Антагонистка. Акт II

      В первый учебный день Илья обещал встретить меня с трамвая, несмотря на то что на улице по-прежнему стоял дубак и мертвенное безветрие, прямо как в морозильной камере. Если честно, только этот его романтичный жест и заставил меня показать нос из-под одеяла и собраться в школу. А так нафиг бы все прогуляла и осталась дома до тех пор, пока не потеплеет. До марта, например.       – А это еще что такое? – нахмурил брови парень, едва только отстранившись после нашего приветственного поцелуя и окинув меня более внимательным взглядом.       – Что? – тут же всполошилась я. – Тушь смазалась?        Илья фыркнул, как бы говоря, что не стал бы переживать из-за такой мелочи. После чего выразительно поднял обе мои руки, держа их за запястья, и нарочито строго поинтересовался:       – Варежки где?       Еле сдерживаясь, чтобы умиленно не заулыбаться, я постаралась округлить глаза в притворном испуге:       – О боже! Где они? Украли в трамвае?! Вызывай полицию, Илья, срочно!       – Балда, – обреченно мотнул головой тот, а потом, стянув собственные зимние перчатки, собрал мои ладони в горсть и сунул к себе в карман. – Пальцы лишние, что ли?       Ну, вообще-то, если говорить начистоту, перчатки у меня на самом деле были. И я их еще в трамвае предусмотрительно сняла и спрятала поглубже в сумку как раз ради этого самого момента. Но можно ли меня судить за маленькую хитрость, когда руки Ильи такие горячие, а забота настолько трогательная?       – Дома забыла, наверное, – беззаботно пожала плечами я, даже не думая сгонять с лица довольную улыбку.       Илья с сомнением прищурился, явно о чем-то догадываясь, но ничего не сказал и повел меня к школе.       – А вот ты как будто совсем не замерз в минус двадцать семь, – заметила я, устраивая свой кулачок в его широкой, немного шершавой от мозолей ладони поудобнее.       – Меня греет мое большое сердце, – выразительно двинул бровями тот. – А еще кальсоны из верблюжьей шерсти.        В голове моей тут же вспыхнула картинка про что-то стариковское и потому совсем не эротичное.        – Ты… шутишь ведь, да? – протянула я, в ужасе отмахиваясь от этих образов. – Илья, пожалуйста, скажи, что шутишь!       Парень перевел на меня совершенно непроницаемый взгляд и задумчиво уточнил:       – Ты, видимо, совсем не в курсе последних трендов, да? Мужские кальсоны сейчас самый писк моды. Баленсиага, говорят, даже собирается выпускать лимитированную коллекцию с уже растянутыми коленками, дыркой на ширинке и вручную вышитыми двумя шовчиками сзади.       Что характерно, говорил он всю эту чушь с таким серьезным и даже укоряющим лицом, что, не разбирайся я к этому моменту в нюансах его чувства юмора достаточно хорошо, то могла бы даже засомневаться.       – Ты шутишь, – теперь я не спрашивала, а он, не сдержавшись, все же раскололся и коротко прыснул, после чего подтянул меня ближе и чмокнул в лоб.       – Люблю, когда у тебя такое озадаченное выражение лица, – по секрету признался Илья, прежде чем отпустить. – Ты потрясающе милая в такие моменты.       – Я сейчас заурчу, прекращай, – рассмеялась я, и мы пошли дальше. – Кстати, а… твоей маме тоже показалось, что я милая? Она что-нибудь говорила, когда ты вернулся?       Парень чуть помолчал, словно размышляя над формулировками – и пауза эта мне категорически не понравилась.       – Да, она тоже сказала, что ты очень милая и что может понять, почему я в тебя влюбился, – наконец отозвался он, чуть крепче сжав мою руку в своем кармане.       Последнее слово, как всегда, отозвалось щекоткой в глубине живота. Впрочем, с толку это меня не сбило: в конце концов, я же почувствовала тогда от Вероники Григорьевны какой-то двусмысленный вайбик.       – Точно только это? Ощущение, будто ты чего-то недоговариваешь.       – Остальное не так важно, – пожал плечами он. – Понимаешь, маме нравишься ты, но пока не очень нравится идея, что я могу… слишком увлечься, давай так скажем. Но это уже моя забота: убедить ее, что все будет нормально, а не как в прошлый раз.       – А… как было в прошлый раз?       – Обязательно расскажу, но не сейчас – там… долгая история, а мы уже пришли. – Парень кивнул вперед, и я подняла глаза.       Все это время я шла, цепляясь за него и смотря исключительно себе под ноги, потому что перманентно увязала каблуками в снегу, буксовала и старалась не оступиться. А потому совсем не заметила, что мы уже пересекли периметр лицея и вышли на финишную прямую.       Школа, громадная и молчаливая, как круизный лайнер, взирала на нас своими зажженными окнами посреди предрассветной январской темени.        – Ты собираешься ввести меня туда за руку? – изумилась я так бурно, что со стороны это могло бы, наверное, сойти за испуг.        Илья слегка поджал губы и скользнул по мне прищуренным взглядом:       – Должен же я убедиться, что ты не потеряешься по дороге. За перчатками вот не уследила? Как теперь доверять такой?       – Ни слова больше, ты абсолютно прав!       Когда-то я живо представляла себе этот самый момент: вот мы с Ильей переступаем порог лицея, держась за руки, а в холле совершенно случайно собрались абсолютно все конкурентки, реальные или только мыслимые, они смотрят на нас, а мы на них – нет. Счастливые и влюбленные, просто проходим мимо. А все они от злости и зависти зеленеют и лопаются, лопаются, лопаются, как мыльные пузыри, стекаются в одну большую смердящую лужу на полу, а потом их смывает уборщица. И пусть эта фантазия была преисполнена тщеславием – плевать, она все равно мне ужасно нравилась.       К несчастью, никто нас на входе не встретил. И мне даже стало немного обидно, что школа вообще не изменилась вслед за колоссальными переменами в моей личной жизни. Глупо, наверное, но мне и правда очень хотелось, чтобы весь мир преобразился вместе со мной. Хотелось чего-то нового, захватывающего – повсюду, куда ни посмотри.        Но мы спокойно прошли через холл в раздевалки и разбежались по соседним отсекам. Я бегло окинула взглядом немногочисленные куртки уже явившихся одноклассников. Лизкин пуховик висел на своем месте. Накануне подруга предлагала встретиться и пойти в школу вместе, но я сказала, что уже договорилась с Ильей. Та отшутилась чем-то типа «вот так вот я и потеряю подругу» и не стала настаивать. В сущности, она была рада за меня. Вроде бы.       – Говорят, в армии собираются, пока горит спичка, – протянул Илья, который, как выяснилось, уже закончил переодеваться и теперь подпирал плечом дверь моего отсека. – В твоем случае уже целый коробок бы спалили.       – Все-все, – улыбнулась я и направилась к выходу, но он перехватил меня:       – Иди сюда. – И, обняв за талию, подтянул к себе, отчего знакомый запах его парфюма окутал меня ласковым пледом. Что и говорить, обниматься без курток было куда сподручнее и приятнее. – Есть планы на после школы?       – М-м-м, может, есть, а может быть, нет, – мурлыкнула я, расплывшись в глуповатой блаженной улыбочке. – Смотря кто и с какой целью интересуется.       Уголок его губ насмешливо дернулся вверх:       – Да вот собирают тут волонтеров на субботник, и я решил, что мы с тобой просто обязаны поучаствовать в благом деле.       Я вздохнула, обвив его руками за шею:       – А если серьезно?       – А если серьезно, то у нас тренер по хоккею до сих пор в отпуске, чем я и намерен воспользоваться на полную катушку. Пока мои трудовые будни, так сказать, не похоронили под собой весь конфетно-букетный период.       – Хм, – деланно задумалась я. – Звучит заманчиво. Обещаю поискать окошко в своем плотном графике.       – Ауч, – забавно наморщил нос Илья. – А я-то думал, у меня приоритет. К какому столбу мне тебя ревновать, признавайся? – Парень наклонился и потерся кончиком своего носа о мой. Было немного щекотно, но приятно.       – Вон к тому, – с готовностью подыграла я, наугад кивая куда-то в сторону. – Он мне уже давно лампочкой подмигивает…       Мы оба, как по команде, обернулись в нужную сторону, и в эту же секунду меня будто током прострелило до самых пят, начисто выжигая остатки игривого настроения.       В дверях раздевалки, в расстегнутом пуховике и гипсе, тяжело опираясь на трость, стояла Любавина и смотрела на нас выпученными от шока глазами. Лицо ее было белее снега на улице, а рот беспомощно хватал воздух, будто девица намеревалась что-то сказать, но не находила ни сил, ни голоса.        Каждый мой нерв вытянулся в струну, колени рефлекторно подогнулись, словно перед прыжком. И будь у меня шерсть, она бы точно встала дыбом, как у перепуганной кошки.       – Черт, – с досадой выдохнул Илья и отстранился. Стало вдруг очень холодно и тоскливо. – Не переживай, я сам с ней поговорю.       – Не надо! – испугалась я, вцепившись в рукав его пиджака.       Только не это! Зачем? Мало ли, что она наговорит? Я так долго не держала руку на пульсе ситуации! Вдруг что-то изменилось за время каникул? Боже, нет!       – Не говори с ней, Илья, – умоляла я. – Останься.       Я холодела перед лицом тысячи вероятностей развития ситуации. Любавина по-прежнему пялилась на нас, а я была готова поклясться, что слышала стеклянный треск льда, поползшего по стенам от стремительно помрачневшей атмосферы. Казалось, вот-вот – и мы начнем выдыхать инеем.       – Эй, Настен, ну ты чего? – Илья заглянул мне в глаза и успокаивающе погладил плечи. Признаться, ни хрена это не помогло. Меня била холодная паника. – Яна – моя проблема. Не твоя. Я сам со всем разберусь, ладно? Доверься мне.       Вот тут-то он как раз и ошибался. Любавина была только моей проблемой, а ему даже носа туда совать не следовало. Но что я могла возразить? Приличной аргументации – дырка от бублика.       – Ни о чем не переживай и просто иди в класс, – меж тем продолжил мягко увещевать меня парень. – Я зайду к тебе на перемене. Хорошо?       Я лишь беззвучно шевельнула губами, якобы согласившись.       – Вот и хорошо.       С заледеневшим сердцем я наблюдала, как Илья направляется к Любавиной. Как она переводит на него затравленный взгляд, а всегда накрашенные губы искривляются в ядовитой усмешке. Первой же своей фразой Илья, видимо, предложил ей отойти с прохода и даже помог ей это сделать, взяв девицу под руку. А потом бросил взгляд на меня и кивнул в сторону двери, мол, иди, свободно.       Мне ужасно хотелось послушать, о чем они будут говорить, но не подчиниться я не могла. У меня действительно не было ни одного подходящего оправдания, чтобы остаться. Пришлось пройти мимо, как было велено.       Первые робкие доводы в пользу того, чтобы перестать дергаться и успокоиться, пришли в мою голову далеко не сразу, где-то в районе третьего этажа.        Ну чего я, собственно, испугалась? Что такого Любавина может сказать Илье? Разве что приревновать. Выразить недовольство насчет меня. Упрекнуть в лицемерии. Наверняка ведь он как-то объяснял ей раньше, почему держит дистанцию и не позволяет продолжиться тому, что у них там начиналось. И едва ли эти первопричины отличались от тех, которые слышала я. Они были вескими, что уж греха таить. И все-таки он сдался. Ох как непросто будет Любавиной смириться с тем фактом, что я оказалась лучше нее во всех отношениях. Не в первый раз, кстати говоря. Зацепина, помнится, упоминала о каком-то парне…        Нет, рыжуха точно на говно изойдется от зависти и обиды. Но шанс того, что у нее есть на меня что-то еще, бесконечно мал. Наверняка. Так что спокойно, Настя.       Однако тревога поднималась во мне вопреки всем доводам рассудка.       – Уже наобнимались? – то ли пошутила, то ли правда удивилась Лизка, когда я с размаху бросила сумку на свое место. – Думала, ты не раньше чем со звонком явишься.       – Нас прервали, – выпалила я, протискиваясь между ее стулом и партой Огаркова, которого еще не было, хотя его черный пуховик висел на своем обычном месте – в самом дальнем углу отсека раздевалки.       – Кто?       – Любавина.       – Оу, – Лизка красноречиво округлила глаза и вытянула губы уточкой.       – Ага. Явилась не запылилась. Чуть ли не с костылями прибежала. – Рваными движениями я вытаскивала учебник, тетради, ручки и громко шлепала ими о столешницу, будто те были в чем-то виноваты. – И застала нас с Ильей в раздевалках. Уставилась как баран на новые ворота и пялилась, пока он не пошел с ней разбираться.       – Так а чего ты злишься-то? – флегматично протянула подруга. – Ну, поговорят они. Объяснит он ей, что так, мол, и так, финита ля комедия. Люблю Настю, иди отдыхай.       Я чуть замялась. Тут наш разговор заходил в тупик, так как Лизка до сих пор не знала всех подводных камней ситуации с Любавиной и поэтому смотрела на происходящее взглядом стороннего и крайне наивного наблюдателя. Но посвящать ее в грязные детали я не планировала и дальше: меньше знает – крепче спит. Жаль только, что на откровенных разговорах теперь можно было ставить крест.        – Вдруг она что-нибудь ляпнет про меня, – предположила я уже тише.       Подруга фыркнула:       – И он сочтет это за бред ревнивой дуры. – А потом ободряюще похлопала меня по плечу: – Не дрейфь. Все будет хорошо.       Будет. Но только в том случае, если Любавина с Ильей перестанут контактировать вообще. Даже если рыжая дрянь ни о чем не догадывается, это никак не помешает ей без конца зудеть Илье на ухо всякие гадости про меня или начать подбираться к нему с другой стороны. Вот бы можно было просто взять и запретить им общаться! Или разлучить на еще какой-нибудь неопределенно долгий срок… Может, снова ее с лестницы столкнуть?..       Мои мрачные мысли прервал звонок и с громким хохотом ввалившиеся в класс Алиска с Евой. Причин своего веселья они, однако, объяснить не успели, лишь послали нам с Лизкой по воздушному поцелую и поторопились занять свои места. А уже через секунду в класс вошла Мацкевич, как всегда надменная и с таким выражением лица, будто у нее под носом, как выражалась моя мама, было говном намазано. Но, по крайней мере, теперь стало ясно, какой черт подгонял девчонок сзади.       – Так! – рявкнула класснуха, пресекая негромкие разговоры и окидывая нас хмурым взглядом. – А чего вас как мало? Где все? По дороге замерзли?       Народу и правда собралось не густо – человек десять. Остальные счастливчики, видимо, сладко сопели в подушку, с головой укрывшись теплыми одеялами.       Несмотря на то, что во время заморозков школьные батареи кочегарили на полную и разве что докрасна не раскалялись, громадные аудитории они все равно прогревали плохо. А уж в классах, где было мало народу, как в нашем, и вовсе казалось, что вот-вот пар изо рта повалит. Наверное, сегодня в кои-то веки мы будем счастливы прийти на урок после какого-нибудь шебутного, активно дышащего и страшно вонючего седьмого или восьмого класса.       Тем временем Мацкевич шла по списку, сверяя отсутствующих.       – Ляшко.       – Здесь.       – Никольская. – Тишина. – Овчинникова.       – Здесь.       – Огарков. – Тишина.       – Кирилл в школе, – робко мяукнула Хакобян. – Он у Колтуновой.       – Понятно, – буркнула класснуха и поставила какую-то пометку карандашом в своем блокноте. – Петряйкина. – Тишина.       За ту контрольную работу по математике, списывать которую у меня Огарков гордо отказался, он ожидаемо получил «два», что неизбежно привело к «двойке» за семестр. Так что, скорее всего, новогодние каникулы у придурка закончились намного раньше, чем у нормальных людей.        Учителя выходили на работу десятого января, как и все рабочие люди, дабы разгрести накопившиеся завалы отчетов и прочих бумажек. Ну и заодно чтобы разобраться со всякими дебилами типа вот Огаркова. И, судя по тому, что от Колтуновой он не вылазил до сих пор, дела там шли из рук вон плохо.       Что ж, поделом. Надо было брать, когда предлагали помощь, а не строить из себя не пойми кого. Пусть теперь страдает. В компании своей упрямой гордости. Тьфу.       – К концу урока, – продолжала болтать Мацкевич, – хочу видеть у себя на столе стопку с вашими сочинениями, которые я задавала на каникулы…       В этот раз я все написала. И даже Илье помогла – как оказалось, с ним было по-особенному приятно и интересно обсуждать даже лирику Некрасова. Черт, да с ним абсолютно все было приятно и интересно! Как ведь иначе объяснить то, что я теперь всерьез подсела на фантастику и даже как будто начала немножко интересоваться хоккеем?       Перебивая затягивающие меня приятные воспоминания, от распахнувшейся двери вдруг раздалось:       – Здрасьте, можно войти?        – Вообще-то, уже почти десять минут прошло… – начала Мацкевич, переведя взгляд на таки явившегося Огаркова. Вполне вероятно, мегера собиралась парня отчитать, но тот, судя по звуку его приближающихся шагов, не стал дожидаться разрешения войти и вознамерился выслушать все претензии с комфортом и сидя на своем месте.        А я не выдержала и, ведомая каким-то неясным импульсом, оглянулась – и мы тут же на пару секунд встретились взглядами. То ли он среагировал на мое движение, то ли смотрел еще до. От выражения лица Огаркова в тот момент у меня в груди неприятно похолодело: он все еще злится. Я все еще была в опале.       – Будь любезен, Кирилл, исправлять свои «двойки» во внеурочное время. И уж тем более не вместо моих уроков, – бухтение Мацкевич доносилось как будто откуда-то издалека, а я, сама не зная зачем, продолжала наблюдать, как Огарков садится за парту, складывает рюкзак на колени и, по своему обыкновению, резко дергает молнию.        – Я бы посоветовала тебе нанять репетитора, раз все там так плохо, – опять вторгся в этот странным образом затянувшийся момент голос класснухи. – Ну или хотя бы попросить помощи у одноклассников. С кем ты там дружишь? С Хакобян или Шиловой…       Огарков на это неприятно усмехнулся, а потом, снова подняв на меня глаза, произнес так, будто обращался не к ней, а лично ко мне:       – Разберусь как-нибудь сам. Спасибо. – И громко хлопнул учебником о парту.       Меня тут же будто ударной волной отвернуло от него и привело в чувства. Придурок. Самовлюбленный, до идиотизма гордый придурок. Ладно я – не больно-то и разбежалась впрягаться в его проблемы. Но Хакобян-то тут при чем?       Я украдкой глянула на девицу. Та смотрела на своего возлюбленного огромными блестящими глазами, наполненными то ли состраданием, то ли тоской. Хм. Что-то произошло на каникулах?..       Нет-нет-нет, Настя, нет! К черту обоих. Уж чьи-чьи, а их отношения точно не твоего ума дело. Своих забот полно.       И мысли об этих самых заботах не оставляли меня в покое на протяжение всего урока, не давая возможности ни на что отвлечься. Кому на Руси жить хорошо, например, чем не тема для обдумывания? Ан нет, оказывается, Илья и его разговор с Любавиной затмили все.       Я с тревогой дожидалась звонка, перемены и встречи с ним. Дважды порывалась написать ему в телеге и оба раза жестко пресекла поползновения своей руки в сторону телефона. Хранила молчание и без конца крутила варианты, чем все могло закончиться. Представляла только самое худшее, чтобы быть готовой – вплоть до полного разоблачения всех моих прегрешений – и на ходу просчитывала пути к отступлению.        Но в итоге реальность превзошла даже самые смелые мои ожидания – Илья просто не пришел. И это напрочь выбило меня из колеи.       Я уже знала, что сперва обсудить, но в итоге все равно сделать по-своему было для парня нормально. Слегка отклониться от графика, но выполнить – тоже. Однако обещать и не сдержать слово – вообще ни в какие рамки не лезло. Не для него. Значит, что-то случилось. Что-то по-настоящему страшное. Нечто настолько плохое, что не позволило ему черкануть даже самого короткого сообщения в мессенджере.        Сердце мое гремело похоронным набатом.       – Сходите со мной до «ашек»? – спросила я девчонок, когда мы уже стояли у дверей в кабинет истории. Меня заметно потряхивало.       – Зачем? – удивилась Алиска. – Перемена вот-вот закончится.       Я перевела умоляющий взгляд на Лизку.        – Илья обещал навестить меня, – проговорила я. – Но его нет. Я очень переживаю.       – Из-за Любавиной, что ли? – сразу догадалась та.       – А чего там с Любавиной? – тут же загорелась любопытством Ева.       – Потом расскажу, – отмахнулась я. – Лизок, сходим?       Идти одной было нельзя. Безрассудно, глупо, самонадеянно. Мне нужна была поддержка. Или отмазка. Или человек, который оттащит мое пораженное инфарктом тело в сторонку, чтоб по нему не топтались зеваки.       К счастью, подруга все же вошла в мое бедственное положение:       – Ладно. Но только быстро.       За скоростью дело не стало. Я пересекала коридоры и лестничные пролеты на черных крыльях страха. Протискивалась сквозь скопления народа, расталкивала малышню, увиливала от старшеклассников и летела дальше.       «Что, если она все знает? – крутилось в моей голове заевшей пластинкой. – Что, если она все знает? Что, если она все ему рассказала?»       В кабинете Ильи не было. Я заглянула внутрь, вонзаясь ногтями в дверной косяк, чтобы сдержать порыв нагло ворваться в чужой класс. Рыскающим взглядом металась от одного лица к другому и не находила самого важного. Зато заметила Любавину – та лениво клацала длинным ногтем по экрану своего смартфона и, кажется, вообще не заметила моего появления. Слава богу! Но тогда где?..       Следом я наткнулась на Заура и Леху. Случайно выцепила Макса и еле сдержалась, чтобы не поморщиться в омерзении – тот до сих пор выглядел помято, несмотря на изрядно потускневшие синяки. Но негатив мой, конечно, обуславливался отнюдь не его внешним видом.       Единственным, кажется, кто меня заметил, был Антипенко. Он тут же двинулся навстречу.       – Илюхи тут нет, – заявил Егор, как только шагнул в коридор.       – А где он? – Я покорно отступила назад. Рыжий занял мое место и привалился плечом к косяку, будто загораживая нас с Лизкой от кого-то.       – У Колтуновой, – ответил он серьезно, а после отвел от меня взгляд и растянул губы в сладкой улыбочке: – Лиза-Лизавета, моя прекрасная спасительница. Как дела твои?       Та моментально вспыхнула и потупила взгляд, тщетно пытаясь скрыть смущенную улыбку за завесой волос:       – Хорошо, – пролепетала она на манер Ушаковой или еще какой-нибудь подобной мямли. Егор на все это смотрел с ленивым любопытством.       – Что-то случилось? – бесцеремонно перебила я их недохимию, дабы снова обратить внимание рыжего на себя.       – А ты не знаешь разве? – удивился тот. – Макс на Илюху заяву ж накатал в ментовку. Теперь разбираются.       – Что? – туповато переспросила я.       Внезапно обрушившееся облегчение, что Любавина ни при чем, никто ничего не знает и я спасена, не позволило мне вполне осознать только что услышанное.        – Ты серьезно? – ошалела Лизка, сбросив с щек весь свой стыдливый румянец.       – Думаешь, я могу шутить над чем-то подобным? – резонно переспросил Егор.       – А… давно? – подала голос я, теперь уже более тихий.       Он чуть сдвинул брови, изображая задумчивость:       – То ли на следующий день после драки, то ли через один. Прям под праздники, короче.       На следующий день после драки... Какое это было число? А когда Илья узнал? Когда вообще сообщают, что на тебя подали заявление? И почему не сказал мне?       – Вот это ничего себе подарочек под Новый год, – донесся до меня голос Лизки, далекий и едва различимый.       – Ага, – усмехнулся Антипенко мрачно. – Они ж там еще в отпуск уехали. Так что не только доминиканское солнце Илюхе жопу подпекало.       То есть он знал. Весть прилетела к нему прямо на острова. А потом он неделю писал мне про китов и текстуру пляжного песка, ни словом не обмолвившись о самом главном! Дарил цветы, знакомил с мамой, валялся в обнимку под киношку на кровати – и при этом молчал как партизан! Божечки, и что с ним теперь будет?..       – Слушай, Лиз, – сменил тем временем Антипенко свою интонацию на мурлыкающую и шагнул в сторону девушки. – А ты ведь не только в литературе, но и в английском хороша, да?       – Да, – ответила та севшим голосом, очевидно, среагировав на перемену в настроении Егора.       Какой же этот Макс… подонок! Беспринципный омерзительный урод! Это же уголовка! Или еще административка?.. Черт, неважно… Бедный мой Илья!         – М-м-м, – продолжал заискивать Антипенко и приобнял Лизку за плечи, отчего она вся задеревенела. – Тут такое дело… нам какое-то эссе задали. А у меня подготовка к районной олимпиаде начинается. Вообще ни черта не успеваю. Поможешь?       – А какая тема? – отозвалась та неуверенно, совершенно не пытаясь отстраниться от его рук.       Ублюдок. Получил по заслугам и побежал к мамочке с папочкой жаловаться? Трус, недоносок. Проиграл, так веди себя достойно!       – Там что-то про… – Егора прервал оглушительное дребезжание звонка на урок. Нам всем потребовалось несколько секунд, чтобы пережить его. – Я тебе сейчас в телеге все напишу, ок? – закончил мысль Антипенко и выпустил Лизку из панибратских объятий.       – Давай.       Рыжий подмигнул нам обеим напоследок и скрылся в кабинете. Мы поспешили к себе.       И снова я не смогла сосредоточиться ни на чем, кроме тревожных новостей. Внимание буквально не фокусировалось на отвлеченном предмете дольше пяти секунд. Мысли мои бумерангом возвращались в исходную точку, опять и опять, сколько бы я ни пыталась отбросить их от себя подальше. Я практически весь урок только и делала, что проверяла телефон в надежде, что Илья покажется онлайн и я смогу ему написать. Но его все не было. Это сводило с ума и заставляло без конца ерзать на стуле.       – Насть, прекрати трястись, – шикнула Лизка, положив ладонь на мою ногу, которой я бессознательно дергала в припадке нервозности.       Раздражается. Еще бы. У нее-то с Антипенко вон чего. И поулыбался, и приобнял, и снова о чем-то попросил. Вот и не парится.       – Не могу.       Та цыкнула, но ничего больше не сказала, продолжив записывать лекцию исторички.        Последние пять минут до конца урока я не моргая следила за медленным ходом секундной стрелки, которая, казалось, работала вхолостую, вообще не двигая остальные. А долгожданный звонок восприняла как сигнал к резкому старту.       С Ильей мы встретились ровно на полпути: судя по всему, он тоже сорвался с места вместе с концом урока и отправился на мои поиски. Я буквально рухнула к нему в объятия, крепко прижимаясь, и ткнулась носом куда-то между его ключиц. Шумно втянула любимый запах, чтобы немного успокоиться.       – Прости, что пропал, – пробормотал парень мне в волосы и, не разжимая рук, отвел поближе к окну и подальше от вывалившейся в коридоры толпы лицеистов. – Тут… дело одно появилось и…       – Я уже слышала, – перебила я, поднимая на него глаза. – Только вот почему-то не от тебя.       Лицо его чуть дернулось в плохо скрываемой досаде:       – Егор меня сдал?       Я кивнула. Илья вздохнул и, отпустив меня, присел на край подоконника, таким образом сократив нашу разницу в росте. Теперь я могла смотреть ему в глаза. Но почему-то не видела там уместного для ситуации раскаяния или сожаления.       – Я бы и сам тебе все рассказал. Потом, – произнес парень, устраивая меня поудобнее между своих ног. – Когда все бы уже закончилось. Не хотел, чтобы ты переживала лишнего. Но не учел, что меня вот так внезапно к директору вызовут и я даже предупредить тебя не успею. Вот десять минут назад только освободился.       – Десять минут? – ошалела я. – Вы там целый час, что ли, просидели?       – Почти, – кивнул Илья. – Макс, например, до сих пор еще там.       И хотя он явно был не рад сложившейся ситуации в целом, но говорил об этом всем так спокойно и уверенно, что я вдруг начала чувствовать себя глупо: неужели лишнего себе накрутила?        – И… как все прошло?        Илья коротко улыбнулся, а потом перехватил мои пальцы и поднес их к своим губам. Сначала уткнулся в них носом, словно большой ластящийся зверь, а потом принялся неторопливо, по одному целовать. Какой-то задней мыслью я понимала, что он меня таким образом умасливает – может быть, даже извиняется. И, наверное, мне стоило продолжать удерживать оскорбленную отстраненность, но от его коротких и почти невесомых поцелуев по телу растекался жар, непозволительно быстро размягчающий все внутри.       – Нормально все прошло, – наконец произнес он. – Тебе совершенно не о чем волноваться, правда.       – Илья! – воскликнула я, свободной рукой шлепнув его по плечу. – Не смешно!        – А я разве смеюсь? – удивился он, выгнув бровь. – Насть, это не твои проблемы. Тебя это вообще никаким боком не касается.        – Но как же… – Я не знала, чего во мне сейчас было больше: растерянности, беспокойства или любопытства – и оттого голос по-дурацки прыгал в интонациях. – Я же там была… Илья, ты ведь из-за меня тогда сорвался…       Он не дал мне договорить, перебив:       – В заявлении Макс не указал ни тебя, ни вечеринку как причину драки. А лицей оповестили в порядке протокола, не более. У директора нас сейчас спрашивали о деталях, но никакой конкретики мы не дали. Просто пьянка, просто драка на почве давней личной неприязни. Вот и все.       – Да, но как же заявление? Черт с ней со школой, но тебе светит административка минимум!       На мгновение лицо Ильи окаменело, как бывало всегда, когда он справлялся с резко накатившими на него эмоциями. Но поразмыслить о том, чем именно было вызвано это его выражение прямо сейчас, я не успела, потому что Илья вдруг бросил – резко, как отрезал:       – Ну, тут точно можешь не волноваться. Макс уже забрал заявление.       Я пару раз глупо хлопнула ресницами:       – А… почему?        Вот такого поворота сюжета я совсем не ожидала, поэтому пристально вгляделась в Илью, пытаясь понять, что же кроется за той его паузой – и этим внезапным недовольством, наполнившим его плечи каменным напряжением. Мне вдруг пришло в голову, что я уже даже успела позабыть, каково это: ощущать рядом с ним запах надвигающейся грозы.       – Эй? – Я максимально смягчила интонации, интуитивно выбирая самый безопасный способ поведения, и осторожно взяла его лицо в ладони. – Что такое, милый? Ты можешь рассказать мне все, знаешь?       – Знаю, – выдохнул он, и в глазах его плеснуло другим чувством – благодарным и нежным. Словно водой, внезапно проступившей сквозь треснувший лед. – Просто… мне очень неприятно об этом говорить. Прям аж до трясучки бесит. – Он подался вперед и тяжелым лбом уткнулся мне в плечо. Я тут же запустила пальцы ему в волосы, приятно почесывая у корней.       – Дай угадаю: твой отец как-то с этим связан, да?       Он вяло кивнул, чуть толкнув меня головой.       – Скажем так, Максу… точнее, его отцу поступило предложение, от которого было сложно отказаться.        Ясно. Других подробностей, чтобы сложить два и два, мне не понадобилось. Конечно же, Казанцев-старший приложил свою влиятельную руку к решению неудобной ситуации сына. Ну а кто, собственно, еще? Не сам же Илья будет улаживать дела с полицией. А с учетом того, какой его отец человек…       – Он им угрожал? – сделала единственный напрашивающийся вывод я.       Несколько секунд Илья молчал, потом медленно выпрямился и снова всмотрелся мне в лицо. Причем так внимательно, словно пытался отыскать там любые признаки недовольства или осуждения. Но, конечно, ничего подобного он там не нашел.       – Я знаю, что должен быть благодарен отцу, – наконец медленно произнес парень, будто бы взвешивая каждое слово. – За то, что он меня отмазал и вот это все. Но… Насть, ты не представляешь, как мне паршиво от мысли, что я вынужден был принять эту подачку от него. И в то же время: ну а какой у меня был выбор? Получить привод из-за такого куска… – Он осекся, не договорив. – Короче, из-за такого, как Макс? Кому бы я таким образом сделал лучше?       Я видела, что мучительная двойственность ситуации буквально разрывает его изнутри. Илья совершенно точно знал, как стоило бы поступить в этой ситуации правильно и что он должен был сам взять ответственность за свой поступок. Но и в то же время мы оба понимали, что Макс получил по заслугам и в прямом смысле слова нарвался. И нельзя было позволять ему оставить последнее слово за собой. Тем более таким подлым, почти крысиным образом.       – Черт, вот понимаешь теперь, почему я не хотел тебя впутывать? – меж тем тяжело вздохнул Илья, покачав головой. – Нечего тебе в этой грязи делать, малыш. И даже думать не смей, что ты тут каким-то боком причастна или уж тем более виновата, ладно?       – Ладно, – кивнула я, искренне жалея о том, что моя небольшая махинация, будто снежок, пущенный с вершины горы, докатился до подножья вот в таком ошеломляющем виде. А потом, подумав, решила все же добавить: – Чтоб ты знал, я тебя не осуждаю. Правда. Ты не был виноват и лишь защищал свои интересы. Пусть я не знаю, какую именно сделку твой отец им там предложил, но, в сущности, это и неважно. Я уверена, что так было правильно. С паршивой овцы хоть шерсти клок, да? Он столько лет использовал свою власть тебе во вред, так что… пусть хоть раз она пойдет тебе на пользу. – Я положила ладонь ему на щеку и успокаивающе погладила.       Мой бедный совестливый мальчик. Как сложно, наверное, ему жить среди уродов, которых не заботит ничего, кроме жажды отмщения за уязвленное самолюбие, ну или спасения собственной задницы. Говорят, добро должно быть с кулаками, но, похоже, Илья в это не верил.       – Я всегда буду на твоей стороне, – заверила его я. – Пусть иногда приходится поступать не по совести, но ведь это не значит, что ты плохой человек, правда?       – Типа с волками жить – по-волчьи выть? – Кажется, он стал постепенно расслабляться в моих руках: черты лица его стали мягче, взгляд теплее, а дыхание глубже.       – Именно. Но в следующий раз предупреждай меня, пожалуйста. Я хочу знать обо всем, что происходит в твоей жизни. Особенно о плохом. Чтобы… ну… быть рядом.       Илья нахмурился: просьба эта ему явно была не по нутру. И хотя я точно знала, что прямо сейчас ему стало намного лучше – и могло бы стать уже давно, имей он возможность хоть с кем-то поделиться своими переживаниями, – он все еще оберегал в первую очередь меня.        – Я не люблю быть таким, – помолчав, признался он. – Не люблю показывать свою слабость. Потому что на самом деле я не такой. Я могу справиться с последствиями своих поступков. И если бы ты меня не подловила…       – Так бы и не рассказал? – ахнула я.       – Нет, не в том дело. Рассказал бы, когда был бы к этому морально готов, чтобы не выглядеть… унылой, ноющей развалиной. Типа… мальчики не плачут. А мужчины не оглядываются на взрыв. Просто ты… ты очень сильно на меня влияешь, малыш. И меня давно не покидает одна мысль.       – Какая? – Я затаила дыхание.       – Что ты как будто… создана для меня, – обреченно покачал головой он. – Потому что я ни с кем так себя не чувствовал. Чтобы и интересы совпадали, и характеры, и просто взгляды на мир – на то, что правильно и что нет. Рядом с тобой я как будто впервые в жизни дышу полной грудью. – Он привлек меня ближе, широко проведя ладонями по моей спине, но предусмотрительно остановившись на пояснице. Губы его скользнули по моей шее, поднимаясь к уху, которое он опалил последним, едва слышным признанием: – Ты идеальна, малыш. А я самый везучий парень на свете.       Щенячья, трогательно поскуливающая радость сжала мне сердце так сильно, что на глазах чуть не навернулись слезы. Потому что Илья своим признанием только что оценил и похвалил все мое упрямое стремление, все мои усилия находиться сейчас в этом самом месте, на правах не просто лучшей, а по-настоящему идеальной девушки. Да, я заслужила это.       Повернув к Илье лицо, я коснулась его губ своими и поцеловала так нежно, чтобы он мог прочувствовать всю полноту моей благодарности. Парень ответил с той же прочувствованной трепетностью, будто имел в виду нечто схожее – и я окончательно в нем растворилась.       К несчастью, продлиться вечность этот поцелуй не мог: проходящая мимо географичка злобно шикнула, и нам пришлось отстраниться друг от друга.       – Кстати! – вдруг осенило меня, после того, как глупые, но до бесконечности счастливые улыбки потихоньку сошли с наших лиц. – А что с Любавиной?       Поразительно, как я могла забыть про настолько важный момент! Ведь именно с этой неприятности начался сегодняшний день, но все дальнейшее начисто вымыло из моей головы мысли об озлобленной физиономии рыжухи.       Но Илья на это лишь неопределенно повел плечом:       – Ну, я ей все рассказал.       – Что рассказал?       – Что мы с тобой встречаемся, очевидно же. – Поскольку мне пришлось отойти на полшага, парень теперь только и смог, что переплестись со мной пальцами.       – А она?       Тут Илья чуть помедлил, словно подбирая слова помягче. А я догадалась, что ничего хорошего Любавина, конечно же, сказать не могла. Но, раз он сидел сейчас здесь и не выпускал меня из объятий, то и ужасающего ничего девица тоже из себя не выдала. Как я и думала.       – Там… Неважно, в общем, – ожидаемо ответил он. – Просто забудь.       Что ж, ладно, мой прекрасный Мистер Не Забивай Себе Голову Пустяками. Раз все закончилось хорошо и ты здесь, то последую твоему совету.       Отлепились мы друг от друга насилу, и то только из-за звонка на урок, а до тех пор так и простояли возле окна как приклеенные. Проходящие мимо учителя еще раза два или три сделали нам замечание, Илья предлагал отойти, найти местечко поукромнее, благо школа такими располагала, но лично меня все устраивало. Конечно, со временем мы обязательно найдем себе уголок потише, но не сегодня. Сегодня был наш первый официальный день в лицее в качестве пары. Это был мой день, черт возьми, и ничто не имело права портить мне настроение. А еще каждая полудохлая мышь в подвале обязана была знать, что Настя Шилова победила всех.       В класс я вернулась в приподнятом настроении. Преисполненная радостными мыслями, аккуратно вывела на полях тетради по математике дату и всерьез запланировала посетить урок в этот раз не только физически, но и умственно. А потом, хорошенько потрудившись, снова утонуть в объятиях любимого человека и там…       – Господа, – привлекла всеобщее внимание Колтунова и принялась стучать мелом по доске, выбивая на ней размашистые буквы. – Записываем новую тему. Показательная функция... Свойства… и… – Громко завибрировал мобильник. – Выключили все звонилки!       По классу прокатился хохот:       – Наталья Дмитриевна, это ваш, – прыснул Давыдкин.       – А, да? – оглянулась она, дописав слово «график». – Тогда ноль претензий.       Еще несколько секунд народ хихикал и переговаривался, пока Колтунова смешно задирала очки на лоб, отводила свой мобильник чуть ли не на расстояние вытянутой руки и смотрела на него исподлобья.       А я тем временем отвернулась к окну. На улице было белым-бело и невероятно красиво. Прозрачный воздух и чистейшее ярко-голубое небо говорили о морозе. Деревья стояли в белесой дымке. С высоты второго этажа удавалось разглядеть даже седое дыхание прохожих и остекленевшие веточки кустов. Красотища!         – Да, Кать, – ответила Колтунова наконец. – Да, десятый «б»… Шилова? – Я отвлеклась от созерцания природы за окном и встретилась с математичкой взглядом. – Здесь, да… Ладно, сейчас отправлю. Угу.       Народ пришипился и ждал продолжения.       – Насть, к директору, – приказала она и, отчего-то нахмурившись, вернулась к доске.       Я еще какое-то время пыталась осмыслить происходящее. К директору? На кой ляд? Последний раз я там была в восьмом классе. Причем по очень неприятному поводу. А теперь-то что? Блин… Неужели решили прочитать мне отповедь на тему благопристойного поведения в школьных коридорах?       – Что случилось? – зашептала Лизка, выводя меня из задумчивого оцепенения.       – Понятия не имею, – честно призналась я и, поднявшись с места, стала протискиваться между стулом Лизки и партой Огаркова.       – Настя, – окликнула меня Колтунова. – Вещи лучше с собой возьми.       Взгляд и тон ее мне ужасно не понравились. Равно как не понравилась гробовая тишина в приемной, нарушаемая стуком пальцев о клавиатуру. Не понравилась Катя-секретарь, которая даже не взглянула на меня, когда я подошла к ее столу. Лишь бросила сухое «заходи», не сбившись при этом в скорости печатания.        Глубоко вдохнув, я подтянула сумку на плече и постучалась:       – Здравствуйте, мож…но? – Сердце мое оборвалось.       За большим Т-образным столом директора, кроме самого Бориса Ивановича, сидели Чухрай-старшая, Самоделкина и Мацкевич. Все они выглядели так, будто кого-то похоронили.       – Садись, – Смоленский указал мне на неудобный стул, стоящий напротив всех четверых.       Я тихонечко опустилась на край указанного места и поставила сумку на пол. Сцепила руки, прилежно уложив их на колени, и затаила дыхание. Ох, как мне все это не нравилось!       Я ждала. Ждала, когда они заговорят первыми. Пауза, однако ж, все тянулась и тянулась, заставляя мое сердце понемногу ускоряться. К чему весь этот МХАТ?       Все четверо смотрели на меня так, будто я совершила что-то поистине ужасное, а мне все меньше казалось, что дело связано с поцелуйчиками в коридоре.       – До нас дошли слухи, – начала Чухрай-старшая, – что ты непосредственно причастна к инциденту между Казанцевым и Ковалем.       Приехали. Илья вроде сказал, что этот вопрос не поднимался ни в полиции, ни в кабинете директора. Так откуда…       – И что драка произошла во время некоего… – она задумалась, – мероприятия… Которое по совершенно для меня непонятной причине проходило в подвале лицея.       Моментально мне стало нечем дышать. Как они, блядь, узнали?!       – Сможешь это как-то прокомментировать? – Чухрай сложила руки на столе, как примерная ученица, и вперила в меня свои маленькие черные глазки, взгляд которых за секунду высверлил в моем лице две шипящие дырочки.       Я рефлекторно поморщилась. Мацкевич и Смоленский разглядывали меня так же пристально, точно старались запечатлеть в памяти каждую секунду сложившегося момента. Самоделкина была единственной, кто смотрел куда-то в пол.       – Я… – в горле внезапно запершило, и я откашлялась в кулак. – Я ни о чем таком не знаю.       Чухрай ухмыльнулась и бросила на Бориса Ивановича выразительный взгляд:       – Как я и думала. Моя хата с краю, ничего не знаю. – А потом снова обратилась ко мне: – Да вот только у нас другая информация, Шилова. Говорят, ты не просто в курсе о так называемой подвальной вечеринке, но еще и лично ее организовывала.       – Кто говорит?       Не знаю, что было на моем лице в данный момент. Вообще, я изо всех сил старалась контролировать свою мимику. Шире распахнула глаза, выдавая тем самым то ли недоумение, то ли святую наивность; еле заметно надула губы на детский манер и даже повысила тональность голоса… Но новость слишком сильно ударила по моим нервам, и в итоге я понятия не имела, как выглядела. Может, даже сдавала себя со всеми потрохами.       – Коваль, – сообщила Мацкевич, – все рассказал. Как ты выуживала из Марины Александровны информацию насчет нашего корпоратива, что бегала по школе и приглашала всех и каждого – все рассказал.       Чего??? Твою мать! Вот же уебок! Вот же болтливый мстительный урод! Это из-за Ильи, да? Не получилось поквитаться с ним законно, так теперь решил разобраться со мной? Достать его через меня? Отомстить нам обоим? Ладно, говна кусок, ты у меня попляшешь… Ты у меня, сука, такого дерьма нажрешься, что вонять будет даже от твоих потомков через семь поколений!!!       – Он врет, – выпалила я, до боли сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладони, чтобы как-то утихомирить пламя злости внутри. – Нагло врет. Он специально это сказал, чтобы мне… подгадить. – Я лишь в последний момент сдержалась, чтобы не сказать слово погрубее. – Любой подтвердит, что он таскался за мной весь прошлый семестр, а когда я выбрала Илью… в смысле, Казанцева, то решил вот так отомстить.       – Казанцев, кстати, тоже подтвердил, что драка произошла во время некоего мероприятия, – с внушительной долей ленности вставил Смоленский и потер глаза подушечками пальцев. Кажется, он изрядно устал от сегодняшнего дня.       – Илья? – опешила я.       – Не уточнил, правда, что это было за мероприятие, – продолжал директор, – но Коваль нам потом отдельно все разъяснил.       Я замотала головой, выражая категорическое отрицание:       – Это не… Это не подтверждает ложь Коваля. То, что Илья сказал о мероприятии – ничего не подтверждает! – интонация моя повысилась, несмотря на все внутренние запреты, и это, кажется, лишь утвердило Чухрай в своей правоте.       Она перешла к допросу. В прямом смысле этого слова. Спрашивала про ключи от подвала, о том, кто может их заполучить. Я, разумеется, умолчала об экземпляре Хохлова, но она сама его упомянула, чем как бы подтвердила мою неискренность в ответах на задаваемые вопросы.       Потом она оставляла одну тему и тут же перескакивала на другую. Просила перечислить весь состав актива, подробно расспросила чуть ли не про каждого, уточнила степень их вхожести в радиорубку, приближенности к Хохлову. Спрашивала, как часто я посещаю подвал и с какой целью, кто еще там бывает и зачем. И самое ужасное было в том, что, стараясь выгораживать тех или иных людей, я постепенно начала путаться в показаниях. Когда Чухрай спрашивала о чем-то снова, то сильно меняла формулировку, будто тянула за ниточку с другой стороны, и я не могла вспомнить, что отвечала раньше или не чувствовала подвоха и тем самым закапывала себя все глубже и глубже. Ложь без подготовки – заведомо гиблое дело, как ни крути.       Не знаю, сколько это длилось, может, минут сорок или пятьдесят, но один звонок из далекого коридора я точно слышала. Или два? Голова моя к тому времени окончательно засбоила, а руки покрылись липкой испариной. В недолгие мгновения тишины, казалось, можно было расслышать отчаянный грохот моего измученного сердца.       – То есть ты отрицаешь свою причастность к тому мероприятию в подвале, так? – вернулась Чухрай к самому началу разговора, кажется, спустя целую вечность. Выпив меня без остатка.       – Отрицаю, – согласилась я, а она самодовольно хмыкнула.       И только потом я осознала, что это была очередная ловушка. Я не должна была так отвечать. Следовало сказать, что вопрос некорректен, так как основывается на заведомо ложном посыле: вечеринка была, но я не имею к ней отношения. Ведь всю дорогу я пыталась гнуть линию, что никакой подвальной вечеринки не было вовсе! Глупая, глупая Настя. Смешно и грустно.       – Ой, да покажите ей уже! – взмолилась Мацкевич, обращаясь к Чухрай. – Видно же, что она будет врать и отнекиваться до последнего.       Сердце мое клокотало в груди, угрожая разорваться или выскочить, пока завуч издевательски медленно и небрежно что-то искала в телефоне. Потом положила свой смартфон на край стола с моей стороны и кивнула:       – Иди смотри.       Ноги меня не слушались. Плохое, очень плохое предчувствие размягчило их до состояния ваты. На полусогнутых я еле доковыляла до стола и заглянула в экран. Увиденное оказалось намного, намного хуже того, что можно было себе вообразить в самом страшном кошмаре.       Это была фотография с того самого вечера. Фотография момента, где я в короне Снегурочки, с задранной до лифчика майкой сижу на плечах у Влада и поливаю толпу шампанским. Других людей на фото было не разобрать, но я, Влад и толстые подвальные трубы на фоне угадывались безошибочно.       Она… она что, просто издевалась надо мной все это время? Зачем был этот гребаный допрос, если им и так все было известно с самого начала? Если доказательство лежало у нее в кармане.       Не знаю, какая внутренняя сила уберегла меня от того, чтобы не осесть на пол или не потерять сознание. Однако складывалось впечатление, что мое тело остановило вообще все процессы в организме, чтобы аккумулировать последние искры самообладания и направить их именно на удержание равновесия. Я чудом отволокла себя обратно и усадила на стул.       – Позорище, – прилетело мне от Мацкевич.       – Ничего не скажешь насчет этого? – продолжала наседать Чухрай, бряцая по столешнице своими длиннющими когтями гарпии.       Мне потребовалось какое-то время, чтобы надавать себе мысленных оплеух и выбить тупую муть из ничего уже не соображающей головы.       – Эта фотография доказывает только то, – заговорила я, с трудом преодолевая колючий ком в горле, – что я там была. Но никак не указывает на меня как на организатора.       – Ну, – пожала плечами Чухрай, – тут либо Хохлов, либо ты. Если думаешь, Шилова, что здесь перед тобой дурачки собрались, то вынуждена тебя огорчить. Все всё прекрасно понимают. Правда, Марина Александровна?       Самоделкина согласно покачала головой, но так ничего и не произнесла.       Я тоже молчала. Мыслительная деятельность мне вообще давалась сейчас с большим трудом. Отдельные обрывки, полуфразы, недослова бесцельно метались по моей голове, как облако мошкары, и никак не желали становиться в строй. Чудовищная усталость и последующий шок опрокинули меня на лопатки.       Тем временем Чухрай причитала:       – Ты хоть понимаешь, насколько это все серьезно? Я говорю не только о пренебрежении Уставом лицея, но и о настоящем преступлении! Административное правонарушение, хулиганство – минимум! Да еще и распитие алкогольных напитков, судя по шампанскому. Это КДН, Шилова! Комиссия по делам несовершеннолетних!       – Какой позор, – поддакнула Мацкевич.       – Активистка! – разорялась Чухрай. – Красавица, умница, гордость школы! И вот такое! А дальше что?       – По стопам Антипенко, – предположила Мацкевич. – Прости Господи.       – Не удивлюсь, Ольга Юрьевна! Нисколько не удивлюсь! Вон, учителя уже жаловались сегодня, что не могут оттащить ее от Казанцева! По всем углам зажимаются. Устроили тут публичный дом! Чего молчишь, глаза потупила?       Но мне нечего было им сказать. Очень хотелось, но слов не находилось. Меня захлестывали стыд, злость и обида. Все, что они говорили, звучало так пошло, так отвратительно, так несправедливо преувеличенно…       – Ты признаешь вину или нет? – вклинился Борис Иванович.        Глаз на него я поднять не смогла. Просто нервно теребила рукав блузки и продолжала сидеть молча.       – Бесполезно, – заключила Чухрай. – Думаю, нужно вызывать родителей в школу. Ольга Юрьевна, звоните матери.       – Боюсь, от матери толку не будет никакого, – вздохнула та. – Там… такая же, прости Господи меня грешную. Надо отцу.       А вот от этих слов меня аж подбросило, как от хорошего удара электрошокером.       – Не надо отца, – выпалила я севшим голосом. – Пожалуйста, Ольга Юрьевна!       – Как встрепенулась, поглядите-ка, – ликовала Чухрай. – Точно звоните отцу!       – Нет! Умоляю! Только не его! – Я чувствовала, как покрываюсь ледяным потом. – Пожалуйста…       Но меня уже не слушали. В кабинете занялась суета. Директор связался с Катей и попросил пригласить Хохлова с его классной руководительницей. Чухрай приказала мне оставаться на месте и тоже принялась кому-то звонить. Мацкевич и вовсе вышла из кабинета. И только Самоделкина не шелохнулась. Однако до меня ей по-прежнему не было никакого дела.       Меня обуяла настоящая паника. В тело вернулась жизнь, бурная, кипучая. Она электроплазменными разводами плескалась в теле, кидая то в жар, то в холод. Несколько раз меня даже рефлекторно передернуло в области шеи – настолько хотелось что-то предпринять. Желательно побег. Из этого кабинета, из этой школы, из этого города. Сложный комплекс рефлексов, взращенный годами жизни с отцом, призывал меня срочно начать действовать. Спасаться!       Оттого запрет вставать с места казался чем-то сродни пытки. Мне не было позволено не только подняться и уйти, но и достать телефон. Чухрай явно опасалась, что я тут же брошусь предупреждать Влада, чтобы тот успел продумать линию поведения. И как только парень зашел в кабинет, меня тут же выпроводили прочь. Мы успели лишь короткими взглядами перекинуться. В его глазах читалось непонимание, а в моих… Одному богу было известно, что можно было понять по моей мимике. Скорее всего, ничего, что вывело бы Влада на безопасную тропу.       Сумбурный гвалт полуистеричных мыслей заполонил мою голову, угрожая выдавить на черепе сетку трещин. Откуда-то сверху обрушился звонок с урока. А меня будто взрывной волной сорвало с места и понесло в сторону кабинета десятого «а».       Я ворвалась внутрь как раз в тот момент, когда первые «ашки» двинулись на выход. Торопливым взглядом, напрочь расфокусированным из-за мутно-красной поволоки бешенства на грани невменяемости, я отыскала Макса и в прямом смысле набросилась на него. Вонзилась когтями в лицо и шею – рвала, царапала и пиналась:       – Что ты сделал?! Что ты сделал?! Ты не понимаешь, что ты сделал! Он убьет меня! Он меня убьет!!!       Макс матерился и шипел, силясь скинуть меня с себя, но хватка моя была мертвой.       В какой-то момент я почувствовала, как меня подхватывают и отрывают от пола сильные руки, как кто-то другой хватает меня за запястья, отдирая от Макса, выдергивает его из моих когтей. А моя истерика срывается на рев.       – Настя! – кричит кто-то и, ставя на пол, разворачивает к себе. Это Илья. – Приди в себя!       Он прижимает меня к груди так крепко, что это даже сложно назвать объятиями – скорее, способом обездвижить. Обезвредить. Но я бьюсь так отчаянно, что Илье приходится действовать грубее и резче.        В какой-то момент я обнаруживаю себя загнанной в самый угол кабинета, со сложенными на груди, на манер смирительной рубашки, руками – они тесно зажаты между моим телом и его. Ни вырвать, ни пошевелить.       – Что он сделал… Что он сделал… Он убьет меня… – повторяю я как заведенная, постепенно теряя силы и затихая в руках Ильи. Моя речь превращается в невнятные всхлипы.       Парень все это чувствует и слышит, оттого немного разжимает стальную хватку. Но мне этого достаточно, чтобы расцепить свои руки, обнять Илью в ответ – и залиться горючими слезами.       – Тише, малыш, тише. Я с тобой, – шепчет он мне в макушку и целует волосы. Успокаивающе гладит по спине.       Ни хрена это не помогает.