Антагонистка. Акт II

      Мама говорила, что, будучи совсем маленькой, я очень любила отца и первым моим словом было «папа». Я произнесла его однажды вечером, когда зазвонила домофонная трубка и я со всех ног помчалась к двери, уже зная, кто пришел. Каждый день ждала его возвращения с работы так сильно, что даже выучилась определять время по циферблату: маленькая стрелочка на семи, большая – на двенадцати.       Я очень тянулась к отцу. Приставала к нему со всякой чепухой, задавала тысячу вопросов, хвасталась новыми игрушками, упрашивала сходить со мной погулять, взять к себе на работу, отвести в садик… Но все это со слов мамы. И, если честно, собственных детских воспоминаний, связанных с отцом, у меня буквально по пальцам одной руки пересчитать.       Одно, например, очень смутное, наверное, потому что самое раннее. Мы лежим с ним в моей кровати, он читает мне книжку перед сном, вроде бы «Трех поросят», и смешно дует – с таким характерным свистом, напоминающим ветер, – когда изображает Волка.       Второе воспоминание – мы дома, валяемся с ним на диване и смотрим мультик про динозавров, а он рассказывает про метеорит и историю их исчезновения. Я ничего не могу запомнить, потому что все мое внимание сосредоточено на его усах и щетине, которые отросли за время его отпуска или больничного. Помню, мне ужасно хотелось их потрогать, но я так и не решилась, побоявшись прервать его увлеченный монолог.       Третье воспоминание зимнее. Я в садике, играю с другими детьми. Наверное, на улице очень холодно, потому что мы не гуляем, а возимся на ковре в группе. Вечер, ребят одного за другим забирают родители, и в классической постановке а-ля «дочки-матери» у нас становится все меньше родственников. Я стараюсь успеть доварить воображаемый ужин, как вдруг воспитательница кричит: «Настя, за тобой пришли!» Мне не хочется домой, я увлечена игрой и планирую попросить маму дать мне еще десять минуточек. Мчусь к раздевалкам – и вдруг вижу отца. Он пришел забрать меня. Наверное, впервые за всю жизнь. И я так рада, что забываю и про «понарошковый» ужин, и про ненастоящую родню – я забываю даже попрощаться с воспитательницей.       Четвертое воспоминание – мы в парке аттракционов всей семьей. Пахнет летом, солнышком и сладкой ватой. Играет музыка, со всех сторон доносятся радостные визги и смех, и только я упрямо топаю ногой и заявляю, что с места не сдвинусь, если не прокачусь на вон той вертушке, которая мне совершенно не по возрасту. Мама уверяет, что там очень страшно и я пожалею о своем решении, но внезапно отец соглашается прокатиться вместе со мной. Я вне себя от радости, бегу рядом с ним вприпрыжку. Мне ни капельки не страшно – потому что он рядом. Помогает забраться на сиденье, все время держит за руку, а после всего закидывает меня, хохочущую, на плечи и несет к выходу. В завершении дня еще и шарик с Рапунцель купил. Жизнь удалась!       Черт… Пальцев на руке же пять. Но ничего не поделать, больше воспоминаний нет. Остальное – обрывки. Короткие вспышки посреди непроглядной темноты.       Вот он за рулем, я вижу его сосредоточенный взгляд в зеркале заднего вида.       Или вот он взлохмаченный, в одних домашних штанах варит кофе на кухне.       Еще произносит длинный тост на застолье у Преображенских.       Подбегает к нам с Лизкой во время того, как мы, что-то не поделив, боремся на земле – и он поднимает и отряхивает ее, а не меня.       Дает померить свою форменную фуражку.       Отстраняет меня рукой, когда я прошусь к нему на колени, и говорит, что я уже слишком большая.       Перекрикивает телевизор, раздосадованный шайбой в наших воротах.       Ругается с мамой, называя ее ведьмой.       Дарит куклу, несмотря на то, что я в них уже не играю.       Уточняет, в каком я классе.       Говорит, что не сможет прийти на мое выступление – снова.       На гордое заявление, что я закончила пятый класс с одной «четверкой», спрашивает, почему не на отлично.       Предъявляет маме, что она плохо меня воспитывает.       Говорит, что я ленивая, глупая и капризная.       Ставит в пример Лизку. Он все время ставит мне в пример Лизку. А еще сравнивает меня и со своей первой дочерью, «Иришкой».       Да, все это я помню. А того, чтобы он хоть раз назвал меня ласково, или, на худой конец, «дочь» – нет.       Всю жизнь я носила в себе чувство, что недостаточно хороша для него. Что он стыдится меня. Что, наверное, лучше бы меня вообще не было. И с бараньим упрямством я не оставляла попыток доказать ему обратное. Ходила во всевозможные кружки, выступала, пела, танцевала, старалась хорошо учиться, регулярно приносила домой грамоты и благодарственные письма, будто втайне надеялась однажды накопить их достаточно, чтобы обменять на них его уважение, внимание и любовь.       Где-то посреди обрывков этих воспоминаний притаилась черта, после которой я из маленькой девочки, мчащейся встречать отца с работы, стала неугодной, капризной, ленивой, тупой девицей. Но я понятия не имела, где эта черта проходит. Моя память просто затерла ее, как затирается меловой пунктир после раскройки ткани, и сшила из лоскутов ту реальность, которую мне не хочется, но приходится носить, чтобы не остаться совсем голой.       Зато я прекрасно помнила другую черту: после которой все стало совсем плохо.       Я училась в восьмом классе, когда отца вызвали к директору. Именно его – не мать. Мацкевич уже несколько раз разговаривала с мамой, настаивая на ужесточении контроля над моим внешним видом и поведением. И мама честно пыталась, но все это не привело ровным счетом ни к чему. В четырнадцать я уже чувствовала, что расцвела, и старалась продемонстрировать это как можно нагляднее. Я экспериментировала с макияжем, бижутерией, длиной юбок и глубиной выреза на блузках. Начала курить и материлась как сапожник. А еще активно флиртовала с мальчиками, окружая себя поклонниками со всех сторон. Мама придирчиво осматривала меня перед тем, как отпустить в школу, и обнюхивала по возвращении, но я оказалась хитрее. Просто переодевалась и красилась уже в подъезде. А смывала все в конце учебного дня в туалете, чтобы вернуться домой примерной девочкой. Она отнимала у меня косметику, но я покупала вновь. Часть прятала все в том же подъезде, часть оставляла у Лизки и просила приносить мне в школу. Короче, я делала все, чтобы довести ситуацию до точки кипения, наивно полагая, что последствий не будет...       Я дожидалась в приемной, пока отец сидел у директора и выслушивал про меня гадости. Хуже всего было то, что он уделил время от своего обеденного перерыва, когда уроки еще не закончились – и, как следствие, своими глазами увидел меня во всей вычурной красоте.       Помню, как ходуном ходила в моих руках чашка ромашкового чая, который заботливо заварила для меня Катя-секретарь. А потом отец вышел. Я вскочила с места, ошпарив коленки, и засеменила за ним. Тяжелые шаги отца почти заглушали голоса учителей, доносившиеся из-за закрытых дверей кабинетов. В протяжной коридорной пустоте я слышала его озлобленное сопение и молилась всем богам, чтобы пол разверзся подо мной и я исчезла с планеты Земля. К несчастью, боги остались глухи.       Я четко помню, как мы свернули за угол. Это было на втором этаже, возле туалетов. Отец резко развернулся ко мне и, не скрывая своего отвращения, окинул взглядом с ног до головы. А потом прошипел сквозь плотно стиснутые зубы: «Шлюха».       Помню, боль была такая, точно у меня сердце из груди вырвали. Я давилась слезами и смотрела, как он уходит, оставляя меня на растерзание стыду и ненависти к себе.       До самого звонка с урока я проревела в туалете, закрывшись в кабинке на случай, если кто-то войдет. Сидела прямо на полу, с ободком унитаза на уровне лица и вонючим мусорным ведром под боком и совершенно не брезговала. Наоборот, я чувствовала себя настолько грязно, что всерьез думала, что именно здесь мне самое место. Боже, как же я презирала себя тогда… Ревела белугой, нарочно размазывала потекшую косметику по лицу, все усугубляя и усугубляя ситуацию. И спасения я не желала.       Один из моих всхлипов привлек чье-то внимание. В какой-то момент я услышала шаги и запечатала рот ладонью.       – Эй, ты там как? – голос пацана проходил стадию подростковой ломки и срывался на высокие ноты.       – Нахуй иди, – мой голос тоже скакал, но по другим причинам.       Пацан помедлил несколько секунд, но спросил еще раз:       – Может, помощь нужна?       – Ты, бля, тупой? – взбеленилась я, посчитав любую форму заботы о себе противоестественной. – Нахуй пошел!       В третий раз его просить не пришлось. Пацан оставил меня одну, а я завыла пуще прежнего, возненавидев его за то, что послушался и оставил…       А с отцом мы с тех пор даже толком не разговаривали ни разу. Сперва я стыдилась показываться ему на глаза, сам он тоже инициативы не проявлял. Потом это вошло в привычку – стало частью семейного уклада. А спустя три-четыре месяца я решила, что так даже… проще, что ли. Он ни о чем не спрашивал, я ничего не рассказывала. Все новости друг о друге мы узнавали через маму, в виде краткой и приукрашенной выжимки. Меня вполне устраивало, что жизнь моя, со всеми ее несовершенствами, проходит мимо него. Если я не могу быть хорошей дочерью, то хотя бы не буду плохой, так?       – Слушай, я, конечно, тот еще советчик в плане отношений с отцом, но… мне кажется, ты немного преувеличиваешь масштабы будущей трагедии, – осторожно заметил Илья, когда я в общих чертах объяснила причины своей внезапной истерики в школе.       После уроков мы, как и планировали, пошли в уже облюбованную кафешку. Настроение, правда, в итоге оказалось не таким, на какое мы рассчитывали.       – А я думаю, ты их недооцениваешь, – покачала головой я и поднесла к губам чашку уже еле теплого чая.       Конечно же, он недооценивал ситуацию. Ведь я не смогла рассказать ему и половины из того, что было на самом деле. Да что уж там – я бы скорее язык себе откусила, нежели призналась, насколько плохо вела себя в восьмом классе. Вряд ли Илья подумал бы обо мне что-то отличное от мнения отца. Так что я соврала. Широкими и невнятными мазками обрисовала оказию, при которой я якобы испортила дорогую школьную аппаратуру, а отцу пришлось компенсировать ущерб.       – Насть, я… не верю, что на свете вообще может существовать человек, который бы искренне тебя не любил. Особенно если речь об отце, – настаивал Илья. – Да, наверное, он немного поворчит, потому что это и правда совсем на тебя не похоже, но в конце концов это же просто… эксцесс, так? Ты оступилась, но осознаешь свою ошибку. Просто… попросишь прощения, объяснишь, что сглупила и что тебе жаль. Ну и…       Я протестно замотала головой, не давая ему закончить:       – Но дело в этот раз намного серьезнее! Это больше не… сломанная аппаратура или что-то такое.       – Ну хорошо, – согласился Илья, складывая руки на груди. Мы хоть и сидели на одном диване, но в противоположных его концах, вполоборота друг к другу. – Давай рассмотрим самый плохой вариант. Он на тебя наорет, скажет, что разочарован и что хорошие девочки так себя не ведут. Неприятно, согласен, я тоже не люблю, когда отец на мне срывается. Но а дальше что? Он отберет телефон или ноут? Посадит под домашний арест? Ну так и нестрашно. Погода все равно отвратительная.       – Но мы с тобой…       – Мы с тобой, – перебил он, ловя мой взгляд, – будем каждый день видеться в школе. После – все равно бы не получилось, у меня тренировки с завтрашнего дня начинаются.        – А выходные?       Ранее мы с Ильей уже обсуждали его плотный график и обдумывали варианты его совмещения с нашими отношениями. Увы, не пришли ни к чему обнадеживающему: он поклялся приложить все усилия, чтобы проводить со мной как можно больше времени, а я в свою очередь пообещала набраться терпения и относиться к его занятости с пониманием. Свою часть договора я понятия не имела как выполнить, хоть и согласилась на нее. Школьные перемены, и то далеко не каждая, плюс выходные – вот и все, на что я могла рассчитывать. Конечно, этого мне будет недостаточно.       – Никакое наказание не длится вечность, Насть, – покачал головой Илья. – В самом худшем случае пропустим одни выходные, вторые, третьи… И все. Потом тебя потихоньку начнут отпускать. – Он взял меня за руку и потянул на себя. – Иди ко мне, малыш. Не сиди так далеко. И не расстраивайся, пожалуйста. У меня сердце разрывается, когда ты такая грустная.       Я подчинилась. Уютно устроилась в его объятиях, уложив голову на плечо, и даже закинула ноги ему на колени. Илья ласково гладил меня по спине, а я пыталась наполниться той энергией и той силой, которыми парень будто весь был окутан. Но получалось плохо: в голову лезли сплошь пораженческие мысли.       – Поделись со мной, – попросил он спустя пару минут тишины. – Я же вижу, что ты все еще об этом думаешь.        Я вздохнула:       – Просто… пытаюсь прикинуть, какими словами оправдываться у директора в следующий раз. Какая ложь будет достаточно убедительной, чтобы избежать… эм… худшего. Что, если у меня не получится разыграть достаточно правдоподобное раскаяние?       Я не видела, но почувствовала, как Илья кивнул:       – Ну, за это можешь точно не переживать. Ты прекрасная актриса. Я видел это и на сцене, и в жизни.       – В жизни? – замерев, переспросила я.       – Та история с Любавиной и сердечками под окном больницы. Помнишь? – пояснил парень. – Мама тебе тогда поверила на все сто.       Ох, любимый… На самом деле ты видел мою ложь далеко не единожды – особенно в самом начале. Только вот знать об этом тебе по-прежнему не стоит.       – Нелицеприятное было зрелище? – тихо уточнила я.       – Я не ожидал такого, наверное, скажем так, – тактично отозвался Илья. Потом, помолчав, вдруг добавил: – Знаешь, Насть, иногда мне кажется, что ты как тот самый омут из поговорки. Куда глубже, чем кажешься. И в глубине там совсем не то же самое, что на поверхности.       Я окончательно пришипилась, даже воздух теперь цедя исключительно крошечными порциями.       – И… что, на твой взгляд, там может быть в глубине?       – А этого, мне кажется, даже ты сама в полной мере не знаешь, – задумчиво ответил он, продолжая рассеянно гладить меня по спине. – Когда ты на Макса набросилась, я как будто… – Парень неуверенно замолк.       Мое сердце колотилось так сильно, что отдавало в горле.       – Как будто что?       – Как будто себя увидел, – наконец медленно произнес Илья. – Сама подумай, разве не забавно, что мы оба попытались ему лицо сломать? – Однако задуматься об этом в полной мере он мне так и не дал, почти сразу поспешно добавив: – Но чтоб ты знала, я категорически против рукоприкладства. Любого. А тем, что сделал тогда под Новый год, ни капли не горжусь. И ты…       – Прости, я просто… – Кусая губы, я в панике пыталась придумать оправдание своему поведению, но парень внезапно сделал это за меня:       – Просто не сдержала волну. Насть, я знаю. Я ведь сам такой же. Но давай договоримся: если у тебя возникнут проблемы с кем-то, ты сначала придешь ко мне. – Он поднял мое лицо, заставив посмотреть ему в глаза. – Ты больше не должна ни с чем справляться одна. Тем более раз тебе ради этого приходится потакать своей… не самой правильной части. У тебя есть я. Да, я не могу решить твоих проблем с отцом или директором, но разобраться с кем-то калибра Макса – без проблем.       Чувство невыразимой благодарности сдавило мне грудь, и я подалась навстречу губам Ильи, вовлекая того в поцелуй. Он не осуждал меня. А лишь вскользь заподозрив наличие во мне второго дна, не стал вдаваться в пространные рассуждения на тему, предполагать худшее и критиковать за это. Нет, слова, которые Илья только что произнес, были полны поддержки и непоколебимой веры в меня и все то лучшее, что во мне было. И потому они произвели на меня эффект неописуемой силы: будто под ногами наконец-то обрелась давно запропостившаяся куда-то почва. Очень давно запропостившаяся. Я бы даже сказала, задолго до сегодняшнего разговора у директора.       – Жаль, что ты не сможешь сходить туда со мной и подержать за ручку, – вздохнула я, когда не без труда, но все-таки прервала поцелуй, который Илья поддержал более чем охотно.       – Так… что ты по итогу надумала? – спросил он. – Признаешься и раскаешься или продолжишь утверждать, что ничего не знаешь?       Я еще какое-то время покусала губы, размышляя, был ли из этой ситуации какой-то третий выход, где не пришлось бы унижаться или корчить из себя набитую дуру в присутствии отца, но в голову так ничего и не пришло. А потому,  набрав в легкие побольше воздуха, произнесла:       – Даже не представляешь, как бы мне хотелось уйти в несознанку, да вот только… вряд ли получится.       – Почему?       – У них есть доказательства.       – Какие? – Илья пока явно и близко не понимал, о чем речь.       – Фотка, – осторожно пояснила я и почувствовала, как от одного только этого слова у меня неприятно ведет в животе. – Ты ведь… помнишь, как я шампанским народ поливала?       – Поверь, такое сложно забыть, – вздохнул он. – Не знай я Влада лично, у меня бы и к нему появилась парочка вопросов, а не только к Максу.       – А вы… разве общаетесь? – искренне удивилась я, что-то не припоминая, чтобы Илья хоть словом с Хохловым за все время обмолвился. Да, они пересекались на общих тусовках, но, кажется, даже не здоровались друг с другом.       – Через Егора, – пожал плечами Илья. – Но главное, что я знаю про его девушку, с которой они уже сто лет вместе.        – Она не из нашей школы, да, – подтвердила я, испытав ощутимое облегчение: к Хохлову меня не ревнуют.       – Ну так чего там с фоткой-то? – вернулся к теме Илья, не дав мне задать второй малоприятный вопрос: о его отношении к моему поведению в тот момент в целом. – Откуда она у них вообще?       – От Макса, наверное.       – Вот же мудак, – цыкнул парень, закатив глаза. – Если бы это имело хоть какой-то смысл, я бы снова ему морду набил. Но, пожалуй, избиение потенциального информатора после допроса на руку тебе не сыграет.       – Наверное, ты прав, – вынуждена была признать я, хотя сама идея натравить Илью на моего обидчика показалась мне в моменте более чем соблазнительной. – Да и ничего бы это не изменило, разбери мы Коваля даже на атомы. На фотке четко подвальные трубы видны.       – Только трубы?       – Они очень узнаваемые, – поморщилась я от досады. – Но так-то да, больше ничего особо не видно. Они, Влад, я, шампанское и… очень много смазанного народа.       – То есть… – Илья чуть помолчал, собирая пазл воедино, – кроме этой фотографии, у них ничего нет? И кто там был, кроме вас, они наверняка не знают?       – Скорее всего, – подтвердила я. – Мы с Владом – единственные, кто может дать показания и вывести их на остальных. И, думаю, именно это им и будет нужно в первую очередь: чтобы я назвала другие имена. Мне же вменяют… организацию и прочее, значит, я должна быть поименно в курсе. Влад бы точно не раскололся, Макс… – я скривилась, – даже если и назвал кого-то, то явно знал далеко не всех. Как ни крути, а именно я в этой схеме выгляжу самым слабым звеном.       – Только выглядишь, – уверенно возразил парень, прижимая меня к себе крепче. – Они не знают тебя так хорошо, как я, Насть. Ты кремень. – Через короткую паузу он вдруг несколько смущенно добавил: – Дурацкая аналогия тут в голову вдруг пришла. Когда я совсем мелкий был, то мне где-то попалась на глаза история, которая меня очень впечатлила. Про Зою Космодемьянскую. Знаешь такую? – Я кивнула. – Ее допрашивали фашисты и требовали сдать своих, но она все равно ничего не сказала. Так себе сравнение, конечно, но… представь, что ты Зоя. И молчи до последнего. Пока ты не скажешь, у них нет оснований что-либо утверждать наверняка. Как бы они тебя ни запугивали.       – Зою не запугивали, – напомнила я, как бы намекая, что аналогия его довольно хреновая отнюдь не из-за фашистов. – Ее пытали, водили по снегу голой, а потом повесили. Илья, минус двадцать семь на улице, я не готова.       Однако его это, кажется, не смутило:       – В общем, просто не дай им пробраться к тебе в голову. Я в тебя верю, моя храбрая комсомолка.       – Мы еще можем подвиг Матросова вспомнить, – предложила я более удачную, на мой взгляд, аналогию, потому что просьба Ильи походила больше на мотивацию к самопожертвованию, нежели к гордому молчанию партизанки, которая не спаслась бы в любом случае. А вот Матросов мог и не закрывать грудью амбразуру вражеского дзота, а попробовать, например, дезертировать. Своя-то шкура явно дороже.       За кого меня, черт возьми, Илья вообще принимал? За хорошего человека? А, ну да, я же сама все это время пыталась показаться ему именно такой. Теперь даже неловко как-то.       – Но, если честно, я уверен, что мы сейчас сами драмы больше навоображали, чем окажется по факту, – тепло проговорил парень и легонько надавил мне пальцем на кончик носа, а потом чмокнул в лоб. – Все будет нормально, малыш. Ты со всем справишься. Это же ты.       – Это же я.       Мы с Ильей просидели в кафе до семи вечера. Парень как мог отвлекал меня на посторонние темы и старался рассмешить. Не сразу, но у него это и правда получилось. Однако в последний час я все равно стала чаще бросать взгляд на телефон, ожидая, что тот вот-вот зазвонит и оборвет тонкую ниточку счастья.       В начале восьмого меня начало ощутимо потряхивать. Диван подо мной будто отрастил шипы, и сидеть на нем спокойно и ровно не получалось. Я без конца ерзала, меняла положение тела, в клочья изорвала с десяток салфеток – все без толку.       Тот самый звонок я встретила как команду «пли», которую слышит приговоренный к расстрелу. Дальше – все как в тумане. Строгий голос мамы, приказывающий немедленно возвращаться домой; расчет в кафе; тревожное ожидание такси и невероятно тягостное прощание с Ильей. Как в тот раз, после новогодней вечеринки, он сначала отвез меня, пожелал удачи, крепко поцеловал и только потом уехал сам.       В квартире стояла замогильная тишина. Отца дома еще не было, мама встретила меня, окинула убийственным взглядом и распорядилась умыться, переодеться и сделать вид, что вернулась я уже давно. Выполнив все ее требования, я закрылась в своей комнате до самого прихода отца.       >> Ну как все прошло?       Лизкино сообщение прервало мое хаотичное метание по комнате.       << Еще ничего не прошло. Ждем.       >> Скоро придет?       << Не знаю, Лизок. Надеюсь, вообще не придет. Никогда!       >> Дура, что ли? Нельзя так говорить!       Я тяжело вздохнула в попытке собраться с мыслями и переформулировать неудачную реплику, но проблема заключалась в том, что ровно так я и чувствовала.       >> Мэй Нюй, не забудь, пожалуйста, о чем я тебя просила, ладно?       И следом – жалобный, просящий стикер.       << Все помню.       После той потасовки с Максом Илья окончательно привел меня в чувство только к концу перемены, а потом проводил до кабинета. Лизка, завидев мой потрепанный вид, тут же набросилась с расспросами, всячески наплевав на то, что звонок на урок уже был. В ответ на мой рассказ она выдала целый букет отчаянных, но вынужденно немых эмоций. Там было и изумление, и возмущение, и злость, и – самое сильное – страх. Я сказала ей, что на том фото ее видно не было и, судя по всему, Макс никого, кроме меня, не сдал, так что переживать Лизке было не о чем. Тем не менее она попросила не упоминать ее имени и впредь ни при родителях, ни у директора. Ведь даже любимые доченьки могут огрести по первое число.        А потом та же просьба последовала от Алиски с Евой, которые облепили нашу парту сразу после урока и не позволили мне даже со стула встать, пока я не рассказала свою историю по второму кругу.       Конечно же, я пообещала, что не выдам их, потому что они, как бы пафосно это ни звучало, были моей стаей. Обещание свое я дала еще до того, как Илья попытался вдохновить меня подвигами героев прошлого столетия. Потому что да, может быть, порой в нашем узком кругу и случались некоторые недопонимания, иногда ощущалась внутренняя конкуренция и ревность, но разве все это имело значение перед лицом внешней угрозы?       Отец пришел в начале девятого. Любопытно, что я различала только его шаги, но не мамины. Несмотря на то, что по квартире то тут, то там раздавались разные звуки: гремела посуда, открывалась и закрывалась дверь в спальню, что-то шуршало в прихожей – мамину поступь я не слышала вообще, будто передвигалась она не касаясь пола и, скорее всего, даже тени не отбрасывая.       – Настя, ужинать, – раздалось за дверью кротко.       Я выдохнула. Встала перед зеркалом и попыталась расправить плечи, но их неумолимо тянуло к земле, так что мне потребовалась вся сила воли, чтобы принять на себя подобие невозмутимого вида и выйти на кухню.       Стол ломился. Все, что там стояло, было исключительно для отца: говяжьи стейки с кровью, овощи-гриль и несколько видов закусок к дорогущему односолодовому виски. В уголке, будто стыдясь своего присутствия, притулилась бутылка красного вина: видимо, мама не планировала переносить сегодняшний ужин на трезвую.       Мы сели с ней друг напротив друга, смиренно уложив руки на колени, и затаились в ожидании отца. Пара минут тишины – и вот он появился на кухне. Крупный, тяжелый, темный. Как антропоморфная черная дыра, отец поглотил весь свет и воздух в помещении – и мне стало нечем дышать.       Он с грохотом отодвинул стул, уселся за стол, совершенно не глядя на нас с мамой, и потянулся к бутылке виски. Мама встрепенулась было, чтобы помочь, но отец полностью проигнорировал ее порыв. Тогда она нелепо изобразила, что целью ее переполоха был вовсе не виски, а бутылка вина, но отец зыркнул на маму так, что та уронила руки себе на колени и больше ничего не трогала. Очевидно, выпить ей сегодня удастся только после ужина.       Мы принялись за еду лишь после того, как первый кусок стейка отправился отцу в рот. Лично я просто делала вид, что ем: от мяса слабой прожарки меня тошнило. Так что больше пила воду и ковыряла овощи, стараясь не издавать лишних шумов.       Время тянулось мучительно долго. Молчание начинало сводить с ума, подзуживая добровольно прервать эту давящую тишину, но в конце концов отец заговорил сам.       – Значит, ты у нас ударилась во все тяжкие, так? – произнес он как бы лениво, с неприятным скрипом распиливая кусок мяса в тарелке. Нож и вилка в его руках блестели, как инструменты хирурга.       – Нет, – выдохнула я полумертвый звук.       – Все, что мне сказали сегодня, правда?       – Не знаю…       – Что?       – Я не знаю, что тебе сказали.       Он громко хлопнул кулаком по столу, так что вся посуда жалобно звякнула, а мы с мамой обе подпрыгнули.       – Дуру из себя не строй! – грохнул он утробным голосом, который размягчил мне все кости в теле. – И меня за идиота не держи! Где ты была в тот вечер?!       – Г-гуляла…       – Где гуляла?!       Но ответить я ему уже не смогла. Не потому, что мне нечего было ответить, а потому что ком, стремительно раздувшийся в моем горле, заблокировал всякую возможность говорить. Я опустила голову вниз, втянула шею в плечи, занавесилась волосами – сделала все, чтобы спрятать жгучие слезы, которые предательски застили мне глаза и лишили зрения.       Я не хотела плакать при нем, но делала это каждый раз, когда он оскорблял меня или повышал голос. Сколько бы я ни клялась себе, что я сильная, что мне плевать на все, что бы он там ни говорил, что я независима от его мнения и воли – мы снова и снова возвращались на этот проклятый круг, где он роняет одно любое обидное слово – и я плачу. Плачу, отчаянно презирая себя за эту слабость.       Самое поразительное, что так работало только с ним – больше ни с кем. Любого другого я бы мигом на тряпки порвала, шипела бы в ответ, жалила и кусалась так яростно, что у противника и шанса бы не осталось на выживание. Но с отцом я по щелчку пальцев превращалась в позорный и мерзкий сгусток соплей.       – Докатилась, – плевался он ядом. – Пьянки, гулянки. Что дальше? На панель пойдешь?       – Петя… – вступилась было мама, но тут же пожалела об этом.       – Это все твое воспитание! Шмотки, побрякушки, курорты – растишь ее под стать себе. Подружку! Вот и приехали! Выросла, долбаная мажорка. Ни мозгов, ни перспектив. Станет такой же бесполезной содержанкой, которая только и может, что деньги тратить и… – он тормознул, будто подавился чем-то отвратительным, скабрезным, о чем мне даже думать не хотелось, но я все равно догадалась, что касается оно области секса.       И, будто подтверждая мои мысли, отец продолжил линию:       – Ты хоть к гинекологу ее водишь? Проверяешь? Мало ли…       – Прекрати, – зашипела сквозь зубы мама, и отец снова ударил по столу:       – Молчать! Я тебе слова не давал! – Та сжалась и опустила голову. – Ты думаешь, она чего ревет сейчас? Правда глаза колет, вот чего! Что, Анастасия, жалко себя стало, да? Бедненькая какая, несчастная. Как несправедливо ее ругают, – он издевался, говорил таким тоном, будто передразнивал меня. От этого становилось удушающе тошно. – Не старайся, не разжалобишь! Оставь свою показуху для дурачков, которые плохо тебя знают…       Он говорил и говорил – ужасные, оскорбительные вещи, которые резали меня по живому. Мама снова попыталась возразить, мол, он даже не выслушал мою версию. На что отец категорично заявил, что уже наслушался всякого и завтра послушает еще. А потом снова ударился в пространные рассуждения о глубине моего нравственного падения.       Он предполагал за мной то, в чем я даже отдаленно не была замешана. И это было, наверное, больнее всего. Потому что эти ошибочные догадки наглядно показывали, как именно он на меня смотрел. Кем считал. Я чувствовала себя дешевой грязной потаскухой, которая и сидеть-то здесь, за цивильным столом, была недостойна. Хотелось сбежать, но силы духа на это не хватало. Все, что я могла, это молчать и захлебываться слезами.       Мама тоже больше отца не перебивала, решив, видимо, просто переждать грозу и постараться под нее не попасть. Но не тут-то было:       – Я надеюсь, вы обе прекрасно отдохнули… где вы там были. Потому что в обозримом будущем такой возможности не представится. Можете забыть о своей развеселой жизни. Хватит. Посмотрим, вдруг если поскромнее жить станете, то и вести себя начнете скромнее.       А потом с оглушительным бряцанием швырнул приборы в тарелку и ушел.       Я наконец-то позволила себе хорошенько втянуть носом, из которого лило в три ручья. Растерла руками слезы и подняла взгляд на маму. Та как раз только что откупорила бутылку вина и приложилась прямо к горышку.       – Мам…       – Не разговаривай со мной, – отрезала она и, встав из-за стола, принялась собирать полупустые тарелки. Мою выдернули из-под носа, даже не поинтересовавшись, буду ли я доедать. Потеряв последнюю надежду на утешение, я удалилась в свою комнату.       Во мне свербило неуемное желание немедленно что-то предпринять. Придумать, сделать – взять под контроль. Занять себя чем угодно, лишь бы окончательно не провалиться в топкое болото жалости к себе. А еще не сгореть от стыда за то, что маме тоже досталось и теперь она знать меня не желает.       В телефоне висело уведомление о непрочитанных сообщениях.       >> Короче, это пиздец.       Такими словами Хохлов начал целую вереницу коротких эмоциональных месседжей, суть которых сводилась к тому, что дома у него дикий скандал и до выяснения подробностей ему запрещено даже дышать без спроса. Однако более подробный разбор полетов в его случае должен был случиться только на следующей неделе, так как мать его уезжает в командировку в Москву и не может навестить Смоленского завтра же. Таким образом выходило, что я и для Влада теперь была последней надеждой на хоть сколько-нибудь мирное разрешение ситуации.       Парень накидывал варианты, которыми можно было оправдать ту фотографию: что сделана она была, мол, вовсе не в школе, а в каком-нибудь лофтовом арт-пространстве, в бывшем складском или фабричном помещении, которое переделали под бар или клуб, оттого на снимке видны трубы и штукатурка. Или что датировалась фотка вообще не этим годом. И шампанское там детское. Короче, что бы я ни наговорила, главное было отвести очевидно состоявшееся мероприятие во времени и пространстве как можно дальше от истины. Ведь, в сущности, Илья был прав: кроме этой чертовой фотографии, у Смоленского и Чухрай вместо доказательств была дырка от бублика да показания обиженного горе-влюбленного, и до тех пор, пока я сама не признаюсь, вменить в вину мне нечего.       Поэтому варианты, которые предложил Хохлов, были вполне себе достойны внимания, просто требовали доработки. Перспектива заняться делом и попробовать еще отыграться, вывернуть всю ситуацию в свою пользу и вернуться в седло необычайно вдохновила меня. Я бросилась разгребать катастрофу с энтузиазмом буйно помешанного.        Может быть, даже к лучшему, что мне не пришлось отчитываться перед отцом сегодня, без подготовки и четкого плана Б. Но вот завтра – завтра он будет вынужден меня слушать. Потому что не сможет давить, грубить и издеваться на глазах у посторонних. И тогда я выскажу все: выкручусь, вывернусь, открещусь! Буду тверда и решительна, отрепетирую свою речь от и до, парирую любую претензию, обезоружу любые аргументы! Я выложу на стол самую наглую, самую искусную ложь из всех, что мне доводилось сочинять когда-либо – и ни один мускул на моем лице не дрогнет. Так и будет. Да, так и будет.       И он пожалеет, ужасно пожалеет, что наговорил мне сегодня всех этих гадостей. Может быть, даже извинится. Признается, что был несправедлив ко мне. И к маме тоже!       >> Насть, как ты? Как все прошло?       Сообщение от Ильи пришло примерно через час после ужина.       << Все нормально)) Все будет хорошо.       – Я со всем справлюсь, любимый, – нежно улыбалась я, глядя на слово «печатает…». – Я ведь та самая Настя Шилова, а значит, выберусь из любой задницы. И спасу всех остальных, как ты и просил.       Первым делом я нашла в интернете все лофтовые бары, расположенные в центре города. Таких оказалось три, однако, после просмотра фотографий интерьеров два из них пришлось отмести. Последний, небольшой концертный клуб на базе бывшей фабрики чего-то там, походил на наш школьный подвал больше всего: там тоже торчали отопительные узлы, вентиляционные трубы, какие-то стояки, некоторые стены были оштукатурены, проглядывала кирпичная кладка. В целом, конечно, конкретно такого уголка, который можно было разглядеть на заднем плане злосчастной фотографии, там не было, но кто будет проверять, так? Вдвойне мне повезло, что накануне праздников, судя по программке, там проходила вечеринка «Последняя пятница года». Ну, разве не удача?       К сожалению, отработать пожелание Влада отодвинуть дату тусовки как можно дальше не удалось. Во-первых, корона снегурочки на моей голове едва ли смогла бы появиться в каком-нибудь июле. Во-вторых, если врать про прошлый Новый год – то откуда там было взяться Илье? Ведь и он и Макс четко дали понять, что сцепились во время некоего мероприятия и из-за меня. Нет, разводить эти факты по разным углам – только себя запутывать. Хорошая ложь должна быть простой и основываться на толике правды. А лучшее вообще враг хорошему. Так что если получится вынести подвальную вечеринку в какое-то другое место, то уже можно будет прикрыть задницы полсотне человек. Ведь совершенно не обязательно, что, кроме меня, Влада и Макса, там вообще кто-то был, так? Ни Лизки, ни кого бы то ни было другого. А Макс, он… просто пришел в тот же клуб, увидел, как отжигают пара его знакомых и сфоткал это. Илья же подъехал позже, только чтобы забрать меня. В принципе, так все и было.       Шампанское в моих руках было настоящим, да. Я поливала им толпу. Но, опять же, совсем не обязательно, что мы с Владом на той фотке пьяные. Ничего не пили. Вообще. Не докажете. Презумпция, мать ее, невиновности!       В итоге, наше с Хохловым преступление заключалось лишь в том… Нет, мое преступление заключалось лишь в том, что я была там – несовершеннолетняя. А Владу восемнадцать, идите нахрен, имеет право.       За свой грех я, конечно же, покаюсь. Приму заслуженное, но, как Илья и сказал, наверняка пустяковое наказание в виде домашнего ареста или чего-нибудь в этом роде. Чем принесу себя в жертву и… стану настоящей героиней в глазах всей общественности и, в особенности, Ильи. А Смоленский с Чухрай… Технически, из КПЗ меня не доставали, на учет не ставили, я никому не попалась, а значит, и предъявить мне школа, кроме неодобрительного «фу», ничего не сможет.       А Макс пусть и дальше рассказывает про школьный подвал. Его слово против нашего. Против слова Ильи. Против всех, кого бы он еще ни сдал. Лизку? Ее вообще там не было. Кого-то из своих дружков? Очень вряд ли. Посторонних одиннадцатиклассников? Влад и об их показаниях позаботится, если что. Главное – всем твердо стоять на своем и не называть лишних имен.       Примерно все это я написала Хохлову, потом переслала Илье, чтоб тот тоже был в курсе и не потерялся, если вдруг его вызовут для повторных показаний. Напоследок я отправила нашу легенду Лизке, Алиске и Еве, потому что те к нынешнему часу уже с горкой завалили меня паникующими сообщениями.       Прочитав отчет, Илья похвалил меня за сообразительность и отметил, что, наверное, и сам бы лучше не придумал, окажись он в такой ситуации. А еще сказал, что ни секунды не сомневается в успехе предприятия.       Влад и девчонки тоже одобрили мою версию, и каждый посчитал своим долгом напомнить еще раз, что вся надежда только на меня. Я ощущала груз большой ответственности, который лег на мои плечи, но тяжести не испытывала. А пересматривая перед сном сохраненные на телефон фотографии концертного клуба, чувствовала себя удовлетворенной.       – Ну, как ты? – Илья встретил меня с трамвая и привычно засунул мою руку к себе в карман, заботливо накрыв горячей ладонью. Про варежки в этот раз даже не спросил.       – Нормально, – кивнула я уверенно.       – Когда он придет? Твой папа, в смысле.       – Полагаю, что в обед. Ему тут от ГУВД ехать минуты три.       – А обед у него… – протянул Илья вопросительно.       – С часу до двух. То есть где-то на пятом уроке.       Парень досадливо цыкнул:       – Долго еще. Не знаю, как ты, а я терпеть не могу ждать – особенно чего-то неприятного. Это… предвкушение, если можно так выразиться, по факту бывает в сто раз хуже самого события.       – Угу, – кивнула я. – Как медленное-медленное сдирание пластыря.       – Но я с тобой, помнишь? – он мягко сжал мои пальцы. – Сразу как закончите, найди меня. И забудем об этом, как о страшном сне.       Никто в школе еще толком ни о чем не знал. Все было как всегда. Ленивое утреннее копошение наполняло холл, раздевалки и коридоры. Громко никто не разговаривал, быстро не ходил. Большинство лицеистов представляли собой точную иллюстрацию присказки: «Поднять подняли – разбудить забыли». Сегодня мне почему-то это показалось особенно трогательным.       В нашем отсеке я встретилась с Давыдкиным, Алиской и Евой. Саша хмуро цитировал девчонкам довод матери, почему пропустить второй день подряд она ему не даст.       – Сегодня на один градус теплее вроде, – сказала Алиска, еще не заметив моего появления.       – Но не в сердце этой жестокой женщины, – буркнул Давыдкин.       Я выцепила взглядом лица нескольких одиннадцатиклассников, которые тоже были на подвальной вечеринке. Никто на меня даже не посмотрел. Наивные, пребывающее в счастливом неведении, занятые собственной чепухой, они не ведали, что их благополучие находится в моих руках.        Эта мысль доставила мне особое извращенное удовольствие. Я почувствовала себя тайным народным мстителем, Робином Гудом в фальшивых лабутенах, который непременно явит миру свое лицо, как только этот мир будет спасен, и позволила себе окунуться в тщеславные фантазии немного глубже. Шла по коридору в сторону кабинета истории и представляла, что люди вокруг шушукаются, глядя на меня, говорят: «Это она, это она!» – и провожают восхищенными взглядами. Оттого спина моя выпрямлялась сама собой, а походка шла от бедра. Дурочка? Ну и что!       – Шилова, а ты чего тут сидишь? Быстро в кабинет директора!        Та самая команда прозвучала от Мацкевич ровно в ту минуту, когда я и ожидала: в начале пятого урока, когда историчка только-только успела записать на доске тему. Но, несмотря на всю мою моральную подготовку и психологическую заряженность со стороны друзей, приказ класснухи все равно вонзился мне в грудь тысячей ледяных иголок и мгновенно остудил кровь.       – О боже! – охнула Лизка чересчур громко и схватилась за сердце. – Твой отец пришел?       Я перевела остекленевший взгляд на нее, потом на Алиску с Евой – те тоже вылупились на меня в животном страхе.       – Быстро! – рявкнула Мацкевич напоследок и исчезла из дверного проема.       – Ни пуха, – выпалила Лизка и двумя руками, до боли сжала мою окоченевшую ладонь.       Этого импульса хватило, чтобы вернуть мне ощущение себя в пространстве и разогнать стылую кровь по венам.       – К черту.       Я торопливо сгребла вещи в сумку, поднялась на ноги и стала протискиваться мимо Лизки, почему-то спиной к ней, от нервов наверное, и на секунду замерла: Огарков смотрел на меня. Сосредоточенно, поджав губы. А потом коротко кивнул, будто бы в знак поддержки. Чего это с ним?.. Тоже верит в меня и желает удачи в грядущем испытании?       «Никому не ссать, – бодрилась я мысленно, оглядывая одноклассников перед уходом. – Санитарная зона».       Я шагала по опустевшему коридору и чувствовала, как немеют поясница, живот и бедра – чувство точь-в-точь как перед ответственным экзаменом, к которому ты полностью готов, но мало ли что. Поэтому всячески старалась укротить эту дурацкую нервозность. Например, резонными уговорами, что я десять раз перепроверила и сто раз повторила заученную легенду. Что все посвященные в детали грядущего разбора полетов одобрили ее. И Влад, и Илья, и девчонки в течение дня подкидывали мне все новые и новые каверзные вопросы, которые я с легкостью отбивала. Так что не о чем было переживать. Все дело в отце, да. Мандраж из-за него.       – Можно? – спросила я Катю-секретаря, как только переступила порог приемной.       – Заходи, да. Тебя ждут все.       Сегодня она выглядела более приветливой. В прошлый раз, наверное, либо слишком занята была, либо получила нагоняй по какому-то постороннему делу. И это тоже меня ободрило: если Катя в хорошем настроении, значит, и у директора все на мази. Чудненько!       – Добрый день, – поздоровалась я с собравшимися, скользнув внутрь кабинета Смоленского.       Народу в этот раз было чуть больше. Кроме Чухрай-старшей, Мацкевич, Самоделкиной и директора, также присутствовали мой отец и школьный психолог. Странно, она-то тут что забыла?       – Присаживайся, – вежливо предложил мне директор и указал на будто бы специально заготовленный стул в противоположном конце Т-образного стола – четко напротив себя.       Я ответила ему скромной улыбкой и покорным кивком, аккуратно присела на краешек стула и сложила руки на коленях. К несчастью, отец оказался слишком близко – буквально в метре от меня, по правую руку. Он был собран, сконцентрирован, со служебной выправкой и выражением лица самого главного здесь начальника. Последнее меня, конечно, не удивило, но показалось неуместным в данной ситуации.       – Пока тебя не было, – начал Смоленский вкрадчивым, почти ласковым тоном, – мы обсудили с Петром Владимировичем повестку нашей вынужденной встречи. Рассказали ему все, что удалось выяснить, предоставили доказательства, а также объяснили, что, собственно, от тебя требуется сегодня. В прошлый раз мы остановились на том, что ты так и не призналась в… как бы это назвать… в содеянном. Так что нам пришлось пригласить твоего отца для того, чтобы он помог нам найти способы убедить тебя сказать правду.       – Настенька, – как бы продолжила его мысль психологиня елейным голосом, – мы все прекрасно понимаем, в какой стрессовой ситуации ты сейчас находишься.       Чухрай гаденько фыркнула, складывая руки на груди, но ничего не сказала. В принципе, я была с ней солидарна, так как тоже еле сдержалась, чтоб глаза не закатить.       – Ты переживаешь, – продолжала психологиня, – за себя и своих друзей.  Вероятно, ты опасаешься, что наказание будет чрезмерным, что тебя будут ругать, плохо о тебе думать… Но это не так. Мы не сатрапы и не кровожадные монстры какие-то. Наоборот, мы хотим помочь тебе выпутаться из сложившейся ситуации. Многие факты нам известны, понимаешь? Нам известно все. Единственное, чего нам не хватает, это твоего участия. Пожалуйста, Настя, помоги нам поставить логическую точку в этом… недоразумении – и мы дружно выдохнем с облегчением и закроем неприятную для всех тему раз и навсегда.        Она сидела напротив отца, по левую руку от меня, и будто бы тянулась ко мне всем телом. Взгляд ее был чист и светел, брови сочувственно приподняты, губы приоткрыты, а руки, покоящиеся на столе, были повернуты ко мне запястьями вверх.       В кабинете тем временем стояла гробовая тишина. Все затаили дыхание, ожидая моего ответа. Слышно было лишь мерное тиканье часов на стене.       – Мне не в чем признаваться, – сообщила я наконец, чем вызвала шквал бурных эмоций у собравшихся.       – Что и требовалось доказать! – цыкнула Чухрай, рывком сдирая доверительно-деликатный флер с атмосферы. – Я говорю, у этой девицы ни стыда, ни совести, ни здравого смысла!       – Тише-тише, – осадил ее Смоленский. – Настя, ты понимаешь, что сейчас происходит?       – Конечно, – кивнула я уверенно.       – А мне кажется, нет. Тебе русским языком сказали – у нас есть показания свидетеля и фотография, которая совершенно ясно дает представление о событиях на так называемой подвальной вечеринке.       – Вечеринка была, – согласилась я. – Но не в школьном подвале.       Мацкевич взвыла:       – А где?       – В клубе.       – В каком еще клубе?       И я, обрадовавшись, что наконец-то смогу блеснуть, набрала в грудь побольше воздуха:       – В лофтовом арт-пространстве. На Почаинке. В тот день там была вечеринка под названием «Последняя пятница года», можете в интернете проверить. И мы пришли туда после…       – Анастасия, – предупреждающе процедил отец сквозь плотно стиснутые зубы.       – Но у меня даже фотографии есть того места! – чуть затараторила я, как можно скорее переходя к основному аргументу.       – Закрой свой лживый рот! – рявкнул он так озлобленно, что я тут же оцепенела. Равно как и все присутствующие. – Давай сюда свои фотографии. И вы, Борис Иванович, что у вас там…       Несколько секунд – и мы с Чухрай безропотно предоставили его взору имеющиеся доказательства. Я с заледеневшим нутром ждала, когда он сравнит обе фотографии, и молилась всем святым, чтобы отец увидел в них то же сходство, что видела я.       – Мы с Владом не хотели признаваться, потому что я несовершеннолетняя, – зачем-то пролепетала я и тут же почувствовала себя глупо, но продолжала выдавать заученный текст, будто он мог сбросить с моей шеи тяжесть навалившегося молчания, – а он провел меня. Так что мы боялись рассказать о…       – То есть хочешь сказать, – бесцеремонно перебил меня отец, будто мои слова значили не больше фонового шума, и я прикусила язык, – что это одно и то же помещение?       – Да.       – Да, – повторил он за мной и откинулся на спинку стула, принимая откровенно доминирующую позу.        Конечно, я понимала, что это значит и к чему приведет: пройдет еще пара секунд – и он плюнет мне прямо в душу. И сейчас он взял драматическую паузу лишь для того, чтобы подготовиться и сделать это с разбега.        – Правильно ли я понял, скажи: что если я сегодня же пригоню в подвал следственную бригаду, они найдут там такой же кусок стены? Ты прекрасно знаешь, что я могу это организовать. А еще запросить записи с камер внутреннего и наружного видеонаблюдения из забегаловки, которую ты мне показываешь.       Разумеется, я знала, что отец ни за что не станет меня защищать и не встанет на мою сторону. Знала, что он в самом деле сделает все, что есть в его силах, лишь бы в очередной раз напомнить себе и мне, какое я ничтожество. Жвачка, прилепленная ко дну столешницы, рядом с которой приходилось сидеть, но стараться при этом не вмазаться. Но я и подумать не могла, что он опустится до такого: до угрозы воспользоваться своим служебным положением и отвлечь подчиненных от более важных дел ради чего-то подобного.       На глазах моих навернулась предательская пелена, а нос мгновенно заложило, и я опустила голову, чтобы скрыть это.       – Я это сделаю, Анастасия, даже не сомневайся, – продолжал он пилить сук, на котором я сидела. – Что ты будешь делать, когда там-то они и найдут нужное место? Уже придумала, как станешь врать тогда? Молчишь? Позорище.       Я горько усмехнулась, не в силах поверить, что все и правда так глупо кончилось – даже толком не успев начаться. Мою версию слушать никто не хотел, а я, между прочим, ведь так готовилась.        Нет, прелестно, конечно, было заблуждаться все это время, строить из себя всея спасительницу и героиню – полезно в какой-то степени, это позволило мне дожить до нынешней минуты и не сойти с ума. Но помечтали и хватит. Наивно с моей стороны было готовиться к честному поединку на кулаках и полностью игнорировать тот факт, что мой главный противник вооружен. Изнуряющие тренировки, разминка, короткие спарринги с партнерами – так печально и глупо, когда, выйдя на ринг, ты с ходу получаешь пулю в лоб. И финита, бля, комедия.       Господи, какое унижение. Какая же я дура…       – Так, может быть, ты сделаешь одолжение, и прекратишь срамить фамилию, которую носишь? Мою фамилию! – на этих словах он сделал такой акцент, будто я испортила что-то его персональное и невероятно ценное – то, что мне вовсе не принадлежало, а лишь случайно оказалось в руках. Эта оскорбительная интонация сбила скопившиеся на нижних ресницах слезы и погнала их к губам и подбородку.       К черту все. Я больше не могу.       И кивнула.       – Ты была зачинщицей этого Содома и Гоморры?       Снова кивок. Я услышала чей-то вздох облегчения: наверняка, Чухрай или Мацкевич уже потирали руки.        По столу загремело – отец швырнул мой смартфон ближе ко мне. Я рефлекторно схватила его и сжала в ладонях, не поднимая головы. Меня захлестывали эмоции стыда, злости, обиды. Все, что он говорил, какие слова выбирал для этого, звучало просто ужасно.       – Что ж, – судя по звуку, отец заговорил куда-то в сторону, уже не обращаясь ко мне, – думаю, теперь у вас есть все, что вы просили.       Слезы капали и капали на погашенный дисплей, я стирала их рукавом блузки, но они появлялись вновь. Мне хотелось выколоть себе глаза, чтобы остановить этот нескончаемый поток жалости к себе. Хотелось сделать себе больно, чтобы наказать за слабость.       – Спасибо вам большое, Петр Владимирович, за содействие, – Мацкевич сочилась приторной вежливостью.       – Не за что, – отрезал тот. – А теперь к важному: я бы хотел забрать документы Анастасии и перевести ее в другую школу.       – Что? – этот вопрос задали одновременно и психологиня, и Мацкевич, и до сих пор хранившая молчание Самоделкина. Я тоже встрепенулась и подняла голову, уставившись на всех ошарашенным взглядом.       – Да, – сообщил отец, поднимаясь со стула. – Не очень хочется затягивать с процедурами. Уйдем по доброй воле.       – Папа… – проскулила я, чуть придвинувшись к нему, но тот метнул в меня взгляд такой тяжести и внутренней силы, что меня в ужасе отбросило назад.       – А вот это очень правильное решение, – удовлетворенно хмыкнула Чухрай: кажется, ее необычайно радовала перспектива избавить лицей от очередной проблемной ученицы.       – Поднимайся, – приказал мне отец и больно сжал плечо.       – Нет, – протестно замотала я головой и вцепилась в сидушку стула.       – Вставай я сказал! – зашипел он и сдавил плечо сильнее.       Я взбрыкнула и вырвалась. Вскочила с места и, как ошпаренная, отпрыгнула от отца на несколько метров в сторону:       – Не надо! Пожалуйста! Папа, не надо! Я не сделала… Я ничего такого не сделала!       Я закипала изнутри. Слезы в секунду испарило со вспыхнувшего лица, а в тело вернулась жизнь. Она плескалась под кожей, кидая меня то в жар, то в холод.       – Не устраивай сцен, бессовестная, – попытался осадить меня отец и сделал шаг в мою сторону, но я снова отпрыгнула от него – еще дальше.       Только не отчисление. Господи боже, только не отчисление! Все что угодно! Все что угодно: посадите под домашний арест, отнимите телефон и компьютер, лишите карманных денег, забейте меня камнями, высеките розгами, но только не забирайте у меня самое важное – не забирайте любовь! Ничего – ничего не имеет значения без Ильи. Я же люблю его, а он… боже, я ведь даже не успела сказать, как сильно его люблю! Пожалуйста, не надо… Все, что было сделано, делалось лишь ради него! Ради его любви. Клянусь, я буду хорошей девочкой. Самой послушной девочкой на свете, только не забирайте!       Я так долго к нему шла, стольким пожертвовала… чтобы так глупо потерять? Я не могу. Не могу!       Сумбурный гвалт истеричных мыслей заполнили мою голову, но даже из этого хаоса четко выкристаллизовалась одна-единственная: наши отношения этого не переживут. Только не сейчас. Что бы Илья ни говорил – мы не справимся. Антипенко с Зацепиной не продержались на расстоянии дольше месяца, а ведь какие чувства были! И пусть дело там осложняло другое, запреты ее родителей, но… против наших отношений хоккей Ильи! Если меня посадят под арест, мы не сможем видеться в выходные. А если отчислят – и в школе тоже. Сколько продлится наша разлука? Месяц? Два? Полгода? Всю оставшуюся жизнь? Нет-нет-нет, боже…       Мой затравленный взгляд метался от одного лица к другому и нигде не встречал поддержки или сочувствия. И тогда я решила спасать себя сама. Сердце мое преисполнилось отчаянной, безоглядной решимостью – я воззвала к Самоделкиной и Мацкевич:       – Что вы молчите обе? Он же заберет документы! Он же не шутит! И что тогда? Что вы обе будете без меня делать?       – Найдут замену, – предположила Чухрай как очевидное.       – Кого?! – сорвалась я на крик, потеряв голову окончательно. – Ну-ка, подумайте, кого?! Актив держится на мне! Организация класса держится на мне! Никто даже изменения в расписании сфотографировать не может, если этого не сделаю я! Потому что все поголовно в гробу и белых тапочках видали всю эту херобуду!..       Я говорила и говорила – все, что давно вертелось на языке. Меня не останавливали. Меня некому было остановить. Отец пару раз рявкнул свое фирменное «замолчи», но я нагло пользовалась ситуацией, ведь, будь мы наедине, он давно бы схватил меня за волосы и выволок из кабинета нахрен. Но мы находились в обществе, а значит, у товарища полковника оказались связаны руки. Так что я оттягивалась по полной, вертелась как уж на сковороде, чтобы выдумать еще один и еще один достаточно веский аргумент.       В какой-то момент резонные доводы закончились, но жар внутри все еще требовал выхода, так что я стала повторяться, заговариваться и сбиваться с мысли, пока не скатилась в полную ахинею.       – Катюш, принесите водички. И успокоительного, – услышала я голос директора, когда словесный поток мой наконец иссяк, и я, запыхавшись, позволила психологине усадить меня на стул. – Петр Владимирович, пожалуйста, присядьте тоже.       Я всхлипывала, но слез на глазах не было. Меня трясло крупной дрожью истерики.       – Мы и в самом деле не вели речь об отчислении, Петр Владимирович. И теперь совершенно очевидно, что для ребенка подобный расклад принесет слишком много стресса.       – Ничего, – крякнул отец недовольно, усаживаясь на место. – Справится. Хватило сил учудить подобное, хватит и пережить «стресс», – последнее слово он исказил интонацией так, будто вообще не верил в существование подобного явления, как если бы мы тут про полтергейстов разговаривали.       – Сомневаюсь, – возразила психологиня, принимая из рук Кати-секретаря стакан воды и две таблетки, а потом протянула все мне. – Давай обе. Хуже не будет.       Я послушно выпила подношение и продолжила поочередно буравить обезумевшим взглядом Мацкевич и Самоделкину. Одна, наконец, сдалась.       – Если позволите сказать, – заговорила Марина Александровна неуверенно, – Настин проступок, конечно, весом, но он далеко не самый яркий. Даже в рамках этого учебного года.       Понятное дело, намекала она на Антипенко с Зацепиной, но, судя по реакции Смоленского и Чухрай, совершенно зря. Мол, негоже посторонним знать о внутренних делах – рот закрой. И Самоделкина действительно, к сожалению, потупила взгляд, замолчав.       Помощь, однако, все-таки подоспела – вклинилась Мацкевич:       – Думаю, наказание должно состояться, Петр Владимирович. Домашнее, ваше внутрисемейное – в первую очередь. Нам же гораздо важнее предотвратить последующие инциденты, так я говорю, коллеги? Конечно, мы поставим Настю на контроль, проведем воспитательную работу, нагрузим общественно полезной деятельностью, так сказать, чтобы направить ее энергию в мирное русло. Девочка ведь она очень активная… Но давайте будем честны, даже Настя не смогла бы организовать что-то подобное в одиночку. А значит, несправедливо будет взваливать на нее весь груз ответственности. Думаю, он должен равномерно распределиться на всех участников.       В конце своего монолога Мацкевич посмотрела на Чухрай очень выразительно. Та, кажется, уловив ее мысль, закивала и расплылась в довольной улыбке.       – Чего вы хотите? – спросила я упавшим голосом, но меня будто не услышали.       – В новой школе, лишившись контроля со стороны администрации, Настя совсем может отбиться от рук. Вы согласны со мной, Петр Владимирович? – Мацкевич смотрела на моего отца не заискивающим, как раньше, взглядом, а уверенным, строгим, типично учительским. – Боюсь, и вы, как родитель, своим решением ее упустите.       Отец взял ощутимую паузу для обдумывания, а потом обратился ко мне:       – Ты понимаешь, чего они хотят?       Я неуверенно кивнула.       – И согласна на это?       – Да.       Он смотрел на меня удушающим взглядом так долго, что я была вынуждена отвернуться.       – Делайте, что хотите, – бросил он наконец.       Мацкевич удовлетворенно кивнула и откинулась на спинку своего стула, при этом будто бы полностью потеряв интерес к происходящему. Мне на секунду показалось, что она выкрутила ситуацию таким образом только потому, что я попросила, а не ради чего-то еще. Но, конечно, я могла выдавать желаемое за действительное. Как бы там ни было, оставшееся время Мацкевич так и просидела с холодным, почти равнодушным выражением лица.       А вот у Чухрай глаза пылали ненормальным огнем. Они прожигали мне лицо, так что я первая не выдержала:       – Что мне сделать, чтобы избежать отчисления?       – Сдай всех, – пожала она плечами так легко, словно потребовала от меня какую-то мелочь, незначительное дельце, пустяк.       – Всех зачинщиков или всех, кто там присутствовал? – на меня начала накатывать черная меланхолия, штиль после яростной бури, возможно, две таблетки успокоительного уже начали действовать. А может быть, только что случившийся срыв был не истерикой, а предсмертной агонией – не знаю.       – Вообще всех.       И я сдала. Это случилось быстро и до идиотизма просто.       Чухрай курировала старшие классы, вела документацию для ОГЭ и ЕГЭ, так что знала всех десяти- и одиннадцатиклассников, бывших и нынешних, наизусть. Завидев, что я готова говорить, она быстро вооружилась блокнотом с ручкой и села напротив меня. Наскоро записывала всех, кого я могла вспомнить, а кого не могла – спрашивала сама, дескать, а Гуськов? А Ильина? А Иванов-Петров-Сидоров? И так далее.       Отец все это время сидел молча, сложив руки на груди, и смотрел исключительно в стол. А я называла фамилию за фамилией, понемножку умирая внутри. Некоторых я знала только в лицо и не могла сказать, как их зовут, но Чухрай было достаточно и описания внешности.       Я сдала Хохлова и всех одиннадцатиклассников, потом человек двадцать из своей параллели и еще нескольких из девятой. Отдельно оттопталась на Максе. Мне хотелось, чтобы этот гад не вышел сухим из воды ни при каких обстоятельствах, чтобы утонул вместе со мной, поэтому я упомянула о его состоянии в тот вечер, мол, опьянение Коваля было не только алкогольным, но и наркотическим. Так Чухрай узнала, что на вечеринке была травка. Еще сказала, что Макс тоже принимал участие в сборе народа – следом под карандаш полетели Антипенко, Заур и Леха. При упоминании Егора лицо Чухрай расплылось в отвратительно-ликующей улыбке, но я решила не акцентировать на этом внимание. Мне плевать было на судьбу Антипенко. Мне вообще уже было на все плевать. Ну или почти.       – А Казанцев? – уточнил директор.       Я мотнула головой:       – Он приехал только за мной. Забрал и отвез домой.       – Хорошо, – кивнул тот с непонятным, но явным облегчением.       Потом дошли до нашего класса. Овчинникова, Кущова, Давыдкин – все оказались в списке Чухрай.       – Преображенская? – спросила Мацкевич.       – Да.       Отец цыкнул. И, если честно, только ради этой реакции я и сдала Лизку. Из вредности. Из-за глубоко затаенной и слишком давней обиды. Смотри, смотри, папочка, святая Лиза, с которой я должна была брать пример, тоже замешана в этом «Содоме и Гоморре».       – Кто еще у вас в активе, Марина Александровна? – уточнила меж тем Чухрай.       – Ушакова, Хакобян, – пожала плечами та.       Завуч перевела на меня вопросительный взгляд и приготовилась записывать.       – Они были?       «Если с Сониной головы по твоей вине упадет еще хоть один волос – я раскатаю тебя по земле, – тут же заговорил в моей голове угрожающий голос Огаркова. – Это понятно?»        – Не было.       – Кирилл еще, – добавила Самоделкина, закономерно вспомнив и про него.       Чухрай снова уставила на меня свои пытливые глазенки.       – Его тоже не было.       А что еще я, собственно, могла сказать о человеке, мстительный удар которого прилетел бы прямо по Илье?       К концу допроса я чувствовала себя мумией – высушенным оковалком человеческой плоти. Не чувствовала, не понимала, полностью потерялась во времени и пространстве.       Чухрай объявила долгожданные «похоже, это все», и отец сдержанно попрощался с директором и завучами. За моей спиной захлопнулась дверь в приемную, а с ног чуть не сбил оглушительный и неуместно развеселый гомон перемены. Даже не верилось, что все это время у людей продолжалась их беззаботная жизнь.       – Еще больше разочаровать меня ты просто не могла, – выпалил отец, возвращая меня в нашу личную реальность, отдельную от остальных.       Я флегматично пожала плечами: мне было все равно.       – У меня не было выбора.       – У тебя был выбор, Анастасия. Я тебе его предоставил.       Мы все еще стояли возле приемной, отец шарил рукой по дну своего кожаного портфеля. Движения его были чрезмерно резки.       – Ты собирался меня из школы забрать, от… – у меня не получилось сказать «любимого человека»: я не смогла бы произнести что-то подобное в присутствии отца, ведь моя личная жизнь никоим образом его не касалась. Так что я договорила иначе: – от друзей.       – У тебя нет друзей! – рявкнул отец, но голос его потонул в шуме коридора, и никто не обратил на нас внимание. Я тоже не среагировала. Наверное, потому что была слишком измотана. По сути, если бы он принялся меня сейчас душить – я бы даже сопротивляться не стала. – Все, кого ты называла друзьями, находятся теперь в записной книжке этой стервы! Так что не смей заикаться про дружбу. Ты предала их ради своего мерзкого шкурного интереса! С такими друзьями как ты, Анастасия, и врагов не надо!       – И как я должна была поступить, по-твоему?       Он выпрямился и округлил глаза в изумлении, будто мой вопрос выходил за грани его понимания:       – Как честный и порядочный человек. Я дал тебе возможность взять всю вину на себя и уйти достойно. Ты же родилась и воспитывалась в семье офицера!       Я горько усмехнулась:       – Да вот только я не офицер. К сожалению для тебя.       – И к счастью для тебя, – съязвил он. – Потому что, будь ты офицером, после такого тебе следовало бы застрелиться.