставить на той же помойке, где он его и подобрал.       В целом квартира семьи Казанцевых производила примерно то же впечатление, что и квартира Антипенко, с той лишь разницей, что если вторые явно предпочитали хай-тек, то первые – нестареющую классику. Монохромная светлая палитра, выверенные пропорции и симметрия, геометрический паркет, окна со шпросами, стены и многоуровневые потолки с молдингом – уместная дань неуместной для городской квартиры лепнины, – массивные резные двери, стеклянные люстры, дорогие ткани и настолько изящные ножки столов и стульев, что рядом с ними было страшно ходить, не то что как-то взаимодействовать. Каждый предмет в этой огромной квартире с бесконечно высокими потолками дышал дороговизной. Причем именно дышал, а не кричал, напоминая всякому гостю не сутулиться, не серпать, а еще лучше не употреблять слов типа «серпать» и перейти на чопорный английский. Потому что, например, от вида кованого журнального столика со стеклянной столешницей, на котором стоял тончайший фарфоровый сервиз с позолоченными каемочками, мне захотелось повернуться к Илье и серьезно спросить, какой, блядь, титул носит их семья.       – Что я вижу, – меж тем со смехом протянул тот. – Мам, ты серьезно достала бабушкины чашки ради такого дела? Даже не помню, когда в последний раз видел их на столе.       Я огляделась в попытках отыскать доказательства того, что в этой семье в принципе пьют чай или кофе из обыкновенных кружек, с дурацкими принтами и надписями, как нормальные люди. Но не нашла даже подтверждения того, что здесь в принципе кто-то живет: слишком чисто, почти нездорово. Какие уж тут косяки с замерами роста – квартира будто к фотосессии подготовлена.       Или же такие кружки тут есть, просто они стоят по разным комнатам?       – На самом деле, мне давно хотелось, да все повода не находилось, – легко пожала плечами та. – А тут… – Женщина обратила на меня сияющие удовольствием глаза. – Настюш, я так рада, что ты смогла к нам выбраться.       Отчего-то мне стало не по себе.       – Спасибо, что пригласили, – вернула я тем не менее любезность и аккуратно опустилась на скрипнувший дорогой обивкой диванчик рядом со столом. Судя по убранству последнего, булочки к чаю действительно были выпечены вот только что, где-нибудь в ближайшей булочной, и привезены экспресс-доставкой.       Илья меж тем, будто ничего особенного в воцарившейся атмосфере не чувствовал, сел рядом со мной – достаточно близко, чтобы при желании дотронуться, но все же на приличествующем моменту расстоянии. Он был спокоен и расслаблен, и мне ужасно захотелось прижаться к нему, чтобы перенять немножко его уверенности. Но под все не отпускающим меня взглядом его матери я себе такого, конечно, позволить не могла.       – Я ведь так толком тебя и не поблагодарила за… всю твою помощь моему сыну, – меж тем веско проговорила Вероника Григорьевна, принявшаяся разливать чай по нашим чашкам. Двигалась она грациозно и плавно, словно проделывала нечто подобное далеко не в первый раз. – С концертом, я имею в виду, – добавила она поспешно, видимо, заметив некоторую неуверенность на моем лице. – И больше всего за то, что прикрывала его с репетициями и тренировками. Очень важно, чтобы он поменьше пропускал. Думаю, ты это понимаешь.       – Конечно, понимаю, – тут же покладисто кивнула я и аккуратно положила себе на блюдечко особенно аппетитный круассан. – И хотела бы вас заверить, что если в будущем возникнут похожие сложности, вы всегда сможете на меня положиться.       – Это хорошо, – произнесла Вероника Григорьевна как-то рассеянно, глядя на мое блюдце, а потом смущенно заулыбалась: – Ой, совсем забыла предупредить, что эти с шоколадом и я их специально для Ильи заказала, он не ест другие… – И дернула рукой так, будто остановила себя в самом зачатке импульса переложить круассан с моей тарелки на его.       – Мам, не выставляй меня избалованным ребенком, пожалуйста, это кринж, – закатил глаза тот. – Насть, это просто мои любимые, но если ты хочешь именно их…       – Нет, все нормально, – тут же отреагировала я и поменяла наши блюдца местами. Краем глаза увидела удовлетворенную улыбку на лице Вероники Григорьевны и мысленно записала на свой счет еще одно очко.       – Точно? – понизив голос, Илья качнулся в мою сторону. Я привычно втянула носом запах его парфюма, теплой волной прокатившийся по телу. Желание взять его за руку – а лучше забраться на колени и уже оттуда, как из надежного укрытия, вести все эти беседы – стало почти невыносимым, иголками прошив ладонь и весь правый бок. – Я так-то не голодный, – добавил парень.       – Если мама специально для тебя взяла, то они твои, – возразила я, уже взяв себе пончик с соседней тарелки. Но прежде чем отправлять его в рот, на всякий случай взглядом спросила разрешения у женщины с другой стороны стола. Вероника Григорьевна едва заметно кивнула, благодарно улыбнувшись.       – Так о чем это мы? – несколько рассеянно уточнила она. – Ах точно, о хоккее. Да, Настюш, спасибо, что приняла на себя основной удар со всеми этими выступлениями. Илья… – Она посмотрела на сына с настолько неприкрытой нежностью, что в моей голове тут же пробежали насмешливые комментарии мамы. – В общем, ему нужно очень стараться, чтобы попасть в молодежку.       – И я стараюсь, – мягко улыбнулся ей парень. – Не переживай, все под контролем.       А вот тут я, признаться, удивилась: неужели Вероника Григорьевна поддерживала желание сына отвертеться от тех планов, которые на него строил отец? Интересно, каким образом? Спорила с ним до хрипоты или просто тихонечко держала кулачки, но вслух только соглашалась и кивала? Глядя на женщину сейчас, я предполагала второе. Но уточнять, чтоб знать наверняка, разумеется, не стала, а завела типичный светский смол-ток.       – Как прошел ваш отпуск в Доминикане?       По мере продвижения незамысловатой беседы про путешествия, достопримечательности, сервис, гастрономические изыски, любопытные особенности тех или иных стран и все такое прочее я постепенно расслаблялась. Внезапно выяснилось, что у нас с Вероникой Григорьевной много общего: она, как и я, предпочитала города пляжам и активный отдых пассивному. Оказалось, что обе мы любим диковинные морепродукты и водоросли, отчего Илья изобразил на лице позыв тошноты, и мы синхронно на него зашикали. На обсуждение злачных мест Мадрида ушло по меньшей мере полчаса, по окончании которых мы с Вероникой Григорьевной уже непринужденно улыбались друг другу и даже легонько подшучивали. Соглашаться с ней и делать комплименты по понятным причинам было несложно. Небольшая заминка произошла только один раз: когда я, увлекшись, ляпнула, что «ваще охерела». Вероника Григорьевна тогда застыла в мимике и метнулась взглядом к Илье, но тот, слава богу, нашелся быстро:       – Ну а как тут еще выразиться? Ты слышишь вообще, что она рассказывает? Заблудились в цыганском гетто! Тут бы даже ты охерела.       Женщина смущенно засмеялась и кивнула:       – Пожалуй, да.       Мы встретились с Ильей взглядами, и я испытала сильное желание его поцеловать, но ограничилась лишь благодарной улыбкой. Тот приподнял бровь с многозначительной усмешкой, как бы говоря, что все благодарности с удовольствием примет после.       В остальном же чаепитие прошло гладко. Мамины установки, хоть и казались поначалу злостным науськиванием, выбивающим мне почву из-под ног, в итоге оказались полезными. Благодаря им я довольно ловко обходила подводные камни и считывала намеки. Например, о том, что чувства чувствами, а учеба и спорт для Ильи должны оставаться на первом месте; что я очень зря не интересуюсь хоккеем и просто обязана побывать на его тренировках, чтобы посмотреть, какой он молодец и окончательно убедиться, что спорт превыше всего. Илья на все это лишь выразительно вздыхал, но никак не комментировал, снисходительно позволяя маме выразить всю затаенную озабоченность, что отношения с резвой девицей перетянут его на темную сторону. Благо, особо резвой я не казалась – спасибо маминым заветам.       – Настюш, а какие у тебя планы на будущее? – спросила меня Вероника Григорьевна, когда наши чашки совсем опустели.       – Оу, ну… Закончу школу и… Признаться, я еще толком не думала по этому поводу. Но, наверное, выберу профессию, связанную с социальной сферой. Может быть, учителем начальных классов. Или подамся в рекламу.       – Учителем? – подняла брови Вероника Григорьевна, однако взгляд ее заметно потеплел. – Любишь детей?       – Реклама тебе бы пошла больше, – чуть подумав, заметил Илья.       Блин, мама, скажи честно: как ты это делаешь?       Мы поговорили еще немного, обсуждая карьерные и финансовые возможности в профессиях, на которые мне было глубоко начхать, и пришли к выводу, что работать с детьми для девушки более естественно. Потом, конечно же, затронули тему моей семьи и, когда я сообщила, кто мой отец, Вероника Григорьевна еще раз подтвердила, что дети предпочтительнее – раз уж проблем с деньгами я не испытываю и активно работать мне никогда не придется.       – Наберешься полезного опыта, а потом удачно выйдешь замуж – ты ведь посмотри, какая красивая, – и все у тебя будет хорошо.       И мне вдруг показалось, что последняя фраза звучала так, будто несмотря на предыдущую беседу, прошедшую в легкой и благожелательной атмосфере, счастья мне все-таки пожелали где-нибудь подальше от Ильи. Неужели из-за того бранного слова? Когда и каким образом я умудрилась завалить это чертово собеседование?!       В ноги мне ударило тревожным холодом, и я тут же метнулась испуганным взглядом к Илье. Парень же, кажется, в этот самый момент думал о чем-то другом и чувства испытывал совсем иные. По внешним признакам, это был испанский стыд:       – Так, ну это уже перебор, ма. – Он с преувеличенно громким звоном поставил свою чашку на столик, а потом взял меня за руку в знак поддержки. – Мы, наверное, пойдем и, не знаю, кино посмотрим. Погромче. Чтобы не слушать, что ты еще придумаешь.       – Хорошо, прости, – улыбнулась женщина и покаянно опустила голову. – Не забудь только, что отец обещал вернуться к восьми вечера.       – Я все помню, и мы к тому времени уйдем. Не переживай. – Он поднялся с дивана и, по-прежнему не выпуская моей руки, увел меня из гостиной. Все во мне, однако, требовало вернуться и, стерев с лица приветливое выражение, потребовать немедленного и подробного отчета, где я напортачила. Чем не угодила? В каком моменте была недостаточно, блядь, хороша для этой семьи, этого дома, лично для Вероники Григорьевны и ее сына в частности? Который, между прочим уже давно вырос и принимает самостоятельные решения, а ко всему этому нездоровому кудахтанью своей чокнутой мамаши относится с нескрываемым снисхождением!       – Извини за это, – попросил меж тем Илья, крепче сжимая мою руку. – Она просто давно не принимала в гостях никого… эм… неофициального.       «А еще давно не самоутверждалась ни на ком, кроме горничных, очевидно!»       – Все нормально, – заверила Илью я как можно более спокойным голосом, а потом, убедившись, что Вероника Григорьевна видеть нас больше не может, остановила парня и обняла его вокруг талии, уткнувшись носом в шею.       Вдох-выдох, Настя, вдох-выдох. Все закончилось. Все это уже неважно. Ты достойна, ты заслужила. Он теперь твой. Только твой.       Мы постояли так несколько секунд, пока я не надышалась всласть и не почувствовала, что способна разговаривать спокойно.       – Она у тебя домохозяйка? – спросила я, подняв на Илью глаза, но прежде чем ответить, тот внимательно осмотрел мое лицо, будто бы проверяя, в порядке ли я, а потом ненадолго прижался губами к моим губам. И, черт возьми, да, это оказалось ровно тем, что мне было нужно: подтверждение, что Илья мной доволен, что я со всем справилась, что мое эмоциональное состояние для него важнее того, что там подумала его мама.       – Не совсем, – произнес он спустя несколько секунд. – У отца крупный бизнес, которым он по закону не имеет права владеть как депутат. Поэтому компания записана на маму. Она соучредитель наравне с еще несколькими важными дядьками. Поэтому мама там… время от времени появляется.       – А что за бизнес?       – Строительный. Элитное жилье преимущественно в центре города.       – Погоди! – осенило меня вдруг. – А вот этот дом…       – Да, – подтвердил Илья, уловив суть моей догадки. – Его тоже. Может быть, мы все же перестанем топтаться в коридоре? – А потом обнял меня за талию, приподнял над полом и, смешно болтая моими ногами, дотащил до ближайшей двери. – Милости прошу.       Волнительное предвкушение захватило меня целиком: сейчас я войду в комнату Ильи. Увижу своими глазами то место, где он проводит больше всего времени. Его личные вещи и важные мелочи: может, плакат с любимым хоккейными командами или фигурки из аниме-сериалов. А может, просто небрежно брошенную на спинку стула толстовку, которая вся пропахла им. Так или иначе, все это место одним своим видом расскажет о моем любимом человеке куда больше, чем он сам когда-либо смог бы – даже если бы очень постарался.       Дверь распахнулась, и улыбка застыла у меня на губах, словно наклеенная на скотч.       – Что-то… не так? – через паузу уточнил Илья.       – Н-нет, – не очень уверенно выдохнула я, несмело проходя внутрь и продолжая бродить растерянным взглядом по окружающему пространству. – Просто… Просто тут так…       Мне не удалось с ходу подобрать слово. Пусто? Безлико? Не по-настоящему?       Как и все остальные комнаты в этой квартире, эта была выполнена в лучших традициях модных дизайн-журналов: все такое красивое, стильное, гармонично подобранное и… такое же неживое. Не верилось, что вон на той кровати с витым деревянным изголовьем, укрытой толстым пледом в красно-коричневую клетку, и правда кто-то хоть раз спал. Что если отодвинуть наполовину зеркальную дверцу вон того шкафа-купе, то внутри найдется одежда, а не сиротливая пустота с забытым кем-то из сотрудников магазина пластиковым стаканчиком. Что книги из этого мастерски встроенного в интерьер книжного шкафа хотя бы раз открывали и читали по-настоящему – и что под обложками действительно есть текст. Что комнатные растения, стоящие на его выпирающих по бокам секциях не пластиковые. Или что компьютер, стоящий вон на том письменном столе, в принципе включается.       Единственное, что здесь хотя бы чуть-чуть напоминало о том, что эта комната принадлежит кому-то – принадлежит Илье, – это были фотографии, висевшие над низкой тумбой у стены. Они бросались в глаза сразу при входе в комнату, но зато – и это я осознала уже позже – их совершенно точно не мог видеть тот, кто сидел бы за рабочим столом в правом дальнем углу помещения.       На одном из снимков Илья был заснят в хоккейной форме и с клюшкой в руках, на другой – вместе с отцом и матерью, на третьем – с медалью на шее и каким-то еще дипломом в руках. Все кадры были сделаны профессионалом и явно в студии.       Ни на одном из них Илья не улыбался.       Никаких плакатов, фигурок и сброшенной толстовки. Идеальная, вылизанная до скрипа чистота, от которой пахло холодом и равнодушием.       – Я не так себе это представляла, – наконец неуклюже закончила я свою повисшую в воздухе фразу.       – Правда? – кажется, Илья удивился. – А маме нравится. Это она занималась дизайн-проектом.       – А ты сам не принимал участия в… обстановке? – я неловко повела рукой по воздуху.       – Не особо, – пожал плечами парень. – Мне это было не настолько принципиально.       Сейчас он стоял посреди комнаты, засунув руки глубоко в карманы джинсов, и смотрел на меня, чуть прищурившись. Словно тщился разгадать, что за мысли сейчас роются у меня в голове. Неуверенность, тенью метнувшаяся по его лицу, говорила, что он правда не понимает – а еще беспокоится, что сделал что-то не так.       – Но тут же нет… – Я покусала нижнюю губу в попытке подобрать верную фразу, но потом сдалась: – Тут же нет тебя.       Илья нахмурился и еще раз внимательно обвел взглядом пространство вокруг – так, словно видел его впервые. Потом медленно кивнул, кажется, наконец уловив, откуда росли ноги моего замешательства.       – Я не люблю выставлять свой внутренний мир на всеобщее обозрение. Мне комфортнее, когда он остается только у меня в голове.       – Но почему? Ведь это же твоя комната и…       – Вовсе нет, – тут же перебил меня парень, в знак протеста еще и мотнув головой. – Это комната в квартире моего отца. И он не устает мне об этом напоминать. Видишь его? – Он кивнул в сторону компьютера. – Мне запретили ставить на него пароль. Или вот на входную дверь внимательнее посмотри – да вообще на все дверцы и шкафы здесь.       – Нет замков, – в ужасе выдохнула я, осознав очевидное. – Но почему?       – Без понятия. Так всегда было. Будучи мелким, я не особо рефлексировал по этому поводу, как понимаешь, но по мере взросления стал все чаще задаваться вот таким же, как у тебя, вопросом и просить врезать замки и выделить мне немного личного пространства. На что отец каждый раз делал якобы ничего не понимающий взгляд, мол, у тебя есть своя комната, так что еще нужно? И зачем замки? Ты что, собрался что-то скрывать? Короче, мне ясно дали понять, что чем больше я прячу, тем выше вероятность, что это станут искать. – Он сбился, сделал глубокий вдох и выдох, что-то унимая внутри себя, а потом улыбнулся с затаенной досадой: – Понимаешь теперь, почему я так бесился во время репетиций? Мне и дома хватает прыжков через обруч. И жизни по чужим правилам, которые я не выбирал и при этом не могу изменить.       – Мне очень жаль, – прошептала я еле слышно и сочувственно поджала губы.       Мой бедный-бедный мальчик. Как же все на тебя давят, буквально на части рвут. Понятно теперь, почему ты был такой нервный и напряженный во время всей той истории с концертом.       Ох, если бы ты только знал, как же хорошо я тебя понимаю…       – Ничего, – меж тем мотнул головой он, а потом несколько натянуто улыбнулся: – У меня, по крайней мере, остается телефон.       – С пин-кодом хоть? – уже ни в чем не уверенная, уточнила я.       – Да. – Илья кивнул, а потом полез в карман. – Родители у меня, конечно, строгие, но все-таки не совсем сумасшедшие. Впрочем, тут я тоже… осторожничаю на всякий случай. – Он показал мне экран блокировки, на котором на черном фоне красовался логотип нижегородской молодежки – «Чайка», а потом небрежным движением большого пальца ввел графический пароль. И при этом даже не попытался отвернуть от меня телефон или как-то его прикрыть.       От чувства, что этот парень, живущий буквально в осажденной крепости и вилами отгоняющий всех чужаков, настолько мне доверяет, что без проблем готов показать свой пароль, я совершенно растаяла. А потом у меня окончательно выбило почву из-под ног: на разблокированном экране его смартфона меня встретила моя собственная фотография.       Сперва я ее даже не узнала – вообще не помнила, когда и где постила этот лук. Пудрово-розовая толстовка оверсайз, из-за которой толком не видно фигуры, распущенные волосы, да и макияжа почти нет. Что-то из старого? Или, может, из тех постов, где я собирала фотографии в виде коллажа одной гаммы и настроения?       – Почему выбрал именно ее? – не смогла сдержать любопытства я, поднимая на Илью блестящие от обожания глаза.       – Не знаю, – с улыбкой пожал плечами он. – Она мне как-то… сразу в душу запала, вот безо всяких особых причин. Ты тут такая… домашняя и трогательная. Иногда кажется, что вот оторву взгляд от телефона, а ты точно такая же у меня на кровати сидишь и книжку читаешь. – Парень улыбнулся, а потом забавно скривил нос: – Что-нибудь заумное про китайский космос, например.       От вида этой улыбки, мечтательно-нежной, безоглядно влюбленной, грудь мою затопило обжигающим, щемящим чувством, которое сложно было выразить каким-то одним словом. То было и счастье, и ответная нежность, и благодарность, и преданность, и, конечно, любовь. Все это так туго переполнило меня, так настойчиво давило изнутри, что хотелось кричать. Или хотя бы жалобно поскуливать.       – Ты либо немедленно решишь, какой фильм мы будем смотреть, – предупредила я, еле удерживая себя в руках, – либо я зацелую тебя до смерти, Илья.       В ответ его глаза ярко полыхнули, а в улыбке, все не сходившей с лица, вдруг проступили какие-то другие оттенки: озорные, азартные, почти нетерпеливые.       – Ну… Анастасия Петровна, тут вы заходите на опасную территорию, – слегка изменившимся голосом произнес Илья, а потом, неторопливо обогнув меня, закрыл ведущую в коридор дверь. И очень выразительно подпер ее стоявшим рядом стулом.       Я шумно сглотнула, ощущая порыв сорваться с места и запрыгнуть на парня немедленно. А потом целовать, целовать, целовать, наконец-то утоляя тот голод, который мучил меня все время, пока мы сидели на почтительном расстоянии под надзором его мамы.       И лишь смутная мысль пресекла этот яростный порыв:       – А… откуда ты знаешь мое отчество?       – Ну что ж. – Он сел на стул, которым перегородил дверь, и чуть наклонился вперед, упершись локтями в колени. А потом еще сильнее понизил голос, будто подражая какому-то киногерою: – Думаю, пришло наконец время признаться, что я поехавший на голову сталкер, который только и ждал возможности заманить тебя к себе в берлогу. А потом долго и с большим кайфом наслаждаться твоей беспомощностью. И вот теперь ты полностью в моем распоряжении.       Прозвучало это настолько проникновенно, и к тому же во взгляде Ильи в тот момент клубилось столько удушливой, жадной темноты, что меня будто за горло схватили.       – У тебя же мама дома, – мяукнула я жалко и сама на себя подосадовала: было очевидно, что все это забавная и интересная игра, в которой мне полагалось отбивать пасы на равных. И, клянусь, что-то такое уже бывало в моих влажных фантазиях об Илье там, на Бали. Но вживую это почему-то воспринималось совсем иначе.       – Не переживай, квартира большая, мы ей не помешаем. – Он склонил голову чуть набок, а его взгляд медленно пополз по моему телу: от глаз к подбородку, шее, груди, животу, а потом…       А потом смешно и интересно мне стало в разы меньше, чем волнительно и тревожно.       – Может, все-таки фильм? – неуверенно предположила я и принялась озираться по сторонам в поисках пульта.       – Может, нафиг? – В голосе Ильи перекатывались все те же бархатисто-смешливые нотки. Будто бы он был большим котом, искренне забавляющимся с беспомощной мышкой, попавшей ему в мягкие лапы. – Подойди-ка поближе.       И в эту секунду незримая рука, которая прежде лишь сдавливала мне горло, полностью перекрыла кислород. Подумать только, и куда делась та самая смелая и дерзкая Настя, что без устали строчила ему провокационные сообщения и с поразительной ловкостью щелкала по носу снова и снова – но делала это с безопасного расстояния. Буквально с другого конца планеты. А оказавшись один на один в комнате…       Черт. Какая же ты дура, Настя. Доигралась? Как теперь выкручиваться планируешь?       – Эй, – позвал меня вдруг Илья, от которого я по-прежнему прятала взгляд.       Глубоко вздохнув и призвав на помощь жалкие остатки своей отваги, я обернулась к нему. Ожидала увидеть прежнюю широкую и самодовольную усмешку, однако парень смотрел на меня неожиданно серьезно:       – Все нормально, Насть?       – Конечно, – неубедительно подтвердила я. – А почему должно быть не нормально?       Он поднялся со стула и подошел ко мне так близко, что я вынуждена была задрать подбородок, чтобы не прерывать наш зрительный контакт. Парень провел ладонью по моей щеке, а потом все с тем же задумчивым и как будто бы сомневающимся выражением лица очертил мои губы большим пальцем, едва ощутимо надавливая на них.       А я… Я смотрела на него перепуганным, затравленным зверьком, который прямо сейчас готов был броситься охотнику в ноги и просить прощения за то, что слишком часто вилял хвостом у него перед носом и привлек чересчур много внимания. Но в итоге не смогла из себя выдавить ничего, кроме слабого и почти умоляющего:       – Не надо.       Лицо Ильи, как и он сам, мгновенно застыло, словно обратившись в непроницаемую фарфоровую маску.       – Ты… Насть, ты меня не хочешь? – кажется, эта мысль совершенно сбила его с толку.       – Хочу, но… – Я не знала, как сказать. Не знала, как объяснить, откуда берется эта скручивающая внутренности паника. Я же любила его. Я обожала его прикосновения и поцелуи, я мечтала раствориться в его запахе, а в идеале – слепиться с ним в один счастливый комок и больше никогда не разлучаться.       Но от мысли, что может последовать за объятиями и поцелуями, меня словно парализовывало. Там пряталось нечто огромное, незнакомое, чужое.       Страшное.       – Я же пошутил, – наконец пробормотал Илья, враз растеряв свою прежнюю уверенность и поспешно убрав руку от моего лица. – В смысле… ты права, мама дома и… Черт, я сделал что-то не то, да? Перегнул палку? Напугал тебя? – Он отступил, глядя на меня сконфуженно. Его внезапная неловкость была настолько ощутимой, что от стыда мне закололо щеки.       – Нет, – замотала я головой, – я просто… не ожидала. Прости.       Взгляд его все так же растерянно блуждал по моему лицу, будто пытался понять причину столь резкой перемены в моем настроении – от «зацелую до смерти» до жалобного «не надо» всего за каких-то пару минут. И по тому, как с каждой секундой лицо Ильи делалось все смурнее, становилось ясно, что причину эту парень находил в себе. Это резало меня без ножа, потому что правда заключалась совсем в другом.       «Ты замечательный, – вертелось у меня на языке, – ты прекрасный, невероятный и жутко, жутко горячий. Все было хорошо, все было правильно, ты ни в чем не виноват, но…»       – Слушай, я просто… Илья, я еще… ну…       – Не готова? – предположил он.       – Да и… – Черт, просто скажи это! – Если честно, у меня вообще ни разу еще не было. Ну… ни с кем. Понимаешь?       Еще секунду его лицо сохраняло все то же озадаченное выражение, а потом вдруг расплылось в широкой улыбке. Одним шагом преодолев возникшее между нами расстояние, парень крепко прижал меня к себе.       – Боже, Настен… – судорожно выдохнул он. – Я и подумать не мог… В смысле… ты же такая… такая… я даже не представлял… Но с другой стороны, конечно, как же могло быть иначе! Это ведь ты. Такие девушки, как ты, конечно же… Нет, я должен был сразу догадаться, вот идиот! – Он продолжал бормотать еще что-то настолько же бессвязное, словно облачая в слова бурный поток накатившего на него облегчения.       Я же в его объятиях не шевелилась, боясь ненароком снова сделать или сказать что-то не то. Просто ждала, пока наконец Илья осторожно не отстранил меня, продолжая держать за плечи, и не заглянул мне в глаза. А потом произнес медленно и веско, словно опасаясь, что я его не услышу или не пойму:       – Все случится, когда ты этого захочешь, не раньше, ладно? Я подожду сколько нужно и… короче, не переживай ни о чем, малыш. Все хорошо, да? Прости, что напугал и что не догадался.       Я активно закивала, наконец-то позволив себе обнять Илью в ответ, зарыться в него лицом, зажмурить глаза и спрятаться от всей этой страшно неловкой ситуации, которая произошла исключительно из-за моей самонадеянности – слишком долгой игры с фоточками в купальнике и всем прочим, что натягивало Илье нервы до состояния звонко вибрирующих струн.       – Спасибо. Спасибо, прости меня. Все хорошо. Между нами все хорошо.       Я почувствовала, как он кивнул и прижался губами к моей макушке. Боже, как же мне с ним повезло! Другой бы на его месте запросто мог начать предъявлять претензии, а может, даже настаивать или нести всю эту чушь про то, что «мальчикам нельзя терпеть». Но, конечно, Илья был не такой. Он понимающий, заботливый, ласковый – мой прекрасный рыцарь в сияющих доспехах.       – Так что, все-таки глянем кино? – спустя еще минуту молчания уточнил парень. Голос его снова звучал несколько неловко, но теперь за этим чувством больше не крылось напряжения – скорее добродушное подтрунивание над нами обоими и ситуацией в целом.       – Давай. – Я улыбнулась. – Только, чур, я выбираю.       Остаток дня мы провели в мире и согласии, уютно устроившись в обнимку перед телеком на кровати Ильи. Никаких поползновений и двусмысленных намеков с его стороны, разумеется, больше не было, зато было много теплой заботы, участия и ласки – и я возвращала то же сторицей. Первый кризис преодолен, первое недопонимание разрешено. Мы справимся! Мы обязательно со всем справимся! Вместе.       Будь моя воля, мы бы вообще никогда из этого уютного кокона не выбирались, но в какой-то момент в комнату постучала Вероника Григорьевна, напомнив, что скоро должен был вернуться отец.       Илья проводил меня до дома и, еще раз крепко поцеловав на прощание, отпустил. А я провожала его взглядом, пока он совсем не пропал из виду, а когда это произошло, сразу полезла за телефоном, чтобы напомнить: я жду его сообщения о том, что он благополучно добрался до дома. Парень ответил мне смеющимся эмоджи и поднятым пальцем вверх.       Вечер нам обоим предстоял долгий: нужно было собраться и как следует подготовиться к завтрашнему дню.       Ведь там снова начиналась школа.