Антагонистка. Акт II

      Стреляться я не стала. И на последний урок тоже не пошла. Струсила. Дождалась, когда отец покинет здание лицея, а после умчалась прочь. Конкретной цели у моего побега не было – мне не хотелось ни возвращаться домой, ни прятаться где-то в кафешке. Я просто должна была продолжать двигаться, словно только так могла скрыться от того, что гналось за мной по пятам. А потому долго бродила по узким улочкам исторического центра города, много курила и, конечно же, страшно мерзла – но все равно упрямо игнорировала любые возможности остановиться и согреться.       На ногах лучше думалось.       Безусловно, я понимала, что поступила неправильно – ну или, точнее, не так, как должна была. Не так, как все от меня ждали. Ни Космодемьянской, ни Матросова из меня не вышло, и это значило… А что именно это значило?       На мгновение я замерла, попытавшись вообразить завтрашние лица друзей…       «У тебя нет друзей!»       Прозвучавший эхом голос отца больно хлестнул вдоль спины, и я снова поспешно сорвалась с места, едва не переходя на бег.       Все ждали защиты, самоотверженности и подвига, а я все сделала ровно наоборот. Что теперь будет? Как мне возвращаться в школу и смотреть им всем в глаза? Выслушает ли меня хоть кто-нибудь? Поймет ли, что именно мне пришлось пережить в кабинете директора и что, возможно, я и есть самая главная жертва во всей этой ситуации? Кто сможет посмотреть на ситуацию моими глазами?       Вопросы, один страшнее другого, крутились в моей голове как заведенные, но ответы на них я искать пока что не собиралась. Не могла. Не была готова. Потому что теперь, когда в проветрившейся голове наконец-то начали укладываться слова отца, я совсем потеряла надежду, что даже Илья, ради которого все эти жертвы и были принесены, однозначно займет мою сторону. Что уж говорить про остальных.       За полтора часа своего бесцельного блуждания по окрестностям я сбросила три звонка – сначала от Лизки, потом от Ильи, а когда позвонил Хохлов, то вовсе выключила телефон – и что-то в этот момент словно оборвалось. Какая-то ниточка, связывающая меня с этими людьми, лопнула. Стало одиноко.       А дальше я уже понятия не имела, сколько прогуляла еще, потому что не носила наручных часов. Решила возвращаться домой, только когда поняла, что скурила всю «ашкудишку». Больше занять себя на улице было нечем.       Смеркалось. Город зажег фонари и еще не убранные праздничные гирлянды, возвращая вечерним улицам вид зимней сказки. Припорошенные снегом веселенькие огонечки до сих пор поздравляли горожан с Новым годом и Рождеством, желали счастья и обещали, что все будет хорошо – и от их света мне резало глаза.       По ощущениям, времени было часов семь или восемь, так что люди, встречающиеся мне по пути, почти никогда не были одни. А если и были – то непременно божились в трубку, что вот-вот прибудут туда, откуда им звонили и где, очевидно, ждали. Из магазинов и кафешек доносилась бодрая музыка, если какая-нибудь хохочущая компания, звякая приветливым колокольчиком, открывала дверь, чтобы зайти и или выйти. От их неуместно жизнерадостного вида мне хотелось выть.       Город будто издевался надо мной, нарочно подкидывая картинки исключительного благополучия и единения, где все всех любили и непременно ждали. Это будто возводило непроницаемую стену между мной и остальным миром, оставляя меня в зоне отчуждения.       Вернувшись домой, я первым делом залезла в горячую ванну, потому что задубела так, что кожа рук и бедер приобрела насыщенно-красный цвет. Пальцы на ногах сводило от боли, из носа текло потоком. Я отчаянно надеялась на простуду или что-нибудь похуже, чтобы можно было поставить свою жизнь на паузу: не идти завтра в школу, ничего не объяснять, а хотя бы пару-тройку недель провести в кровати, накрывшись одеялом с головой.       К ужину меня никто не позвал. Когда я вернулась, отец был уже дома и сидел перед телевизором. Мама, как всегда, закрылась у себя в комнате. Было очевидно, что традиционное семейное собрание я пропустила. Наверное, к лучшему.       Никто меня в итоге ни о чем не спросил: ни чем закончился учебный день, ни где я была после – крайняя степень равнодушия родителей отозвалась во мне противоречивым чувством. С одной стороны, так было даже легче, но с другой… С другой стороны – почему-то обидно.       В тот вечер я так и не осмелилась включить телефон. Не стала делать уроки, не открыла ноутбук. Ведь все эти действия были той частью жизни, к которой мне так отчаянно не хотелось возвращаться. И я решила сбежать. Вырваться отсюда как можно дальше. К самому краю галактики…       Так я вернулась к «Задаче трех тел», которую в свое время забросила, потому что Илья перестал ее читать. Он сказал, что сама история ему очень нравится, но сейчас у него категорически не хватает времени погрузиться в нее с головой, а с его пропусками в неделю между очередными прочитанными ста страницами он начинает путаться в именах и событиях. И вот уже Дин И для него на одно лицо с Да Ши, пусть даже, на мой взгляд, физик-теоретик ни в чем не походил на полицейского детектива: ни манерой общения, ни поведением, ни ситуациями, в которых тот или другой принимал участие.       В итоге Илья пообещал, что обязательно вернется когда-нибудь к роману в будущем, когда свободного времени станет больше или появится соответствующее настроение – и что, скорее всего, это будет не раньше лета. Я какое-то время еще пыталась его вдохновить на продолжение, убеждая, что он просто не дошел до самого интересного и важного сюжетного поворота, но в итоге потерпела неудачу и отстала. А потом и сама бросила.       И вот, кажется, мое время пришло.       Я без оглядки бросилась в объятия второго тома, забывая о всем мелком и персональном, ведь проблемы, поднимавшиеся в романе, были поистине космического масштаба. Не было там ни выбора между дружбой и любовью, ни рефлексии на тему нравственности тех или иных поступков – лишь жестокая действительность, угрожающая вымиранию всей земной цивилизации. Бессовестные деяния там оправдывались одной единственной целью. Никто не считал жертвы, которые стоило ради нее принести. Неприкрытый цинизм пронизывал каждую сцену романа, и сегодня мне особенно нравилось в этом возиться. Оно как будто… успокаивало меня. Словно завуалированно и совсем немного, но все же оправдывало перед самой собой.       Я совсем не заметила, как уснула. А когда утром мама постучалась в мою комнату, я обнаружила себя в одежде, на всклокоченном, но застеленном покрывале, с книгой под боком.       – Ты в школу не собираешься? – донеслось из-за двери.       – Нет, – ответила я сиплым и низким голосом еще до того, как успела обдумать это решение.       Мое малодушие проснулось раньше меня и изо всех сил уговаривало продлить самоизоляцию, оставить свою жизнь на паузе еще хоть на один денек. Мне нечего было ему возразить.       – А проблем не будет? – уточнила мама.       – Нет, – повторила я снова и, подтянув к себе незанятый кусок покрывала, спряталась под ним с головой.       «Проблемы будут, если я в школу пойду», – подумалось мне, когда мама, видимо, согласилась и ушла куда-то вглубь квартиры.       Только не сегодня. Я еще не готова. Не готова вернуться и встретить последствия с высоко поднятой головой. Ведь никак иначе я держаться не собиралась. Походка, осанка, высокомерный взгляд, острый язык – только такую Настю Шилову увидят люди. И я, пожалуй, тут еще полежу, пока она не объявится…       Поспать удалось еще часа три. Но сумбурно, то и дело ворочаясь и просыпаясь. В голову лезла сюрреалистичная чепуха, причем сплошь тревожная. Больше намучившись, чем выспавшись, я все-таки заставила себя подняться и начать день.       Телефон бесполезным черным камушком лежал на письменном столе и всем своим видом показывал, что готов принять тысячу и одно сообщение сразу же, как только я его включу. Пришлось придавить его стопкой тетрадей, чтоб глаза не мозолил и не раздражал почем зря.       Умывшись и почистив зубы, я отправилась на кухню за кофе.       Мама была там. В драной майке и трениках, с косынкой на голове, она стояла перед духовым шкафом и с остервенением драила его внутренности. Судя по стерильной чистоте вокруг, здесь уже пару часов как кипела генеральная уборка.       Плохо дело.       Будучи человеком чистоплотным, мама поддерживала порядок постоянно, моя то одно, то другое каждый день. Сегодня пыль в гостиной, завтра унитаз и раковина, послезавтра полы, потом варочная панель и микроволновка, в следующий раз шторы перестирает или окна намоет. Короче, регулярные, но короткие подходы. Припадки чистоплюйства с ней случались нечасто и обычно сигнализировали о крайне паршивом настроении.       Удивляться тут было нечему. Отец заблокировал не только мою карточку, но и ее. Лишившись средств к существованию, мама в одночасье потеряла все, чем жила уже много лет. Никаких тебе больше посиделок с подружками, ресторанов, интернет-магазинов, отслеживания горящих путевок в турагенствах, шопинга и психолога. Не успевшие состояться уроки танцев, на которые мама таки решилась записаться после долгих раздумий, теперь тоже откладывались на неопределенный срок. И в ближайшее время, пока ей не удастся любыми правдами и неправдами выпросить у отца помилования, она останется сидеть дома – больше ей незачем было выходить за порог. Жизнь ее замерла. На красивую птицу в золотой клетке накинули платок – спи, дорогая.       И во всем этом была виновата я.       – Позавтракаешь и поможешь мне с уборкой, – сказала она, не оборачиваясь. – Раз в школу не пошла.       – Ладно.       Разговаривала она со мной прохладно, немного резко, что, впрочем, не удивляло. В конце концов, как еще можно было вести себя с человеком, испортившим тебе жизнь?       – Мам, – позвала я ее несмело. – Прости меня. Я дура.       Та не ответила, продолжая интенсивно натирать внутренние стенки духовки.       – Я постараюсь… не знаю, что-нибудь сделать, чтобы все исправить. Пожалуйста, только не игнорируй меня.       В ответ мне раздался новый пшик чистящего средства. Я обреченно вздохнула и поплелась к кофеварке, чтобы, увидев ее равнодушную чистоту, в очередной раз вспомнить о масштабе своей вины.       – На выходные ничего не планируй.       – Что? – Внезапное продолжение разговора заставило меня замереть с упаковкой молотого кофе в руках. – В смысле… а я могу?       – Ты не под арестом. Настолько я поняла.       – Но почему? Я же…       – Отец сказал, что слышать о тебе больше ничего не хочет. Но настоял на том, чтобы я отвела тебя к гинекологу.       Ну пиздец. Этого мне еще не хватало для полного счастья – справки с доказательством, что я не шлюха подзаборная. Класс.       – Я девственница, мам. И ты это прекрасно знаешь.       – Ну, – пожала она плечами, закрывая наконец духовку и меняя тряпки на чистые, – тебе скоро семнадцать. Плюс Илья появился.       Это имя резануло меня по сердцу. Илья. Появился. Но, может быть, уже исчез. Как знать? Пока я тут топлю свои страхи в кофе и стою на паузе, его-то жизнь продолжается.       Возможно, мы уже расстались, просто я не в курсе.       – Наши отношения… пока не на той стадии, – я постаралась подобрать максимально корректную формулировку, чтоб она и суть отразила, и не позволила моему голосу дрогнуть.       – Сегодня не на той, завтра на той, – отмахнулась мама. – Что я, молодой, что ли, не была?       Мне совсем не хотелось обсуждать свои отношения, но вот возможность таки разговорить маму и, не ровен час, шагнуть в сторону примирения упускать было никак нельзя.       – А какой ты была? В моем возрасте.       Мама стрельнула в меня недовольным взглядом, как если бы считала мое намерение на раз-два, но противиться ему почему-то не стала.       – Такой же, – дернула она плечом.       – Как я?       – Нет, блин, как Наталья Орейро.       – Э… это кто?       Мама цыкнула и, кажется, закатила глаза:       – «Дикий ангел». Сериал такой был. Мне… лет одиннадцать или двенадцать было, когда его по телику показывали. Потом повторяли еще не раз. – Я слышала, что интонации ее будто бы потеплели и преобразились в каком-то особенном смысле, заиграли нотками ностальгии – и мне захотелось продлить этот момент.       – О чем он был?       – Там… – она задумалась, разбрызгивая по дверце духового шкафа средство для чистки стекол, – про девочку-сироту, которая попадает работать прислугой в богатый дом и, конечно же, влюбляется в сына главы семейства.       – Классика.       – Не для тех лет, – возразила мама. – Главная героиня была бойкой и дерзкой. Ужасной пацанкой и любительницей футбола. Я сейчас даже не уверена, что видела когда-либо подобный типаж прежде.       – Она тебе нравилась, – догадалась я.       – Конечно. Я тоже была бойкой и дерзкой. А благодаря сериалу поняла, что хочу красивый дом, дорогие вещи и прочую роскошь. А не всю оставшуюся жизнь провести в селе и ухаживать за скотиной.       – Ничего себе. То есть ты уже в одиннадцать лет решила, что переедешь в большой город, и шла к этой цели?       – Почти не сворачивая, – подтвердила она, но с какой-то подозрительной паузой.       – Что значит «почти»?       Мама какое-то время молча натирала стекло духовки, будто размышляя, стоит развивать затронутую тему или нет, но все же произнесла:       – В старших классах у меня был мальчик. – И вдруг замолчала. Снова.       А мне стало до ужаса любопытно послушать эту историю.       Никогда раньше мама не рассказывала мне о своем прошлом подробнее, чем это было нужно: многодетная семья, отец-священник и притом алкоголик, мать тоже трудилась при церкви по выходным, а еще каждый день, утром и вечером, ходила на ферму доить коров. Большего я не знала. Семья фактически отреклась от мамы, когда та, вскоре после отъезда в большой город, сообщила им, что беременна. Вне брака, от женатого мужчины намного старше нее. С тех пор она с ними не общалась. Я тоже этих долбаных моралистов знать не желала.       – Ты его любила?       Мама печально выдохнула:       – Да, я… была без памяти в него влюблена.       – А он?       – И он.       – Так что же вам помешало быть вместе?       Тут она как-то нехорошо ухмыльнулась:       – Моя мечта о хорошей жизни. Видишь ли, он был… нищий. Вот прям совсем. Отец повесился, мать пила. Жуть российской глубинки, короче. Мои родители, конечно же, были против него, но их мнение меня особо не заботило.       – А что заботило?       – Его полное нежелание что-либо менять. Пределом его мечтаний было поступить в местную шарагу на автомеханика или кого-то в таком роде, устроиться на поля и… все на этом. Он рассказывал мне, как мы заведем семью, какой у нас будет дом, огород, картошка, куры… И в какой-то момент я даже начала считать это неплохим вариантом.       – Ты хотела остаться с ним?       – Как видишь, не осталась, – развела она руками, как бы обращая мое внимание на все то, что нас окружало на кухне. – И считаю, что поступила правильно.       А мне как-то грустно стало от всего этого.       Я вдруг живо представила шестнадцати- или семнадцатилетнюю маму на какой-нибудь поляне или, может, откосе, залитом лучами закатного солнца. Такую счастливую и мягкую, уютно устроившуюся в объятиях высокого и стройного красавца. Не такого как Илья, конечно – попроще. Без аристократичного профиля и манер, но теплого и душевного, недолюбленного семьей и оттого еще более преданного той, что подарила ему свое сердце.       Подарила, но все равно сбежала в город. Чтобы уже через пару месяцев забеременеть от мужика, который годился ей в отцы.       Мне все никак не удавалось дать нравственную оценку маминому поступку. С одной стороны, я искренне верила, что любимых отпускать ни в коем случае нельзя. С другой – она искала для себя лучшей жизни и делала так, как считала правильным. Глупо было бы не уважать ее осознанный выбор. Наверняка ведь не одну ночь пролежала без сна, пока взвешивала все за и против. Да и не сбеги она, я бы тоже сейчас месила грязь в каком-нибудь коровнике. Хотя нет – не месила бы, а вообще не родилась.       В принципе… тоже себе вариант. Ведь я знала несколько десятков человек, которых он более чем устроил бы. Одним из таких людей, наверное, был мой отец.       – А папу ты… любила?       На этот вопрос я отважилась, когда мы уже перемыли все внутренние ящики кухонного гарнитура и загружали их содержимое обратно. Я никак не могла избавиться от образов альтернативной реальности, в которой все поступают по велению сердца, а не холодного расчета, и меня не существует вовсе.       Мама как-то по-особенному выразительно вздохнула, но недовольной не выглядела. Плечи ее оставались расслабленными, а движения, с которыми она обтирала гастроемкости, медитативными.       – Если ты задаешься вопросом, как я умудрилась выйти замуж за такого… сложного человека, и оправдываешь это меркантильностью, то совершенно зря.       Признаться, конкретно сейчас я об этом не думала, но сказать, что вообще ни разу не сталкивалась с подобной точкой зрения, от тети Ларисы, например, или маминых подружек, и не обдумывала бы ее, было бы ложью.       – То есть любила?       Мама снова сделала глубокий вдох, поставила банку с гречкой на полку и взялась за рис. Белые крупинки мягко застучали о пластиковые стенки емкости.       – Ты же знаешь эту историю, Настен.       – Знаю, но хочу послушать еще раз.       И дело тут было не только в том, что у мамы при воспоминаниях о событиях того дня всегда поднималось настроение – а мне ужасно хотелось заставить ее улыбнуться, – но и в том, что, слушая эту историю снова и снова, я будто бы ждала, что вот сейчас-то наконец и выплывет та самая деталь, что перевернет всю картину целиком – и объяснит, почему и в какой момент сказка превратилась в суровую реальность.       – Вот въедливая, – цыкнула мама, но все же кивнула. – Ладно. В общем, я… только-только поступила в кулинарный техникум, заселилась в общежитие и познакомилась со своими соседками, которые тоже приехали в Нижний со всех концов области и натурально пьянели от чувства свободы, количества незнакомых людей на улицах и красивой городской жизни. В одни выходные мы с ними… очень крупно загудели в Z-Top’е. Это ночной клуб такой был, на Нижне-Волжской набережной. Сейчас бы я назвала его обыкновенной рыгаловкой, но тогда, будучи девочкам из села, мы ощущали себя почти что героинями сериала «Клуб».       – Это еще что такое? Тоже аргентинский?       – Хуже, – округлила мама глаза в притворном ужасе. – Российский, по MTV показывали.       – MTV?       – О боже, какое я старье… Канал такой был по телику. Музыкальный вроде как, но там еще шоу американские показывали, мультики всякие с матом, сериалы… Не суть. В общем, так и не встретив в клубе ни одного романтического красавца, вышли мы с девчонками подышать на крылечко. И тут к нам какой-то бухой мужик с потными подмышками клеиться начал. Мол, красавицы, поехали со мной, у меня там в сауне друзья уже ждут. Деньгами тряс, причем не пачкой, а рулончиком свернутыми, как в фильме про бандитов.       – Жесть.       – Ага. Мы ему раз сказали, чтобы он… закатал губу обратно, – по сделанной паузе я поняла, что мама выбрала выражение помягче, – два сказали, три… В итоге на крики подоспела еще какая-то компания парней, и мужика этого отпинали.       – О господи! Жив хоть остался?       – Жив. Но суть в том, что за мужика этого вступилась охрана клуба, не знаю почему. Одна моя подружка увидела, что у мужика того рулончик-то укатился, и решила она его под шумок подобрать. Как вдруг на нее налетела какая-то баба – и я тоже немедленно ввязалась в замес. Короче, в считанные секунды драка развернулась такая, что приехала милиция и нас всех упаковали.       Я затаила дыхание, зная, что вот сейчас-то в этой истории и появится мой отец.       – Сижу я, значит, на допросе, пьяная, лохматая, расцарапанная, с поплывшей тушью, в драных колготках – девушка из сказки, короче, и пытаюсь увильнуть от прямого вопроса лейтенанта, сколько мне лет. И тут входит он, – на этих словах мама живописно повела ладонью по воздуху, – в форме с майорскими звездами, высокий, подтянутый, с военной выправкой и красивый настолько, что я аж дышать перестала.       Поражающую воображение картину, которую мама имела в виду, я представляла себе неплохо, потому что видела сорокатрехлетнего отца на тех немногочисленных фотографиях, что у нас были. Правда, узнавала его с трудом: слишком уж сильно он изменился за минувшие годы, превратившись в вечно всем недовольную кряхтящую кучу с лишним весом, брылами и одышкой.       – Ну и все, в общем-то, – заключила наконец мама, ставя рис на полку к гречке. – В тот момент я и поклялась себе, что этот мужчина будет моим, во что бы то ни стало. И только потом я увидела обручальное кольцо на его пальце.       – Неужели тебя это даже не смутило?       – Настя, я уже не раз говорила тебе, что мужчина не теленок на веревочке, которого можно взять и увести от жены. Самовольно и не спросив его мнения. Он тоже участвует в процессе.       – То есть ваши чувства были все-таки взаимны?       Мама тихо и как будто даже мечтательно улыбнулась.       – Даже не сомневайся никогда. Он очень меня любил. И любит до сих пор, на самом деле. Иначе бы давно ушел окончательно.       – Окончательно? – не поняла я.       – Ну… Он порывался иногда, особенно в первые годы, но всегда в итоге возвращался.       Этого я, разумеется, не помнила, так как была слишком маленькой. Отец всегда казался мне человеком стабильным – вросшим в нашу семью и эту квартиру намертво. И лишь очень редко, преимущественно когда он первым шел с мамой на мировую, в его лице проскальзывало нечто похожее на тоскливое смирение.       – А почему он уходил?       – Принципы, – пожала мама плечами и, поставив на место банку с мукой, закрыла дверцы очередного шкафа. – Твой отец – очень принципиальный человек, Настен. А наш с ним брак, наша… связь была для него испытанием с самого начала. И по-настоящему влюбленный мужчина способен поступиться чем угодно, включая собственные идеалы, гордость, представления о правильном и неправильном, лишь бы быть с женщиной, которую он хочет. Просто со временем он начинает об этом жалеть и очень злиться на ту, ради которой пожертвовал, на его взгляд, слишком многим. И тут уже важно самой женщине вести себя аккуратно и правильно.       Мы проболтали с мамой еще часа два, попутно перемыв почти всю квартиру и приготовив ужин для отца. За этими хлопотами я совсем не заметила, как разговоры наполнились шутками и смехом, включился телевизор «для веселенького фончика», а наши с мамой отношения вернулись в прежнее беззаботное русло. Обе мы были полны веры в то, что только от нас зависит, как скоро в нашей семье вновь воцарится мир. Нужно только посильнее постараться.       Телефон я смогла включить уже совсем поздно вечером, когда все нормальные люди должны были спать. Признаться, время я тянула нарочно, чтобы никто не вздумал мне перезванивать, завидев сообщение, что абонент снова появился в сети.       С минуту мобильник прогружался, просил пароли и ловил сеть. А потом хлынуло.       Девять пропущенных от Лизки. Один от Хохлова, по паре от Алиски с Евой, а еще четыре от Ильи и один от Мацкевич. В телегу заходить было страшно до трясучки, но я все же зашла.       Там творилось черте что.       >> Мэй Нюй, все в порядке? Ты где?       >> Почему абонент не абонент? Я волнуюсь. Отец тебя забрал? Что он сделал?       >> Ты, блядь, серьезно???? Ты, сука, СЕРЬЁЗНО????? Я же просила тебя! Ты обещала мне! Обещала! У меня просто слов нет!!! Жду не дождусь посмотреть в твои бесстыжие глаза!       >> Ахахаха, реально? Ты даже в школу сегодня не придешь? Струсила, да? Пиздец.       >> Ладно, не включай телефон и не читай сообщения. Но вечно прятаться ты не сможешь.       Каждая фраза рвала мне сердце на части, но я все равно перечитала сообщения несколько раз, внимательно вглядываясь в изменения Лизкиного настроения. Старалась угадать, как разворачивались события, сильно ли ее наказали или, может, наоборот, все обошлось и она просто обижалась на то, что я сбежала. Но все мои предположения, конечно, были вилами по воде.       Я вздохнула поглубже и открыла сообщения Влада.       >> Напиши сразу, как только выйдешь от директора.       >> Не надо ничего писать. Что ж, надеюсь, правду из тебя вытаскивали каленым железом. Во всех других случаях – я знать тебя больше не хочу.       Ладно, ладно, это… можно пережить. Я заслужила и в целом к директору мама Влада пойдет только на следующей неделе, так что, может, еще все обойдется конкретно для него?       >> Сука ты конченая, а не подруга.       Это было от Евы, а следующие от Алиски:       >> Ахахаха, это пиздееец!!!       >> Но, знаешь, я не удивлена даже. Всегда считала тебя стервой, а теперь ты это доказала всем остальным.       >> Ты возвращайся, Насть, возвращайся. Мы тебя очень ждем.       Признаться, я тоже нисколько не сомневалась, что меньше всех своим поступком я удивлю именно Алису. Та как будто и правда на протяжении всего нашего знакомства ждала – или даже тайно надеялась, – что однажды все придет к чему-то подобному. Вполне вероятно, сегодня она торжественно извлекла на божий свет давно заготовленный, но годами хранившийся в дальнем ящике план по свержению меня со школьного престола. Что ж, я… как-нибудь справлюсь и с этим.       С чем бы я действительно не смогла справиться, так это разрыв с Ильей – высокоморальным и честным рыцарем, который ожидал от меня совсем не того, что я в итоге отчебучила. Но всему свое время, наверное: и очарованию человеком, и разочарованию в нем. Мне потребовалось несколько минут, чтобы решиться-таки открыть наш чат и прочитать те четыре сообщения, что Илья прислал мне за вчера и сегодня.       Первые два были написаны, видимо, еще до того, как я вышла от директора – ну или, по крайней мере, до того, как лавина слухов захлестнула школу.       >> Насть, обязательно напиши мне, как все закончится, ладно? Я жду и очень волнуюсь.       >> Заходил к тебе в класс, но Лиза сказала, что ты не возвращалась на уроки. И теперь то, что я не могу до тебя дозвониться, меня реально напрягает.       Последние же Илья, очевидно, написал позже:       >> Пришлось узнавать, где ты и что с тобой через Лизу, а ей – через своих родителей. Рад, что ты дома и в порядке. Но больше, пожалуйста, так меня не пугай.       >> И дай знать, как будешь готова поговорить.       И вроде не было в словах Ильи ничего такого, что могло бы навести на мысль о худшем. Волновался, сбился с ног, узнавая, что со мной, просил больше так не исчезать, но почему-то именно это меня и напугало сильнее всего – его нарочитая сдержанность, вежливость, идеальная пунктуация и полное отсутствие смайликов.       Я вглядывалась в сообщения Ильи словно в глубокий и гулкий колодец. Страшный и полный недосказанностей. Это было все равно что пытаться угадать природу черного силуэта в самом темном углу комнаты: промаргиваешься, смотришь, снова промаргиваешься – и сердце леденеет от невозможности понять, игра воображения это или правда монстр тихо дожидается, когда ты потеряешь бдительность и закроешь глаза.       << Со мной все нормально. Завтра приду в школу, там и поговорим.       Правда, от одной мысли о возвращении в школу к горлу подкатывала нешуточная паника. Которая к тому же усилилась, когда я зашла в секретный классный чат.       >> Оля Яковлева: Поверить не могу, что она так поступила 🤯       >> Алиска: А я всегда знала, что она тварь.       >> Марта Петряйкина: А еще что-то на Лену Чухрай гнала! 🤔 Сама-то!       >> Диана Григорьева: Вот не зря она мне никогда не нравилась. Все это показное дружелюбие – просто отвратительно!       >> Алиска: Ой да бросьте, она, как перевелась в лицей, сразу начала права качать. Говорю вам: Шилова – лютый токсик! Сколько ее знаю, она про всех только плохое говорит за глаза. О каждом из вас в том числе.       >> Оля Яковлева: Мы-то ей чем не угодили? 😱       >> Алиска: Потом тебе лично обязательно расскажу, чем не угодила конкретно ты. Охуеешь.       >> Марта Петряйкина: А правду говорят, что она еще и блядища та еще?       >> Диана Григорьева: Теперь вот нисколько не сомневаюсь. Не зря с восьмого класса за ней такая слава водится.       >> Ева: Я лично видела, как она подошла и засосала рандомного парня в коридоре.       >> Оля Яковлева: Да ладно?! 😱       Остальное кислое варево желчи, что кипело и булькало в чате, я пробежала глазами мельком: мне даже издалека не было интересно, какие застарелые слухи гиены вытащили на белый свет и тщательно обсосали не по разу. Ничуть меня не интересовало и то, какими деталями обрастет каждая, чтобы огонь под этим смрадным варевом не затухал. Ведь я и так все знала. Собственными глазами видела, до каких крайностей может дойти публика, чтобы поэффектнее выгулять свое белое пальто на фоне чужих несовершенств: по ситуации с падением пьяной Любавиной, по инциденту с Антипенко и Зацепиной… И вот теперь толпе подали новое блюдо.       Хэдлайнерами антифанатского митинга имени Насти Шиловой выступили, разумеется Алиска с Евой, которые наконец-то дорвались до поистине звездного статуса и заметно этим наслаждались. А в какой-то момент, очевидно, ощутив, что послушная толпа теперь готова следовать за ними неотступно, скомандовали всем выйти из чата и оставить меня тут одну как в своеобразном отстойнике. Алиска подосадовала, что не может просто кикнуть меня из этой, так как я являюсь администратором, но следом прикрепила ссылку на приватную группу – и большинство незамедлительно послушались, не забыв оставить мне на память по едкой реплике.       >> Алиска: Вот теперь смело можешь добавлять сюда Лену Чухрай. Будете вместе баландаться 😂       И незамедлительно вышла сама. В чате осталось несколько человек, включая Лизку, Ушакову с Хакобян, Хруща, Огаркова и еще парочку, которые никак не участвовали в обсуждении, будто даже не открывали чат. На то, что они каким-то магическим образом остались на моей стороне или, по крайней мере, сохранили нейтралитет, я даже не рассчитывала.       Засыпала, разумеется, плохо. Расстроенное сознание то и дело мастерило для меня чересчур красочные образы завтрашнего дня. Как все тыкают в меня пальцем, плюются вслед и закидывают тухлыми помидорами. В большинстве своем я, конечно же, угадывала, чем именно мой неугомонный мозг вдохновлялся. Ведь некоторые локации были даже не из нашего лицея, а точь-в-точь повторяли всякие сериальные декорации, в которых разыгрывались сцены буллинга. И несмотря на то, что я относительно успешно убеждала себя в том, что топить головой в унитазе и запирать в шкафчике меня никто не будет, так как эти методы банально не относились к российскому лору, но вот вероятность темной где-нибудь за углом к нулю не сводила.       Я думала об этом и все следующее утро – и пока завтракала, и пока собиралась в школу. И даже потом, когда уже спускалась на лифте, толкала тяжелую подъездную дверь, чтобы выйти, и когда…       – А вот и ты. – Илья выступил мне навстречу из тихой зимней темноты, как призрак. И я почти что вскрикнула – настолько не ожидала увидеть его здесь и сейчас. Да еще и совершенно без подготовки. – Я боялся, что пропущу тебя.       – Что ты тут… – Мне не хватило дыхания договорить.       – Пятнадцать минут пешком, помнишь? – Он выразительно поднял бровь. – Проснулся в пять утра, увидел твое сообщение и больше не смог уснуть. И думать вообще ни о чем другом не мог. Хотел сначала написать тебе, уточнить, где и когда увидимся, но… вдруг бы ты ответила, что передумала? И я решил не спрашивать. – Парень пожал плечами. В его волосах в свете фонарей искрились снежинки.       – Ты без шапки, – только и смогла выдохнуть я густой клуб пара. Все остальное, кроме раскрасневшихся щек и кончика носа Ильи, свидетельствовавших, о том, что ждет он меня уже давно, категорически не помещалось в моей голове.       – Я… – Он рефлекторно дернул руку к голове, потом цыкнул и кивнул: – Да, шел быстро, почти бежал, вот и… Где-то в сумке была. Неважно. – Парень в пару шагов преодолел разделявшее нас расстояние, однако так и не прикоснулся – не обнял и не поцеловал. Остановился рядом и теперь просто рыскал глазами по моему лицу, словно силясь что-то понять. – Насть, что все-таки произошло позавчера?       Голос и мимика мои под его пристальным, пытливым взглядом надломились, словно тонкая корочка льда под давлением. А из-под них хлынули постыдные воспоминания и чувство вины.       Я отрицательно замотала головой, потому что все еще не могла собраться с мыслями: хотела ведь отрепетировать, продумать этот разговор заранее, специально отвела себе время, пока еду в трамвае, но Илья все поломал.       – Он хотел перевести меня в другую школу, – это было единственное оправдание, пришедшее мне на ум.       – Кто? Отец?       – Да. Чухрай его поддержала, но… они дали мне выбор. И я… – Я постаралась пересказать Илье события того злополучного дня так, как видела их сама, но получалось скверно. Мысль путалась, и иногда, чтобы оправдать одно, я подставлялась в другом. Какое-то время еще покружив вокруг да около, в конечном итоге решила говорить как есть.       По мере моего рассказа лицо Ильи мрачнело, и, чувствуя, что его сочувствие ко мне постепенно тает, я стала банально давить на жалость. Потому что в этот момент мною как никогда четко овладело понимание: если Илья не сейчас встанет на мою сторону, то никто в целом мире больше этого не сделает и все со мной будет кончено.       Если даже его понимания и душевной широты на это не хватит, то получается… Получается, я в самом деле сделала что-то ужасное? И правда заслужу все то, что неизбежно последует очень скоро?       Кажется, последнюю свою фразу о том, что я никак не могла поступить иначе, мне так и не удалось закончить. Горло словно сдавило чьей-то невидимой рукой, напрочь лишая меня кислорода. Я опустила лицо, чувствуя, как меня начинает потряхивать.       – Прости меня… – почти что всхлипнула я, не зная, как еще заставить Илью понять, что все это – абсолютно все, начиная с переклички – было ради него.       Но тот молчал.       – Прости, я… люблю тебя. Я просто сломалась в тот момент. Я… облажалась, Илья, прости… Но я правда очень сильно люблю тебя.       Снова тишина. Затянувшаяся, давящая. Она убивала меня своей неопределенностью. Душила, словно вокруг нас был не чистый и морозный январский воздух, а космическая пустота.       – И я тебя, – вдруг услышала я и взметнула взгляд, не понимая, как реагировать и что ожидать после этого признания.       – Ты должна это знать. – Илья досадливо поморщился, покачав головой. – Тебе нужно знать, прежде чем я скажу все остальное, что должен сказать. Я люблю тебя.       Заветные слова, которые мечтает услышать каждая девушка, в особенности от парня, к которому она сама питает настолько сильные чувства, какие питала к Илье я, не принесли радости. Когда-то я думала, что если однажды он все-таки скажет мне «люблю», а не «нравишься», «питаю чувства», «влюблен» или любые другие менее яркие синонимы, то непременно воспарю над землей, а с неба польется положенный моменту ангельский хор, преисполненный райской благодати. Но сейчас не было ничего, кроме страха.       – Ты хочешь со мной расстаться? – спросила я жалобно, не в силах больше выдерживать груз этой чудовищной паузы.       Его лицо дрогнуло, выдавая искреннее удивление.       – Расстаться? Нет, я… Черт, Насть, я не хочу с тобой расставаться. Я же сказал: я люблю тебя. И для меня эти слова не пустой звук, поверь. Нельзя отказываться от человека из-за одной его ошибки, правда? – Илья шумно втянул воздух носом. – Слушай, я понимаю – они на тебя давили. Они взрослые и при власти, а ты… что ты могла им противопоставить?       Я поспешно кивнула.       – Я не могу… не имею права тебя осуждать, потому что не знаю, как сам бы повел себя на твоем месте. И наверное, мы все – и я в том числе – взвалили на тебя слишком многое, но…       Я знала, что будет «но». Именно из-за этого «но» Илья и не обнял меня при встрече. Из-за этого «но» он признался мне в любви – и потому это признание горчило настолько сильно.       – Что? – тихо выронила я.       – Леху сегодня отчислили из лицея, – Илья произнес это коротко и резко, словно сдернул прилипший пластырь.       – П-почему его? – вырвалось у меня прежде, чем я успела догадаться сама.       – Травка, – пояснил он. – Ты же сказала, что на вечеринке были наркотики. Ну вот. Они приперли парней к стенке, и все как один показали пальцем на Леху.       В этом сомневаться не приходилось. На все тусовки шмаль всегда доставал именно он. Хрен знает, откуда Леха ее брал, но те, кто пробовал, говорили, что товар у него отменный. Так что любой в школе, обратись к нему по столь деликатному вопросу, стопроцентно отправил бы тебя к Лехе.       – Ему предложили добровольно и в кратчайшие сроки забрать документы, – продолжил тем временем Илья, – в обмен на обещание замести этот инцидент под ковер и не афишировать его впредь.       – Мне жаль, – почти неслышно произнесла я.       Жаль мне в самом деле было, но вот только не Леху, фамилии которого я так и не узнала, а того факта, что Илья винил в его отчислении именно меня. Ведь в конце концов, приходя на вечеринку, каждый знал высоту ставок. И тем более свои риски должен был понимать человек, записавшийся в местные барыги. Не только в тот день, но и в любой другой.       – Остальным не легче, – добавил Илья. – Зауру досталось от родителей – у него в семье очень строгие порядки, так что… не удивлюсь, если и его в итоге отправят в какую-нибудь исламскую школу для мальчиков, чтобы перевоспитать. Про Егора вообще молчу, он у Чухрай давно на карандаше, а теперь и вовсе… И это только мои знакомые и те, с кем я успел пообщаться лично!       – Илья, я…       Но тот не дал мне закончить – и как будто вовсе не слышал.       – А знаешь, что хуже всего? – с горечью спросил парень. – Что теперь я чувствую и свою вину. Ведь ты… ты говоришь, что сделала это ради меня. Чтобы меня не потерять. И я… я вообще теперь не знаю, что думать по этому поводу.       Сердце мое преисполнилось состраданием. Сейчас Илья выглядел как человек, сдавленный со всех сторон обстоятельствами столь вескими, что сломать ни одно из них у него воли не хватало, а потому и вырваться из ловушки парень тоже не мог. Он был верным другом, хорошим, совестливым человеком, но при этом влюбленным. Влюбленным в меня – в единственную причину, почему он сейчас мучился. Конечно же, мне захотелось облегчить его страдания.       – Я знаю, что подвела тебя, – твердо произнесла я, ловя его взгляд. – Потому что ты в меня верил всей душой, а я… ну, видимо, оказалась недостойна этого доверия. И мне очень жаль, что я тебя разочаровала, но это только моя вина, Илья, слышишь? Ты тут ни при чем, так что не смей брать это на себя. Это не твоя ответственность. Как не твоя ответственность и то, что все эти люди пришли на вечеринку, а потом начали показывать друг на друга пальцем, когда на них надавили чуть сильнее. Я знаю, что ты хочешь поступать правильно – и чтобы другие поступали так же, но… в этой ситуации ты ничего поделать не мог. И сейчас мучаешься именно поэтому. Ты не мог вместо меня вытерпеть допрос и не мог вместо Лехи пойти на плаху. Все, что тебе осталось, это беспомощно наблюдать, как нас наказывают за наши же ошибки. Поэтому тебе и больно. Ты слишком хороший, любимый, и твое большое сердце болит сразу за всех. Но не надо. Позволь каждому нести свой собственный груз ответственности. Ты и так сделал все, что мог.       Я видела, что мои слова действуют на него – может, не столько из-за того, что они были правдивы, а из-за моего тона и того, что Илья очень-очень хотел найти причину, по которой ему бы не пришлось выбирать между долгом и любовью. Потому что он явно не желал предавать себя и своих друзей, да вот только и я не хотела, чтобы он предпочел остаться славным парнем – славным и свободным от меня.       – Я… наверное, ты права, – наконец приглушенно отозвался Илья. – Лучше бы я был там вместо тебя. И… – Он вздохнул, окончательно сдаваясь. – На самом деле я рад, что отец тебя не забрал из школы. Хотя и не горжусь этим чувством.       – Я тоже. – Вдохновленная этой маленькой победой, я подалась ему навстречу, но парень мягко перехватил меня за плечи. – Что?       – Я не просто так тебе все это тут рассказывал, – покачал головой он, внимательно глядя мне в глаза. – В школе сейчас… очень напряженная обстановка. Поэтому… держись возле меня, ладно? На переменах, до и после уроков. Не выходи лишний раз из класса, если учитель там. А если нет – сразу ко мне, поняла? Через пару недель шумиха поутихнет, но… пока что мне будет так спокойнее.       Я кивнула, согласная вообще на все, что он скажет – лишь бы не бросал. Илья еще пару секунд стоял неподвижно, вглядываясь в мое лицо, но так больше ничего и не произнес. Просто взял за руку и повел за собой, как громадный ледокол, прокладывающий мне путь в царстве вечной мерзлоты.       Следуя за ним уже с трамвайной остановки, я краем глаза видела, как на нашем пути расступаются другие школьники, и никто не решается помешать уверенному шагу Ильи или что-то прошипеть мне вслед. Было дело в его отце или в тех уже многократно раздутых слухах, что окружали его фигуру после драки с Максом, но в тот самый момент, когда нам в холле попался один из одиннадцатиклассников, которого я совершенно точно сдала среди прочих, парень этот хоть и не сразу, но все же уступил нам дорогу. Я чувствовала буравящий мне затылок взгляд, полный злости и обвинений, до тех самых пор, пока Илья не завел меня в раздевалку.       Получается, он попросил держаться рядом не ради красного словца и не для того, чтобы покрасоваться. Нет, его сияющий свет истинного паладина действительно ограждал меня от всякой нечисти, что ютилась в тенях, скаля зубы. Рядом с ним я была в безопасности, и мысль эта настолько меня вдохновила, что, когда Илья снял куртку, я крепко обняла его со спины, уткнувшись носом между лопаток.       – Спасибо, – едва слышно выдохнула я. – Спасибо, что остался со мной.       Тот едва слышно хмыкнул, а потом мягко погладил мои руки, сомкнутые на его груди.       – Наконец-то ты начинаешь в полной мере понимать, какое сокровище тебе досталось. А если серьезно, – он развернулся и поймал мой взгляд, – будь осторожна, Насть. При всем желании я не смогу быть рядом двадцать четыре на семь.       Он действительно не мог – и, доведя меня кабинета английского языка, за пару минут до звонка все-таки вынужден был отправиться в собственный.       Я постаралась выпрямить спину и плечи, вытерла взмокшие ладони о юбку, пригладила волосы – и вошла.       Сперва никто не обратил на меня внимания. Каждый занимался своим делом: Хрущ читал какую-то книгу; Огарков, по своему обыкновению, сидел в наушниках и пялился в телефон; Григорьева и Петряйкина о чем-то шушукались; Давыдкин списывал домашку у Яковлевой. И только долбаная Лена Чухрай подняла на меня взгляд и спалила всю контору:       – О, Настя пришла! – воскликнула она удивленно, да так громко, что на меня тут же уставились еще шесть пар глаз.       Я сглотнула ком и, постаравшись принять невозмутимый вид, направилась к своему месту.       – И как только совести хватило, – прошипел Давыдкин.       – Совсем жизнь не дорога, – гаденько усмехнулась Петряйкина.       Я молча остановилась возле своего места, на углу П-образного ряда парт, и поблагодарила всех богов, что когда-то, еще в сентябре, в отсутствии Лизки, Алиски и Евы, так как те учились в другой группе, согласилась сесть рядом с Хрущом. На данный момент Никита Сергеевич казался наиболее безопасным вариантом. Даже каким-то родным и теплым, прости господи.       Хрущ, конечно же, плевать на меня хотел. И ни на секунду взгляда от книги не оторвал, пока отодвигал свое барахло с моей половины парты. Душка.       Я, как могла, непринужденно села, принялась выкладывать вещи на стол и держала морду кирпичом. На одноклассников старалась не смотреть, но периферическое зрение мое работало на пределе возможностей.       Вторым моим ближайшим соседом был Огарков, и то не по прямой линии, а с другой стороны угла, через место. Иными словами, я уже с полгода, по семь часов в неделю любовалась его профилем, сутулой спиной, а иногда даже ногами, если тот решал вытянуть их под партой вперед. Понятия не имею, какой у Огаркова был рост, но навскидку под метр девяносто, и потому на уроках английского парень занимал максимум моего зрительного пространства. Раньше я относилась к этому равнодушно, но теперь чрезвычайно обрадовалась, ведь он напрочь заслонял собой остальных одноклассников, сидевших за ним в ряду.       Два фланга было прикрыто. Обоим одноклассникам до меня не было никакого дела, так что я чувствовала себя практически в безопасности. Но вот с тыла и спереди…       К моему немалому удивлению, до самого начала урока ничего не произошло. Нет, конечно, в мою сторону регулярно зыркали. Бедной Яковлевой то и дело приходилось отклоняться, чтобы Огарков не заслонял обзор. Петряйкина что-то активно строчила в телефоне, а я уже догадывалась, что она тем самым оповещает о моем приходе главных гиен – Алиску и Еву. Забавно, но, кажется, долбаные прихлебалы не решались нападать без непосредственного участия тех, кто действительно пострадал от моего поступка.       После урока я уходить не торопилась. Что-то внутри меня трусливо поскуливало перед неизвестностью. И хоть головой я понимала, что через все это так или иначе придется пройти, однако ж упрямо оттягивала момент.       В этот раз даже предлог подвернулся: англичанка подозвала меня к себе, чтобы отдельно объяснить нюансы эссе, которое задавала в пропущенный мною день. Так что к кабинету естествознания я шла по полупустым коридорам и в класс вошла, наверное, последней.       – О-о-о-о! – завыла Алиска тут же. – Какие люди и без охраны!       Но это я проигнорировала, так как вниманием моим завладело иное – абсолютно пустая парта. Наша с Лизкой парта.       Я метнулась взглядом через весь класс в поисках подруги и, к сожалению, нашла ее. Точнее, не ее, а только лишь сумку – та лежала на четвертой парте второго ряда, позади Ушаковой. Самой Лизки в классе почему-то не было.       «Она бросила меня, – раздалось в голове оглушительным ударом колокола. – Она все-таки бросила меня и отсела».       – Что, Настенька, приболела вчера? – ехидничала Ева, медленно продвигаясь ко мне по проходу. – Ты садись, садись. Располагайся.       Я перевела взгляд с ее ухмыляющегося лица на учительский стол – никого.       Мне пиздец.       Не зная, что еще придумать, решила последовать совету – сесть на свое место и занять оборону там. Хотя все мое естество порывалось дать заднюю и сбежать из класса вон. Как можно дальше. И с каждым последующим шагом вглубь кабинета я чувствовала, что только сильнее загоняю себя в ловушку.       Судя по гробовой тишине, никто из одноклассников больше не занимался своими делами: все затаились в ожидании грандиозного представления. Но ни на кого из них я не смотрела.       – Ну, – начала Алиска, опираясь руками на мою парту и тем самым как бы урезая мне личные границы, – что интересного расскажешь?       Я тем временем хаотично соображала, какую линию поведения выбрать: нападать, уйти в несознанку или тупо промолчать. Странно, но даже до смерти запуганное сердце мое крайне воспротивилась последним двум вариантам.       – Я думала, это ты мне сейчас будешь плакаться, как несправедливо тебя наказали за то, что ты бухала и курила шмаль в тот день. – Я опасливо подняла взгляд на бывшую подругу. Но, увидев, как та покраснела и напряглась от поднявшегося возмущения, почувствовала себя значительно лучше. Не, ну а что? По фактам же.       – Да, наказали, – зашипела Ева, загораживая мне единственный возможный путь к отступлению. Теперь они с Алиской возвышались надо мной как два бурлящих вулкана, готовые извергнуться лавой праведного гнева в любой момент. – Но наказали из-за тебя. Знаешь, что сделала мне мать? Отправила жить к бабушке, чтобы за мной было кому постоянно следить, пока она на сменах! А я всей душой ненавижу эту старуху, которая еще и живет за тридевять земель! И знаешь, кто виноват? Ты!       Сердце мое ходуном ходило, а ладони заледенели и взмокли. Невозможно было продолжать делать вид, что я сильно увлечена выкладкой учебных принадлежностей на столе – мои дрожащие руки было просто-напросто видно невооруженным глазом. Так что я решила прибегнуть к единственному возможному варианту: принять защитную позу.       Я развернулась спиной к окну, выпрямилась, закинула ногу на ногу и сцепила пальцы в замок, обхватывая ими коленку – словом, зафиксировала себя всеми конечностями – а потом гордо вздернула подбородок:       – Если я и виновата, то лишь отчасти. Коваль стал отправной точкой. К тому же…       – Да нам похуй, кто там и что сделал! – заревела Алиска, в секунду теряя самообладание. Думаю, если бы не парта между нами – ее руки уже сжимали бы мою шею. – Ты! Ты всех сдала! Ты стукач! И не надо мне, блядь, тут затирать про Макса или еще кого! Не спихивай свои косяки на других!       – На других?! – тоже вспылила я. – На других? Серьезно? То есть я, значит, исчадие ада, а вы все тут невинные овечки, так? Лена! – вдруг обратилась я к Чухрай, и та аж подпрыгнула. – Я тебя сдала?       Девица, кажется, вообще не поняла моего вопроса, затупила – и я не стала ее дожидаться:       – Нет! Лену я не сдала. А знаешь почему? Потому что ее, блядь, там не было!       Не знаю, в какой момент я перешла грань, но, когда опомнилась, было уже поздно: все мои вещи одним рывком были сброшены со стола, а край парты протаранил сначала сцепленные руки, а потом долбанул по ребрам. Я рефлекторно попыталась отшатнуться, но ножки стула подо мной плохо ездили по линолеуму, так что я чуть не потеряла равновесие. А после замерла, морщась и шипя, в ужасно нелепой позе.       – Зубы мне тут не заговаривай, шкура, – процедила Алиска, крепко удерживая парту, чтоб я не смогла высвободиться. Глаза ее чуть ли не кровью налились, а сильная боль в ребрах оттягивала на себя все мое внимание – я не могла сориентироваться в ситуации. – Думаешь, сможешь всех заболтать и сухой из воды выйти? Как бы не так, Шилова. Твой персональный ад только начался.       – Что тут происходит? – гаркнула училка от самой входной двери.       Две злобные сучки тут же отпрянули от меня и парту не забыли отодвинуть. Я тут же крепко обняла себя руками, инстинктивно закрывая пострадавшее место.       – Вещи помогаем собрать, – как ни в чем не бывало отозвалась Ева. – Настя уронила.       По глазам училки я видела, что она им не верит, что все она прекрасно видела, но, конечно же, в подростковые разборки влезать не стала. Просто нацепила маску равнодушия и двинулась в сторону своего стола:       – Уберите все.       Алиска тем временем подняла с пола один лишь учебник и швырнула его мне на парту.       – Советую не расслабляться, – плюнула она напоследок.       – И оглядываться по сторонам, – вторила ей Ева, прежде чем удалиться восвояси.       Еще через секунду прозвенел звонок на урок, а я обессиленно сползла на пол и стала подбирать разбросанные вещи. Ужасно злилась на себя за то, что глаза щипало от подступивших слез, а руки предательски дрожали.       Но плакать я не собиралась. Не дождутся.       Просто больно очень.       Впрочем, уже через несколько секунд оказалось, что может быть еще больнее, но иначе: я подняла глаза и увидела Лизку. Та уже сидела на своем новом месте позади Ушаковой и смотрела на меня с совершенно нечитаемым выражением лица.       «Только не говори, Лизок, что пришла в класс до учителя, – взмолилась я про себя. – Пожалуйста. Никогда не признавайся мне в этом…»       Урок тем временем начался. Я сидела на своем месте и с ужасом наблюдала, как неумолимо растет моя зона отчуждения. Расширяется как вселенная. Границы ее растягиваются безмерно, а тела отдаляются друг от друга.       Отдаляются от меня.       Если уж Лизка, моя лучшая подруга, не нашла в себе сил прийти мне на выручку, или хотя бы утешить, то обо всех остальных даже думать было нелепо. Ладно она, ее я обидела, но что насчет других одноклассников? Тех, кого скандал не коснулся. Они-то могли вставить пять копеек неодобрения тому, что только что произошло? Мало-мальское сострадание же должно присутствовать в человеке!       Или же нет. Все не так. Дело тут вовсе не в сострадании. Просто сложно найти смельчаков, кто выступит в одиночку против всенародного гнева. Никому ведь не хочется попасть в зону отчуждения к отщепенцу.       Теперь я воспринимала все по-другому. Если еще вчера мир будто черту провел между мной и всем остальным, что его наполняло, то сейчас я чувствовала себя в самом центре – не за прямой линией, не за изгородью, а посредине строго очерченного круга. Как обрисованный труп, как злобный дух, которого поймали в солевую ловушку. И не было в этом круге больше никого.       Мне вдруг стало нечем дышать, как при сильном приступе клаустрофобии.       Одна.       Совсем одна.       Воздуха мне. Воздуха!       И света…       Телефон на моей парте завибрировал входящим сообщением.       >> Проверка связи) Альфа один вызывает Птенца. Птенец, как обстановка в Гнезде?       Громкий, счастливый всхлип облегчения вырвался из моей груди сам собой, а на лицо выползла улыбка: кое-кто в моем круге все же остался.       << Сплошные курицы в этом гнезде, Альфа один.       >> Не клюются?       << А если будут, ощипаешь их?)       >> Я женщин не бью)) Но могу подставить им свой бок вместо твоего, если понадобится.       >> Все точно нормально?       << Просто будь рядом – и я обязательно со всем справлюсь.       >> Тут можешь не сомневаться, Птенец😉 Я весь твой)       Вся последующая неделя прошла примерно в том же режиме. Илья больше не заявлялся к моему подъезду, но каждый день встречал с трамвая, бдительно охранял на каждой перемене и провожал до остановки в конце учебного дня. На уроках я все так же сидела одна и постоянно выхватывала в свой адрес насмешки и дурацкие комментарии, но переносила их стойко – знание, что даже самые злые слова ни за что не перейдут к делу, позволило освоиться мне в новой обстановке быстрее.       Разумеется, совсем без конфликтов не обошлось. Тот самый одиннадцатиклассник, что встретил нас с Ильей в первый день, все же рискнул подобраться ко мне поближе, но быстро был поставлен на место. Илья чуть не сцепился с ним, и драки удалось избежать только благодаря Антипенко и Зауру, которые растащили парней по разным сторонам. Егор потом отдельно, громко и чуть ли не с пеной у рта, предъявлял Илье за то, что тот до сих пор путается с настолько конченой гадиной, как я, но тоже получил от ворот поворот. В конце концов плюнув, Антипенко пообещал Илье, что тот еще пожалеет о своем решении.       Я видела, что Илье плохо, но, к сожалению, ничего не могла поделать – только прилежнее соблюдать указания и жарче целовать.       Как бы то ни было, остальные, очевидно, осознали, что даже если попробуют пойти наперерез моему защитнику, то за него впрягутся другие люди, его друзья. И все это постепенно выстраивало вокруг меня непроницаемую стену, превращало мою зону отчуждения в настоящую крепость, с высоты которой я взирала на бессильно скалящуюся толпу и даже начинала чувствовать себя увереннее и лучше. А еще вполне представляла себе сценарий, при котором нынешняя ситуация продлится до самого выпуска – и не имела ничего против такого расклада.       Мне действительно казалось, что я со всем справилась, теперь полностью контролирую происходящее и, можно сказать, вышла сухой из воды.       Но самообман мой продлился недолго.       Однажды Илья не встретил меня с трамвая. А после, уже войдя в темень зимнего утра, стужей пощипывающего щеки, я обнаружила сообщение в телеге.       >> Насть, прости, планы внезапно изменились. Встретимся в школе.       Эти слова будто бы приморозили меня к месту. Что значит, изменились планы? Тем более внезапно. Это слово вообще с Ильей в одном предложении сосуществовать не могло! А если именно сейчас со мной что-нибудь случится? Илья же прекрасно знал, что без него меня не окружала защитная аура безгрешного паладина, без него я… Он же обещал! Обещал быть рядом, прикрывать и оберегать от всех бед! Какого черта?       До школы я добралась короткими перебежками, стараясь особо не смотреть по сторонам, чтобы не дай бог не столкнуться с кем-нибудь взглядом.       Боже, а что, если его вообще еще нет в школе? Вдруг дома что-то случилось, из-за чего пришлось задержаться? А вдруг он вообще сегодня не придет? Будет ли работать отлаженная система по инерции? И как долго?       Трясущимися руками я печатала ему сообщение на ходу, но отправить так и не успела. Ноги сами привели меня к кабинету, где у «а»-шек проходил первый урок – и там оказалось, что все мои тревоги были напрасны.       Илья стоял прямо возле кабинета и о чем-то разговаривал с Егором. И в этом бы не было ровным счетом ничего странного или навевающего подозрения, но… Не мог же он отменить нашу традиционную встречу ради простого разговора с приятелем?       Сердце на секунду сжалось в смутной тревоге, а потом погнало по венам адреналин, и я замерла на полпути, не зная, что делать дальше.       Егор заметил меня первым, и его лицо мгновенно ожесточилось, приняв уже знакомое мне выражение с трудом подавляемой ненависти: так он смотрел на меня в ту ночь, когда заставил его поцеловать. Или в рекреации, когда я шантажом вынудила его участвовать в активе. Боже, он ведь не мог проболтаться? В отместку за то, что я его сдала? Или чтобы ценой своей репутации наконец-то открыть глаза наивному другу и избавить его от «конченой гадины». Не мог же, правда?       С разделяющего нас расстояния я не слышала его слов, но по губам прочитала что-то вроде: «Вон приперлась», – после чего рыжий кивнул в мою сторону. Илья обернулся.       «Что он тебе наговорил, любимый? Что-то плохое обо мне? Не слушай! Не слушай его! Ты же никогда его не слушал».       Я сделала еще один робкий шаг в их сторону, но Илья вдруг покачал головой, словно запрещая мне приближаться.       «Нет…»       У меня не отложилось в памяти, как я вернулась в класс – и как начался урок. Я ни слова не слышала из того, что говорила учительница, и, спроси она меня, наверное, даже не назвала бы сегодняшнюю тему.       О чем они говорили? Почему Илья не захотел даже обнять меня в качестве приветствия? Почему не встретил с трамвая? Что такого там вещал ему рыжий – и почему я была так уверена, что говорили они именно обо мне?       С одной стороны, если бы Егор хотел меня сдать, то сделал бы это сразу, так? Зачем ему выжидать неделю и действовать только сейчас? В этом же… не было смысла! Ну а с другой стороны, если дело не во мне, то почему они не смогли обсудить это все в любое другое время? И почему Илья не дал мне подойти к ним?       Мысли мои бегали по кругу свихнувшейся каруселью, и к концу урока я поняла, что не выдержу больше ни минуты этой неизвестности.       << Встретимся на этой перемене?       Ответил парень быстро, но вот само его сообщение ничуточки меня не приободрило:       >> Да. Нужно кое-что обсудить.       Даже так? Ну что ж, теперь сомневаться точно не приходилось: этот рыжий урод точно что-то про меня наплел.       Сука, сука, сука. И вот после этого они еще меня называют стукачкой!       Я выскочила из кабинета через секунду после звонка и опрометью помчалась на наше место – подоконник в самом дальнем конце коридора, где народ ходил реже всего – и принялась дожидаться Илью. Сердце билось в унисон нервному перестуку моих каблуков о паркет. Парень явился еще через минуту.       – Илья! – воскликнула я, вытянувшись по струнке.       – Привет. – Он выглядел задумчивым – пожалуй, даже обеспокоенным.       – Что… О чем ты… – Я прочистила горло. – Слушай, если Егор тебе что-то сказал обо мне, то…       – Егор? – удивленно поднял брови тот. – При чем тут он?       – Я видела… В смысле… Вы же обо мне говорили, да?       – Да, но… – Парень чуть поморщился. – Слушай, не лезь в это, я сам разберусь, ладно? Ты же знаешь, ребята не в восторге от моего выбора и… всего, что происходит. – Он абстрактно повел рукой.       – Знаю, – кивнула я, ощущая какую-то мучительную потребность вытянуть из него подробности состоявшегося разговора. – Поэтому и переживаю. Они… вдруг они попытаются нас рассорить или…       – Эй-эй. – Илья поймал мое лицо. – Все нормально, малыш. Никто нас не рассорит. Егор просто… кажется, потерял веру в то, что я приду в себя или типа того. Настоял на встрече до уроков, утверждал, что это дико важно, но по факту городил всякую чушь. – Он вдруг смешливо наморщил нос. – Представляешь, он считает, что ты меня приворожила. Бред же?       И мне бы сейчас, наверное, стоило возмутиться или хотя бы посмеяться, но, если честно, я уже слишком устала от самых невероятных слухов и свидетельств, наполнивших школу за последнюю неделю.       – Но о чем же тогда ты хотел поговорить?       Илья снова посуровел и тяжело вздохнул.       – О сборах, малыш. Тренер написал вот буквально полчаса назад и сообщил, вообще-то, великолепные новости, но в свете всего того, что происходит… Короче, мне придется уехать на неделю. Отказаться никак не могу – это слишком охрененный шанс, ты же понимаешь?       Я не слышала, что он говорил дальше. Глаза мои застила темнота.